электронная
270
печатная A5
486
16+
Дарсонваль

Бесплатный фрагмент - Дарсонваль

Объем:
316 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-6406-6
электронная
от 270
печатная A5
от 486

РАССКАЗЫ

МАЙКИНА ИГРА

Майка стояла перед зеркалом и наскоро прихорашивалась. Потро­гала пальцами ресницы, провела по губам карандашом помады, повер­тела головой туда-сюда, одернула платьице, чтобы в разрезе чуть-чуть была видна ложбинка груди — это нынче модно.

В окно, сквозь бутоны цветущей гортензии, Майка видела часть двора. Обернув газетой дужки двух ржавых гирь, Игорь Иванович пружи­нисто, без особых усилий выжимал их поочередно — левой, правой. Он был в новом тренировочном костюме, с обнаженными по локоть в меру загорелыми руками. Пышные волосы прихотливо спадали сзади до самого ворота.

Со вчерашнего вечера, когда Игорь Иванович вместе с Семаковыми приехал из города, занимает он Майкино воображение. Ей нравится видеть в нем будущего мужа, представлять, как поедут они в город на пригородном поезде из трех вагонов и что она будет говорить знакомым, до смерти любопытным проводницам.

Нет, Майка не легкомысленна. А воображать каждого, чуть понра­вившегося, мужчину своим мужем — стало ее любимой игрой, малень­кой, безобидной тайной. Поначалу она себя совестила, но совладать с капризом не могла. И успокоилась.

Майка выбежала во двор. Озабоченная, будто бы спеша, прошмыг­нула мимо Игоря Ивановича в огород. «Даже не глянул. Ишь, ка­кой», — мелькнуло у нее.

Игорь Иванович между тем солидно говорил хозяину:

— Ты нынче, Яков Кузьмич, сам-то гужи не рви. И тебе с Милитиной Федоровной отдохнуть надобно. Нас эвон какой колхоз. Накосим вам на зимушку за милу душу. Не перестояла трава-то?

— В самый раз, — немногословно ответил Яков Кузьмич под стук молотка, которым отбивал литовку.

У Игоря Ивановича легко на душе. Он ощущает свое сильное, мо­лодое тело так же реально, как вот эти податливые гири. Он чувствует, что стосковался по мускульной мужской работе. Ему хочется сразу стать здесь своим. Он знает, что сумеет это, что у него получится.

Мальчишкой-школьником Игорь Иванович бывал на безымянном полустанке о трех домишках, у давних знакомых отца — бывшего же­лезнодорожника Якова Кузьмича и его жены Милитины Федоровны. Даже брал в руки литовку и косить пробовал. Тогда это было почти баловством, и ничего путного у него не получилось. Но сейчас он уже не тот пацаненок. Литые бицепсы, тренированное тело. Все, несомненно, будет по-иному.

Игорь Иванович подумал так и тут же с досадой поймал себя на том, что все-таки чуть-чуть бодрится. А до конца распахнуться, почув­ствовать себя раскованно что-то ему мешает. Не этот ли чуть слышный говорок под навесом? Там Семаковы ладят новые слеги — копны но­сить. Отец и сын, они не лицами, а чем-то другим похожи друг на друга. То ли своими кирзовыми сапогами, то ли неспешными движениями и почти молчаливым, с полунамека, согласием.

— Погоди, отец, дай я держаки пошлифую, чтобы мозолей не на­делали.

— А добро. Мне вон на середке сучок не нравится. Ну, как не выдюжит?

— О чем разговор. Запасную слегу ошкурим. Делов-то.

— Я тоже думаю. Подбери-ка поровней жердину.

До конца разобраться в своих ощущениях Игорь Иванович не успел, потому что мимо опять суетливо пробежала Майка и скрылась за калиткой. Игорь Иванович едва помнил ее, застенчивую девчонку без особых примет. А вот поди же ты! Выросла, похорошела, даже заму­жем, говорят, успела побывать.

А за калиткой, куда убежала Майка, у палисадника, окруженного почти вровень с забором ядреной крапивой, стояли две женщины. Пол­ная — соседка — с усмешливым любопытством наблюдала за Игорем Ивановичем и одновременно кивала головой, внимая торопливому шепоту хозяйки дома — худенькой Милитины Федоровны.

— Ноне у вас людей богато, в два дни управитесь.

— И не говори, милая. Эка артель привалила, — отвечала доволь­ная Милитина Федоровна. — Семаков-от Григорий Петрович почитай кажин год, спасибо ему, из города наезжает. Мы с ним с молодых лет дружимся. Николай его тоже: как в отпуск — так к нам. То с женой да с дочкой, то один.

— А это кто, молодой-от? — спросила соседка.

— Да Игорь Иванович — сынок Ивана Матвеича, что в третьем годе помер. Я тебе сказывала. Они с Семаковыми в городе соседи.

Милитина Федоровна чуть помолчала и продолжала шепотом:

— Образованный. Институт покончил учительский. Два года где-то, в Казани ли, в Рязани ли, отрабатывал, а ноне домой возвернулся.

— Гляди ты! Отец-от не дожил до этакой радости. Вот посмотрел бы, полюбовался. Сам-от, знать-то, робил все, не до учебы было.

— И-и, какое там! С фронту калекой возвернулся, а без его жену схоронили. Другую взял. А уж сыну-то как обрадовался! Робил, с за­воду не выходил. Вот, говорил, школу покончит, в институт отдам!

— Косить-то умеет ли? — с улыбкой кивнула соседка в сторону Игоря Ивановича.

— Да где поди-ка! Пособит маленько — и ладно.

— Ну с богом вам, — торопливо махнула рукой соседка, увидев, что мужчины выходят со двора.

Покос у Якова Кузьмича был рядом с домом. Начинаясь от печаль­ных береговых ракит густым разнотравьем, огибал обнесенные жердями картофельные грядки, стайкой беспечных тонконогих лютиков взбегал на береговой угор, а уж тут раздольными зелеными волнами катился на ветру до самой железнодорожной насыпи. Там десятка два моло­деньких осинок, трепетно приподняв свои зеленые подолы, купали ноги в росной прохладе травы. А сквозь их листву видно было, как плавит­ся знойным маревом слепящая полоса рельсов на близком горизонте. — Припозднились мы нынче, а, Яков Кузьмич? — огласил луг своим звонким фальцетом Семаков-старший. — По росе бы надо выходить.

— Не печалься, куманек, впереди еще денек, — голосисто отозва­лась Милитина Федоровна.

Солнце и впрямь уже щедро расплескалось по реке, а в листве ста­рой ивы вовсю гудели невидимые пчелы.

И вот на заливном лугу, в густой, еще не высохшей траве, обозна­чился первый ровный и аккуратный прокос.

За Семаковым-старшим размашисто пошел Николай. Его движения молодо раскованны, плавны и легки. Густым, богатым валком легла слева от него трава, а сзади осталась ровно и чисто подстриженная до­рожка, как раз посередине обозначенная двумя стежками росных сле­дов.

Третьим встал Яков Кузьмич. Игорю Ивановичу и Майке места на берегу не осталось. Им предстояло начинать на угоре, от жердяной изгороди, где Милитина Федоровна поставила вместительный бидончик с ледяным погребковым квасом.

Игорь Иванович начал было решительно махать литовкой. Но сразу понял, что работа это не простая и одними мускулами ее не возьмешь. Стараясь захватывать, как Николай, широко и наотмашь, он или сре­зал только половину травы, оставляя высокую неаккуратную стерню, или неожиданно засаживал конец литовки глубоко в землю. Мечту о широком полукруглом прокосе пришлось оставить. Прошло не больше получаса, а тело под спортивным костюмом от напряжения покрылось липким потом, в руках почувствовалась предательская слабость, а пе­ред глазами замельтешили темные пятна.

Игорь Иванович остановился. Сзади него на два — три метра до изгороди тянулась неровная дорожка влажной спутанной стерни и клочков травы. Она катастрофически сужалась, образуя уродливый полупрокос.

Все вокруг стало бесцветным. Хотелось упасть ничком в мокрую стерню и закрыть глаза.

Подошла Майка, протянула влажный и холодный бидончик с квасом.

— Надели бы рубаху вместо свитера. Не слушаетесь все, форсите.

Игорь Иванович сделал несколько жадных глотков, слыша, как про­тивно и неостановимо стучат о край бидона зубы. И сразу все краски вернулись окружающему миру.

Он стянул спортивный свитер, оставшись в майке, вытер им лицо и улыбнулся, как бы говоря: «Давненько же не брал я в руки литовку».

Про себя Игорь Иванович сразу решил, что спешить не будет. Если так надрываться, то и одного раза до насыпи не дойдешь. Косарь из него, видимо, никудышный. Кесарю — кесарево. Дернуло за язык тре­паться во дворе и играть мускулами. Ну да что сейчас переживать. Будет у Якова сено. Вон Семаковы какими комбайнами идут. Любо-дорого. «А ну-ка их в десятый „Б“ на сорок пять минут?!» — как бы за что-то в отместку подумал вдруг Игорь Иванович, и кошмарные, пере­житые только что минуты тотчас отодвинулись, забылись.

Вспоминать начало учительской практики было приятно. Особенно первый урок в десятом.

… — Здравствуйте. Видит бог, как все устроено в этом мире: давно ли я сам сидел вот здесь, на вашем месте. — Игорь Иванович подходит ко второй у окна парте и слегка касается рукой плеча русоволосой де­вушки. — Конечно, не всегда на этой. Была и у меня галерка, где мы с приятелями на уроках литературы, усомнившись в законе Бойля-Мариотта, решили сами изобрести этот очаровательный велосипед.

Игорь Иванович сделал паузу. В чем суть закона Бойля-Мариотта, он помнил смутно, но с удовлетворением отметил, что класс заинтри­гован.

— А потом… — Игорь Иванович оставил плечо русоволосой ученицы и подошел к окну. —

Тихонько движется мой конь

По вешним заводям лугов,

И в этих заводях огонь

Весенних светит облаков

И освежительный туман

Встает с оттаявших полей.

Заря, и счастье, и обман —

Как сладки вы душе моей.

Упоительный, нестареющий Фет! Его стихи пахнут! Вы чувствуете аромат?

И освежительный туман

Встает с оттаявших полей…

Ведь чувствуете?

И снова оказался он у второй парты, и опять его чуткие пальцы коснулись волос на плече…

Класс затих. Прошла почти минута, когда Игорь Иванович, отведя рассеянный взгляд от окна, вдруг смущенно улыбнулся:

— Ах да, извините, пожалуйста. Мы ведь и не познакомились еще. Меня зовут Игорь Иванович. Я у вас буду вести литературу…

Таким был первый урок. И похожими на него были остальные. У него получалось все: и неожиданные будто бы порывы поэтического чувства, и вовремя, но как бы невзначай, брошенная шутка, и увлека­тельный рассказ с интригующими подробностями чьей-либо биографии, которые всегда с такой готовностью выкладывает его память. Приятно было чувствовать себя как бы вне возраста — юным, как они, и в то же время ненавязчиво мудрым… И еще невыразимо приятно было смот­реть на себя со второй у окна парты восторженными глазами русоволо­сой Нади Переваловой…

Кесарю — кесарево…

Игорь Иванович косил теперь не спеша, но старательно. Много не захватывал, широко не замахивался. Оказывается, если не отрывать пятку литовки от земли и слегка приподнимать носок, — косить будет куда легче и стерни почти не остается. Даже прошлогодний жухлый осиновый лист весь на виду. Нет, правда, того красивого замаха, ши­рокого, как улица, прокоса, но вон и Маечка вроде как не рвется в передовики. Легко идет, ровненько, но соседа обгонять не спешит. Вот и отличненько. Косить-то еще во-он сколько. Семьдесят семь потов сойдет.

Майке действительно не хотелось торопиться.

Она любила страдовать. Так же, впрочем, как ходить за коровой, раненько утром мыть полы в доме или полоскать на речке белье. Все это делала она не надсадно, а как песню пела — у каждой свой мотив, свое течение. Одно только требовалось Майке, чтобы не в тягость была работа, — было бы о чем мечтать.

В жизни все не так ладно получалось. Сиротой Майка осталась рано. Кормилась и росла, училась до восьмого — все будто в долг бра­ла. Нет, ни молчаливый Яков Кузьмич, ни хлопотливая Милитина Фе­доровна не попрекали ее куском, но и дочкой не назвали ни разу. Слов­но бы некогда им было приголубить ее, приласкать. То, глядишь, коро­ва отелилась, большая вода пришла, овца ногу покалечила, а там и страдовать пора… Бесконёчная крестьянская круговерть.

Майка рано вышла замуж. Повадился один шофер из города. Зимой за сеном едет — заглянет. Летом со спиннингом на выходной прика­тит — у них остановится. Так и познакомились. Уехала Майка к мужу в город, поступила на завод. Любила ли она Виктора? Кто знает… Жалела больше — пил он. И такой был беспомощный, даже в пьяном гневе своем, когда над ней куражился. И казалось Майке в такие ми­нуты, что эта ее жизнь и есть тот долг, который она кому-то отдать должна…

И терпела Майка, и жалела, и голосила потом над гробом мужа своего: Виктор погиб в случайной пьяной драке. Жизнь Майку не бало­вала. Зато всегда была у нее мечта. То о подруге единственной на всю жизнь, то о ребенке — капризном и непоседливом мальчугане. А сейчас вот думалось-мечталось ей об Игоре Ивановиче…

И хорошо было косить податливую влажную траву, видеть перед собой молодого, сильного, но неуклюжего в крестьянской работе чело­века, слегка сбивать шаг, чтобы не задеть литовкой ненароком, и дать почувствовать его мужское превосходство.

— Во идут! — сказал, остановившись, Игорь Иванович. — Особен­но Семаковы. А Колька, Колька! И где он так насобачился?

— Так он же, как приедет, у нас околачивается. Вместе с отцом, — обрадовавшись разговору, тотчас отозвалась Майка. — То переметы ставят, то лодку смолят. А уж как покос — без них не страдуём. Вот и наловчился. Да и ничего особенного. Вы два-три раза покосите, так же будете.

Игорь Иванович не спеша вдавил в землю рукоятку литовки, достал брусок и начал неловко водить им по лезвию.

— Оботрите сперва литовку-то, — посоветовала Майка.

— И верно, — вспомнил Игорь Иванович. Подхватил пучок скошен­ной травы и, обхватив им лезвие, вытер.

Точить он старался небрежно, как заправский косарь, но металли­ческий звон почему-то резко обрывался, не складываясь в знакомую Майке мелодию сенокосного утра. «Наверно, боится руку порезать», — невольно подумала она.

— Нет, а мне Семаковы интересны, — уловив в Майкиных словах пренебрежение, начал Игорь Иванович. — Сколько их знаю и все удив­ляюсь. Даже не так надо сказать: восхищаюсь ими.

— А чего ими восхищаться-то? Люди как люди. Григорий Петрович всю жизнь в одной гимнастерке прожил. А Колька, говорят, в Куйбы­шеве дворником работает. Эка невидаль. Мне так по душе красивые люди, необычные. Ну как… — Майка слегка запнулась. — У нас в горо­де сосед был, артист драмтеатра. Зимой ходил без шапки. На работу утром идет, обязательно нам позвонит: «Доброе утро, Маечка. Если ко мне друзья нагрянут, скажите им, чтобы двери не ломали — ключ под половичком».

Она оперлась подбородком о черенок литовки. Пепельные пряди вы­бились из-под платка. И лицо стало таким отрешенным, по-детски наивным, что Игорь Иванович ахнул про себя: «Вот так русалочка! Подойди, поцелуй — и не заметит: ветерок налетел — и все».

Заостренная бруском коса пошла легко, хотя набравшее высоту июльское солнце уже выпило с травы почти всю росу. Над лугом, то тут, то там убранном желтым ситцем лютиков, уже завязывался аромат сохнущих трав. На несколько прерывистых мгновений повис в воздухе тугой, вибрирующий гуд шмеля. Из запаха трав и звука крыл шмелиных, из жаркого марева над рельсами родился неповторимый июльский полдень.

Игорь Иванович косил все так же неспешно, сохраняя силы, регу­лируя дыхание. Литовка стала послушнее в руках, хотя прокос по- прежнему был вполовину уже соседнего.

Но это теперь совсем не задевало его. Чуткая интуиция вдруг под­сказала, что открытая им русалочка глухого полустанка тянется к нему, как бабочка на пламя, ждет чего-то необычного и вся — внимание. Это было уже интересно. Значит, он нужен здесь не только как рабо­чая сила. Майка — прилежная и восторженная слушательница. Сель­ский вариант Нади Переваловой.

Все обретало иной смысл и значение: и начатый так неудачно день, и все более послушная рукам литовка, и знойный полдень, обещающий близкий отдых у воды в тени ракит.

Семаковы и Яков Кузьмич закругляли уже у насыпи свои первые прокосы, и оттуда доносился звонкий фальцет Григория Петровича. Его голос в знойном воздухе удивительно напоминал пение жаворонка.

— Ну как литовочка — бойко ходит? — еще издали заговорил Семаков-старший.

Он шел, маленький, плотный, в стоптанных кирзовых сапогах. Гим­настерка навыпуск, а ремень висит на плече. В одной руке литовка, в другой кепчонка. Знойный воздух шевелит редкие волосы.

— А, погоди, отдохни. Пускай еще порастет. И где это у тебя, Мили- тинушка Федоровна, квасок припасен? — начал он звонкоголосую пере­кличку. И хозяйка тотчас отозвалась частушечным речитативом:

— Хочу квасу — нету спасу. Ай нет покрепче ли чего?

Отдыхать наладились у жердяной изгороди. От реки слегка тя­нуло влагой. Солнце почти не пробивалось сквозь неподвижную лист­ву ракит.

Черенком литовки Майка разбросала у изгороди валок свежей ко­шенины и улеглась. Игорь Иванович полулежал, прислонившись к тол­стой осиновой жердине. Остальные расположились поодаль.

— Вот ты говоришь, в гимнастерке всю жизнь, — продолжил Игорь Иванович начатый на прокосе разговор. — Думаешь, Семаков на ко­стюм не заработал. Нет, Маечка, это сложнее все. У него, я знаю, на­град не густо- — всю войну при каком-то фронтовом обозе. Но мы себе и представить не можем, что такое фронтовой обоз. Это адская работа и собачья жизнь. Каждую минуту у передовой на подхвате. Ни сна, ни покоя. Разбиваешься в лепешку, а тебя еще и подначивают: «Спите, обозники, „мухи“-то до вас не долетают. Ну, воюйте, воюйте». Какую надо силу иметь, чтобы вот так все пять лет. Честно. С полной отдачей. Семаков уверен, что фашиста наш народ одолел работой, вот таким нечеловеческим, немыслимым трудом. И не только фашиста. Семаков и в себе самом что-то преодолел. Раз и навсегда. Преодолел и утвердил­ся в жизни…

Игорь Иванович вдруг замолчал. Он узнал вокруг себя знакомую, как в классе, тишину. Он видел, как бесшумно качаются, лениво метут по небу ветки ивы, как порхают птицы в ее листве. А звуков не было слышно. И еще он почувствовал, что говорит и думает уже не о Сема­кове, а о себе самом… Это, Маечка, каждому нужно — самоутвердиться. Да не у каж­дого выходит… А гимнастерка — что… Метка времени. Время на людях свои метки оставляет. Иной смахнет щелчком, как пылинку. А другому больно сковырнуть. Сковырнет — дырка будет. Лучше, что ли?

— Интересно как вы говорите! — с тихим восторгом сказала Май­ка. — Про Григория Петровича такого и не подумаешь. Добрый ведь вы…

Вместе с ее голосом Игорь Иванович услышал другие звуки и, не открывая глаз, почувствовал на себе Майкин взгляд. «Русалочка», — снова подумал он.

— А работа… Ну и что? — бойко продолжала Майка. — Все ведь работают — вы, мама, артист — наш сосед… Раз надо… А вот бывает, работают люди впустую, ни за чем. Никто не просит, не заставляет. Вот я чего не понимаю. Вон Григорий Петрович. Как к нам приедет вечером, так сразу за перемет. Крючья точит, поводки меняет, наживку выдумывает. До полуночи на реке пропадает — перемет ставит. Придёт мокрый весь, на ногах не стоит. Утром чуть свет — опять на реке. А домой что везет? Слезы! Трех пескарей да одного ерша. Кошке на уху. Пацаны вон на удочку подъязков да щурят таскают, а он поме­шался на своем перемете.

— Так я же и говорю, Маечка! Для Семакова работа — не только хлеб, деньги, крыша над головой. Она для него — вся жизнь. Пони­маешь?

Майка не понимала. Не хотела понимать. Она не могла оторвать глаз от Игоря Ивановича. Как на цветок смотрела. Лежит он — голо­ва на жердинке, глаза прикрыты. Чуть заметный ровный загар лица оттеняют темные, нежными волнами волосы. Такие лица Майка виде­ла под стеклом в городском фотоателье. «Не его ли снимали? — поду­мала. — Наверно, его». И переполнилась восторгом. И так легко было Майке, так хотелось продолжать свою игру дальше…

Вот идут они с Игорем Ивановичем по городской улице. Под ручку идут — честь по чести. Улица в воскресный день полна народу. Девчо­нок, женщин — как маков у них на огороде. И ни одна мимо без любо­пытства пройти не может. Кто украдкой, будто невзначай, а кто откры­то на них глазеют. А Игорь Иванович что-то ей говорит — умное, весе­лое. Она хохочет, заливается. И вдруг — знакомое лицо. Люська Попо­ва, нормировщица из литейного. Увидела, глаза распахнула и ротик буквой «о». «Ой, Люся! — говорит Майка. — Вот так встреча! Вы не знакомы? Это Игорь Ива… Это Игорь — мой муж…»

Майка представила себе Люськино лицо и прыснула. И увидела, как дрогнули у Игоря Ивановича ресницы, и голос его услышала.

— Вот ты про перемет говоришь, а я тебе расскажу про туески…

Семаков мастер выделывать из бересты всякие посудины. У не­го дома в чулане целый музей берестяной: пайвы, корзины разных фа­сонов, ведра берестяные, кружки, черпаки. Но лучше всего прочего выходили у Семакова туеса. Соседи, бывало, просят: «Сплети, Петро­вич, пайву». А он руками замашет и хитро так: «А не мастак я на пай­вы. Куда мне — пайвы плести. Вот если туесок…» — сам весь улыба­ется, светится. Но туески нынче не в ходу. Кому они нужны в хозяйст­ве? Никто Семакову туеса не заказывал.

Но однажды пришел к нему нарочный с завода, где Семаков до пенсии жестянщиком работал, и срочно потребовал его в профсоюзный комитет. На завод чехословацкая делегация приехала.

Зашла речь о сувенирах, а кто-то возьми да и вспомни про семаковские туески…

Отобрал он дюжину готовых в чулане и отнес на завод. Вручали их на встрече гостей в заводском Дворце культуры. Председатель пожал главе делегации руку и говорит:

— Пусть этот туесок всегда будет наполненным и крепким, как наша с вами дружба!

— А вдруг он протекает? — лукаво спросил гость.

— А это мы сейчас у хозяина спросим. Григорий Петрович, пояс­ни, — обратился председатель в притихший зал.

— Не потечет, однако, — тонко донеслось из задних рядов.

— Ни одной капли? — изумился чех.

— На спор хотите? — звонкоголосо и озорно отозвался Семаков.

После торжества толпа повалила в буфет. Купили две бутылки шампанского, пустили пробки в потолок и опрокинули обе бутылки разом в туесок. До краев наполнилась посудина. Минут пятнадцать держали ее на весу. Ни одной капли не упало из семаковского туеска. Хозяин похаживал в тесном кругу, неизменную застиранную гимна­стерку одергивал и подмигивал всем заразительно.

— А не потечет. Пусть хоть час ждет, не потечет.

Был в этот миг на его улице праздник…

— Вот что значит для Семакова работа, — закончил рассказ Игорь Иванович. — Что бы он без нее? Маленький, невидный, с бабьим го­лоском? А в работе он — Семаков!

Игорь Иванович полулежал с закрытыми глазами и вновь представ­лял себя в классе — уверенного, красивого, энергичного. Класс послу­шен ему, каждой интонации его голоса — ведь он так любит и умеет говорить, чувствовать нюансы настроения. Вот заметил — поскучнели, то тут, то там посторонние шепотки, шорох. У него как реле какое срабатывает — тотчас откуда ни возьмись шутка-прибаутка, случай озорной. И все к месту. А развеселятся очень, появляются сами по себе у него в голосе лирические тона, вспоминается строка какого-то сти­хотворения, казалось, совсем забытого, прочитанного по диагонали в читалке на первом курсе. И такой она прозвучит свежей, первозданной, будто он сам ее только что сочинил, как импровизатор.

У него вроде и нет любимого поэта, а если есть, то это последний, кого довелось прочитать. Но заставить слушать он сумеет и будет де­лать это искренне, вдохновенно, почти без фальши, так, что у самого на секунду повлажнеют глаза и застрянет крутой комок в горле…

И никогда не забывает он смотреть на себя со стороны, ну хотя бы со второй у окна парты, где сейчас, когда он говорит о Семакове, сидит уже не Надя Пёревалова, а Маечка — ее сельский вариант. И не сидит, а лежит, опершись ладонями на подбородок. И ждет его голоса, и смотрит на него.

Игорь Иванович чуть глянул из-под ресниц на Майку — так ли все? Так! Его взгляд, скользнув по лицу и волосам, задержался на вырезе легкого платьица, и он мечтательно, как в полусне, подумал, что будет еще сегодня прохладный июльский вечер, пустынный берег реки с за­гадочными шатрами ракит у воды и собранное в копны, хранящее в себе полуденное тепло, свежее сено…

— Подъем, молодежь! — раздался по берегу ликующий фальцет Семакова-старшего.

Берег ожил. Гуще загудели тугими стрелами пчелы в листве. Сле­телись на голоса суетливые воробьишки. Запела коса под наждаком Якова Кузьмича. Плескался у воды Николай, сгоняя с себя минутную дремоту.

Игорь Иванович тоже направился к реке. У края жердяной изгороди, что ступила прямо в илистое дно, расположились рыбаки — отец с сынишкой. Мальчонка лет десяти торопливо размотал и забросил удочки, а отец не спеша вытащил из рюкзака надувную лодку и во­зился с ней, гнусавя что-то себе под нос.

Да скорей ты, папка, шевелись! На середке счас самый клев.

— Не мельтеши, — добродушно ворчал тот. — Вот перекусим ма­лость и — айда. Рыба, она, брат, по суху не ходит…

Игорь Иванович осторожно, чтобы не помешать рыбакам, зачерп­нул пригоршню воды, плеснул на лицо. Хотелось продлить минуты отдыха, а не возвращаться опять к литовке.

— А и хорош у тебя квасок, Милитинушка Федоровна. После такого кваску руки сами дело делают, — снова раскатился жаворонком голос Семакова-старшего. — А что, робятки, у нас с вами всего ничего оста­лось — начать да кончить.

— С божьей помощью начнем да хозяина качнем, — с готовностью отозвалась Милитина Федоровна.

Она вроде и отдохнуть не присела. Худенькая, маленькая, неза­метно, неброско ворошила и ворошила траву черенком литовки, пере­брасываясь парой-другой фраз, поддерживая разговор. Словно бы в этой частушечной перекличке и было ее отдохновение.

— Да уж придется качнуть, — солидно отозвался Николай, при­страиваясь с литовкой вслед за отцом.

Игорь Иванович подумал, что никогда у него с Николаем не было не то что дружеской, а даже приятельской близости. Росли по сосед­ству, в одном классе учились до седьмого. Не ссорились никогда, даже по мелочам. Просто разными были их миры. Встретятся, поздорова­ются, а говорить не о чем. Будто условились раз и навсегда: ты мое не задевай и я твое не буду. А вскоре и совсем разминулись их тропы. Однажды Колька неудачно упал, съезжая на лыжах с крутой горы, сломал ногу. Перелом оказался тяжелым, три месяца продержали парня в больнице, и пришлось ему остаться в седьмом на второй год. Потом отпросился у отца в «ремесло» (так попросту называли тогда профтехучилища), чтобы поближе быть к машинам. Десятилетку Нико­лай окончил, работая на заводе слесарем, когда Игорь Иванович уже готовился к защите диплома.

Вот и нынче встретились — словно на одних полатях спина к спине спали.

— Ну, здоро́во. Работать приехал?

— Да вот… А ты как?

— Нормально.

Игорь Иванович видит, как споро, размашисто, азартно идет впереди его Николай. Трава сухо позванивает под лезвием косы. Резко подламываются длинные стебли лютиков, тяжело и солидно ложатся поверх валка отцветшие метелки щавеля, беспорядочно сбивается в рыхлую охапку сочное разнотравье. Размеренно и круто ходят под рас­пущенной рубахой Колькины лопатки.

На сухой траве литовка тупится быстро, и Игорь Иванович даже рад этому. Майка тоже, как ему кажется, охотно и не спеша водит точилом по лезвию.

— Косить — что, — Игорь Иванович словно продолжает вслух свои мысли о Кольке. — Косить — дело практики. У Николая другое есть — азарт, нетерпение отцовское.

— Ну и скучный он. Слова сроду не выдавишь, — тотчас откликну­лась Майка. И только на мгновение, продолжая свою игру, представи­ла себя рядом с ним: «Нет, уж этот мне не украшение…»

— Ведь они как, Семаковы, живут? — не замечая Майкиных слов, продолжал Игорь Иванович. — Отец на Кольку никогда не кричал, ногами не топал. Если что нужно было делать, брал инструмент и делал у него на глазах. Дом рубил, печи клал, крыши крыл и… что там еще? Все сам, все молча. Но так делал — глядишь на него, и руки чешутся. Вот такая у Николая была школа, такой университет.

— Что же он в Куйбышеве-то дворником… Хорош университет.

— Хороший, Маечка. Там институт авиационный. В общежитие Кольку с женой и дочкой не пускают. А квартиру кто студенту даст? Вот и пошел в дворники. При домоуправлении комнатушку выделили. Утром метет, днем на лекциях, вечером за книгами. Жена-то ведь тоже учится. Думаешь, у него сейчас в голове — травы, травы, травы? У него интегралы в голове, чертежи всякие. Когда такое зерно в чело­века брошено, неважно кем — отцом, дядей, учителем, — тогда все впрок пойдет: и прописные истины, и кодекс, и наука любая, в том числе и покосная. Надо, чтобы все эти нитки на какой-то стержень наматывались…

Игорь Иванович неприятно поймал себя на том, что опять забыл про «класс» и говорит больше для себя, с каким-то внутренним отчая­нием. Впервые ли так? Может быть, только вслух впервые?

Появление на его горизонте отца и сына Семаковых всегда сеяло едва уловимую смуту в душе Игоря Ивановича. Он не терял красно­речия, уверенности в себе, нет. Но почему-то вблизи их постоянно дол­жен был эти качества в себе утверждать, словно бы кто-то на них покушался. Он все время боялся, что вот-вот проклюнется в нем, зая­вит о себе какая-то ущербность, неполноценность. И опасаясь этого, его сознание механически вырабатывало стойкое противоядие — вели­кодушие. Он не мог себе позволить даже перед самим собой в чем-то, пусть самом малом, упрекнуть Семаковых. Тут-то, чувствовал он, и произойдет катастрофа…

— Сколько вам лет, Игорь Иванович? — по-детски наивно спросила Майка.

Он увидел, что застоялись они, — белая рубаха Николая уже мет­рах в пятидесяти.

— Я, Маечка, без возраста, — задорно ответил Игорь Иванович. — Сколько дашь, на том и спасибо.

«Не говорит, — про себя улыбнулась Майка. — Вот чудак-чудачок. А мне и не больно надо. Я только так спросила — вдруг Люська Попова поинтересуется».

Она косила без устали и, казалось, одна могла одолеть весь этот огромный луг между береговыми ракитами и млеющим вдали маре­вом над рельсами. Ведь у нее была мечта! Она несла Майку безудерж­но, неостановимо. И была прекрасна…

Уже через год у них с Игорем Ивановичем будет сын. Поначалу капризный, болезненный, непослушный малышка. Непременно даже капризный и болезненный. Потому что какая невидаль вынянчить здо­рового? Это, скорее, на игру похоже. А она — сильная, выносливая, любящая мать. Она сама вырастит сына и здоровым, и послушным. Не все же ей быть на иждивении… Игорь Иванович будет только удив­ляться, откуда у нее, девчонки, такие способности, такая любовь… Как она все успевает и остается доброй, ласковой, красивой? «Откуда у тебя, — спросит он, — таланты такие?» — «Я их копила, — ответит она, — по капельке откладывала для тебя каждый день, всю жизнь…»

— Эй, баргузин, по-ошевеливай ва-ал, — раздалось на берегу не­естественно громко и фальшиво. Это изрядно уже подвыпивший рыбак, покачиваясь и увязая в иле, стаскивал в воду свою резиновую посудину.

— Сы-ынка, — с пьяной умильностью в голосе позвал он, — подай папке опарышей и удочки. Вот, добре! Вся она сейчас, рыбка, наша будет, — и затянул снова дурашливо на непонятный мотив: — А рыбаки-и ловили рыбу-у…

Косари остановились — кто выкурить папиросу, кто подточить ли­товку или приложиться к бидончику с квасом, накрытому от солнца пучком травы.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 486