электронная
280
16+
Cон

Бесплатный фрагмент - Cон

Объем:
120 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-5462-5

Ход в Зазеркалье — это мистическая колея, ведущая глубоко внутрь, а кажется что вовне, в другую Вселенную. В нее проваливаешься, не успевая даже на миг осознать происходящее и на всякий случай схватить хоть глоток воздуха, чтобы там осмотреться и принять новое своё местонахождение.

Сначала просто принять, двигаться, не разбирая дороги перед собой и не стремясь пока ничего осмысливать. Но между тем уже и не бросаясь срочно искать щель выхода, которая очевидно там же, где был вход. Пугающее очарование встреч с собой, своими притаившимися страхами и фобиями, вытесненными и застрявшими где-то на дне подсознания маленьким, спящим невротическим клубком, тревожит, бередит и даже ранит. Нужна перезагрузка. Не там, где движется обыденная реальность. А в этом замутненном, искривленном Зазеркалье, с его аллегориями и обнаженными нервами. Внутри себя.

Это параллельная драматургия сознания, текущая по своим правилам на фоне и в глубине прочтения текста. Вокруг него. Он обладает собственной языковой магией, заставляющей неотрывно цепляться за нить повествования. Аллюзия такая, как от просмотра длинной съемки распускающегося бутона, многократно ускоренной оператором до ожившего цветения. Это — о языке, слове, смысловой гамме чувствования. По ходу развертывания сюжета в драматургии появляются пружины, раскачивающие сознание от экзистенций к пронзительному опыту погружения в глубины любви — душевной и телесной, в их неразрывность. Эти сцены прописаны на такой высокой ноте истинного таинства между людьми, что если им суждено будет просочиться из Зазеркалья в реальный мир, то он засветится еще одним маяком. В этом тонусе ожидания автор книги оставляет читателя в конце первой её части. Надеемся, оставляет ненадолго.

Шлейф, ощутимый позади, после прочтения — художественно-терапевтический. Перезагрузка. Ясность, бодрость и ничем не измеряемая благодарность. Каждый читатель увидит в книге себя — самое лучшее, что нужно для познания. Текст для читателей умных и глубоких. Для тех, кто слышит шепот в глубине событий.

Музыковед, кандидат искусствоведения,

доцент, профессор кафедры теории музыки

Национальной музыкальной академии

Украины имени П. И. Чайковского Т. В. Филатова

Сон в руку

Что делает здесь сосед из моего детства? Помню его смутно и только потому, что однажды он, можно сказать, спас меня от падения в канализационный люк.

Кому-то зачем-то понадобилась тяжелая, металлическая крышка от него. А я была еще слишком мала, чтобы уверенно управлять тормозами нового двухколесного велосипеда. Кто знает, чем бы все это закончилось, не подоспей вовремя сосед.

Не помню его имени, да, кажется, и не знала никогда. Не слышала его голоса… Был тихим, неприметным человеком со странной татуировкой на внутренней стороне кисти. Не помню, чтобы он с кем-нибудь заговаривал в нашем дворе.

Сейчас он что-то говорит и даже помогает жестами его понять. Но я не слышу. Я ведь не знаю его голоса, хоть и изо всех сил стараюсь познакомиться с ним.

К тому же вклинивается навязчивый, как в старом, испорченном транзисторе, визгливый голос. Я узнаю его. Это Людкa из 15-й квартиры. И она здесь. Та самая, в сущности неплохая, сердечная девица, которую пенсионеры, дежурившие на лавке около дома, всегда провожали укоризненными взглядами. А те, что побойчее да позлобнее, и шалавой могли назвать.

Изнывающие от скуки старики всегда с какой-то плотоядной радостью оживлялись при виде очередного, обнимающего ee, ухажера. Для пожилых людей в восьмидесятых лавка была как галерка в театре. Настоящий из них мало кто посещал. Телевидение не баловало тогда сериалами, поэтому они создавали свои. Сплетничая и додумывая о жильцах то, чего не могли подсмотреть или подслушать.

А девушка будто и не замечала их неодобрения. И что интересно, не было это нарочито вызывающей, демонстративной позицией, показывающей всем средний палец. И не то чтобы ей совсем не было ни до кого никакого дела. Просто было в ней что-то такое, что дается, видимо, от рождения. Какая-то гостеприимность души, радушие ко всему живому. Такое можно встретить не часто и только у старших людей, которым повезло прожить интересную, полную жизнь. Повстречав такого человека, мы точно знаем определение тому, что он излучает, особым способом относясь к людям и к жизни в целом. Мы зовем это мудростью.

Но Людка… Откуда взяться мудрости у пэтэушницы двадцати с небольшим лет отроду? Для нее тройка в школе была той максимальной высотой, за которой зеленым светом облегчения мигал значок — переведена. И все же было в ней какое-то интуитивное понимание того, что не бывает абсолютно плохих людей — бывают несчастливые. И что жизнь неоднозначна и скоротечна. И что радоваться значительно приятней, чем тратить ее понапрасну на склоки. Видимо, это и раздражало особо ядовитых пенсионерок. Тех, кто и потаскухой обозвать мог, и плюнуть ей вслед — столько злобы и горечи в этом было, что, казалось, плевок на асфальте сейчас зашипит, как капля на раскаленном утюге. Похоже, молодая жизнелюбивая девушка невольно растравливала их старые раны непрожитой жизни, сочащиеся горечью одиночества, неразделенной любви, упущенных возможностей, вызывала зависть к тому, что и в их жизни могло бы быть что-то подобное, но не случилось…

Она все та же, какой я ее чащевсего видела. В безвкусном, ярко-малинового цвета платье. В колготках-сеточках, геометрический рисунок которых нарушался штопкой над левой пяткой. Заметен этотшов был только вредным теткам-соседкам, мне и моим подружкам. Маленьким ещедевочкам, но уже жадным к атрибутам взрослой и, как нам тогда казалось, настоящей женской жизни. Поклонников же девушки такие детали, похоже, малоинтересовали. Как правило, их взгляды растекались на пышном, слишком приветливооткрытом декольте. Cлучались и такие, что в глаза ей заглядывали. Интереснаяметаморфоза в тот момент пpoисхoдила с ней. Откровенный раскатистый смех, обычно вырывающийся лавиной из жизнелюбивой Людкиной груди, вдруг рассеивалсяна другие нотки. Чуть более низкие, мягкие, вкрадчивые, с правильновыдержанными паузами. Она была невероятно хороша в такие моменты. Жаль, чтосейчас не слышно ее чарующего смеха. Нет ни одного привычного Людкиногопоклонника. Диссонирует совсем пустая скамейка.

Одинокая женская фигура в пеcтpoм платье стоит лицом к окнам старой пятиэтажки и что-то громко выкрикивает кому-то невидимому. Я поднимаю глаза в том же направлении и всматриваюсь в окна, пытаясь понять — кому она кричит. Перебираю взглядом одно за другим поблескивающие на солнце окна. Есть что-то противоестественное в их одинаковости. Как будто высосана из них жизнь вместе с занавесками, шторами, геранью и распахнутыми форточками. После нескольких тщетных попыток увидеть хоть что-то появляется чувство, что отыскать в окнах признаки жизни — все равно что пытаться поймать взгляд слепого человека, всматриваясь в стекла его очков.

Вместе с пониманием этого растет раздражение на соседку, которая продолжает кричать в пустоту. Злит ее голос, дурацкая, не по сезону накинутая поверх платья теплая шерстяная кофта. Зачем-то на ней теплые, не по погоде ботинки. Стоп! А действительно, почему она так тепло одета? Ведь сейчас градусов 30, не меньше. А ей, похоже, вообще не жарко. В то время как я начинаю чувствовать себя муравьем под увеличительным стеклом мальчишек-садистов на солнце. Стоя так под прямым солнечным прицелом, я чувствую, как раздражение постепенно сменяется тревогой. «Ты только не паникуй, — уговариваю я себя. — Bсе дело в жаре. Она на тебя так действует». На секунду удается сдержать тревогу, но этого хватает только на глубокий вдох. Следом в голове загорается предупреждающая лампочка сирены: бежать, спасаться! Ноги, не дожидаясь команды сверху, несут меня к подъезду. Мой основной инстинкт включается раньше, чем я узнаю того, кого я никогда не видела, но чувствовала убегающей спиной всю его опасность. Не раз слышала его дыхание. Догоняющее, прилипающее к позвоночнику, ползущее вверх по затылку тысячами иголок. Съежившись в твердый ком, страх подполз к горлу. Хочется кричать, но мой рот издает звуков не больше, чем бьющаяся в агонии рыба.

ОH снова лишил меня голоса, хладнокровно обрезав провода сообщения с внешним миром.

Ноги не сдаются. Несут меня по знакомым ступенькам к родной квартире. Перескакивая последние две, оказываюсь на своем этаже. Hалетаю на дверь.

Заперта! Бешено колочу по старому дермантину руками и ногами. Задыхаясь, из последних сил нажимаю пальцем на кнопку дверного звонка, вложив в него все свое желание жить.

Пробуждение

Дверной звонок зазвучал мелодией будильника на телефоне. Я не сразу поняла, что проснулась. Сердце бежит, как после марафона, пижама вся пропиталась потом, одеяло беспорядочным комком сброшено на пол. Фух… Ну надо же такому присниться! Тело в облегчении обмякает, мышцы постепенно расслабляются. Я тяну на себя одеяло, начиная замерзать под влажной тканью пижамы. Какое-то время лежу, глядя в потолок в полной прострации. Так хочется зависнуть надолго в этой мысленной депривации, пока мозг перегружается после ночного кошмара. Но он загружается быстро, слишком быстро. То, что происходит потом, похоже на взрыв. В голове вспыхивает ярким светом мысль: она умерла! Беззвучными, быстрыми клубами ядовитой боли расползается по телу. Почему-то вспомнилась хроника Хиросимы и Нагасаки, которую я увидела впервые в бабушкином черно-белом телевизоре с испорченным звуком. Наблюдая тогда за беззвучной картиной смерти, я слышала доносившееся из кухни шипение оладьев на сковородке.

Не помню, чтобы я в тот момент испытывала сострадание к японцам. То ли была еще слишком мала, то ли уютный запах бабушкиных оладьев окружал меня невидимой пеленой безопасности. Пока бабушка была жива, это чувство всегда было со мной. Казалось, что так будет всегда. Но сегодня ровно девять дней, как ее нет. Смерть проткнула мой пуленепробиваемый вакуум легко и внезапно, как мыльный пузырь, оставив один на один с болью. Беспощадной, неумолимой… Я не знаю, как с ней справиться. Только сильнее сжимаюсь в калачик, как будто это поможет увернуться от ее ритмичных, в такт моему пульсу ударов. Бабушка больше не защитит, не прогонит обидчицу, не положит компресс на разгоряченный лоб, не помажет зеленкой содранные коленки. Не обуздает своим волшебным «тшшшш… все пройдет» любую проблему.

— Бабулечка, моя любимая, как же я тоскую по тебе, — шепчу, тихо поскуливая, как брошенный слепой щенок, оторванный от матери.

Слезы, ничем не сдерживаемые, заливают лицо, скатываются по вискам, попадая в уши. Затекают в полуоткрытый рот, заставляя пробовать вкус соленой горечи утраты.

Не знаю, сколько времени лежу так, пока слезы не заканчиваются и отчаяние сменяется опустошением. Медленно приподнимаясь, сажусь на кровати, привыкая к вертикальному положению. Автоматически шарю ногами по холодному полу, нащупывая тапочки. С трудом встаю и направляюсь в ванную. Холодная вода немного приводит в чувства. Надо бы что-то съесть, но единственное, что я сейчас могу в себя впихнуть — это чашка крепкого, горячего кофе. Заваривая его, успеваю перехватить булькающую жижу, прежде чем она зальет плиту. Горячая чашка приятно согревает пальцы. Медленными, ароматными глотками возвращаю себя к способности кое-как жить. Не выпуская чашки из рук, плетусь длинным коридором в свой кабинет. Надо попробовать поработать. Работа всегда мне помогала. Окунувшись в эскизы, я забывала про реальность и погружалась в свой собственный мир, в котором все жило по моим законам.

В тишине коридора я слышу только шарканье собственных тапочек да легкое поскрипывание старых деревянных полов. Прогибаясь, половицы сдержанно вздыхают, переживая вместе со мной утрату их любимой хозяйки.

На середине коридора задерживаюсь перед массивным, инкрустированным по дереву серебром, бабушкиным зеркалом. Помню его столько же, сколько себя. Когда-то моя подруга, которая работала в салоне антиквариата, предложила выставить зеркало на аукцион.

— Была бы я побогаче, сама бы вам кругленькую сумму за него отвалила! Но мне и за три жизни на такое произведение искусства не заработать. А вы, продав его, можете вообще уже ни о чем не беспокоиться. Денег хватит на всю оставшуюся жизнь! — сказала Мила.

Я видела, как в тот момент бабушка поджала нижнюю губу — это был признак ее крайнего недовольства.

— Не тот богат, у кого много, а тот, кому хватает. Нам, с Божьей помощью, всего хватает, — ответила она и остаток пребывания гостьи в нашем доме сидела отстраненная, не участвуя в беседе.

Но как только я закрыла за Милой дверь, бабушка уже стояла у меня за спиной. Обернувшись, я вздрогнула от неожиданности.

— Бабушка, Господи, как ты меня напугала! Ты вообще понимаешь, что такие телепортации в твоем возрасте не так уж безопасны!

Мою шутку она тогда не поддержала. Зеленые глаза, всегда такие любящие и ясные, совсем не похожие на выцветшие глаза ее сверстников, блестели осколками холодного стекла.

— Пообещай мне, что никогда, ни при каких обстоятельствах ты не продашь наше зеркало! Обещай, что передашь его своей дочери и проследишь за тем, чтобы она передала его своей!

Говорила низким, тихим голосом, но так, что не услышать ее было невозможно. Я поспешно пообещала, видя, как это важно для нее. Мне, конечно, хотелось узнать, почему она так привязана к этому зеркалу, но бабушка всем своим видом показала, что тема закрыта. В своем неподражаемом стиле, как умела только она — сказать, поставить точку, не произнеся ни слова. В тот момент я отступила.

Но уже вечером, за нашим традиционным чаепитием, я все же попыталась ее разговорить.

Помню, с какой задумчивой грустью она тогда посмотрела на меня. Как мягко накрыла мою ладонь своей сухой, холеной, с невероятно длинными пальцами кистью и спокойно сказала:

— Жизнь, Аннушка, когда людей учит- выбором средств себя не утруждает. Тут уж кому как повезет. Тебе, моя девочка, тоже придется пройти до конца ее школу. Иногда ее уроки валят с ног. Помни о том, что в это зеркало смотрелось не одно поколение женщин нашего рода. Придет время когда тебе понадобится их сила.

Это время настало, бабушка! Я сейчас не то что на лопатках, я разваливаюсь на кусочки, словно тряпичная кукла с болтающимися конечностями на потертых нитях. Как же мне может помочь твое зеркало?! Задрапированное куском черной кружевной ткани, которую привезла с собой Мила, оно безмолвно и безучастно. Как лицо вдовы под черной вуалью.

Глядя на его винтажные бока, вспоминаю маленькую девчушку, которая подолгу то прихорашивалась, то строила рожицы перед зеркалом.

Помню, как бабушка терпеливо ждала, когда мне надоест кривляться, а потом, вплетая в мои косы ленту, рассказывала легенду о Нарциссе.

— Зеркало — как мед, в малых дозах лекарство, а в больших — яд, — продолжала она. — В народе говорят, что это злые духи однажды подарили его людям. Не хотели, чтобы человек оставался наедине со своими мыслями. Расставляли сети на его душу, обманывая иллюзией, что он не одинок. Чем дольше человек смотрелся в зеркало, тем дальше оказывался от самого себя. Смотри, внучка, не попадись в их коварную ловушку.

Эх, бабушка! Я сейчас и на иллюзию согласна, только бы уменьшить боль одиночества. Стоя близко к зеркалу, вижу слабые очертания своего силуэта сквозь тонкое кружево. Мне почему-то совсем не хочется сходить с этого места. Словно что-то удерживает меня. Неужели я действительно надеюсь и жду помощи от зеркала? Дааа… Если так и дальше пойдет, то, похоже, Мила меня таки познакомит со своим другом-психиатром. Ему должен быть интересен новый зеркальный метод лечения как альтернатива классической психиатрии. Хотя, памятуя одну из моих клиенток — даму эксцентричную и с большой претензией, которая в результате, как оказалось, была довольно известным (в определенных кругах) психиатром, я понимаю, что этот вопрос может оказаться спорным. Исход напрямую может зависеть от того, чьи аргументы окажутся убедительней. И будем мы, как Рагин с Громовым из шестой палаты Антона Павловича, вместе в зеркало заглядывать.

Как говорила бабушка, в жизни все может быть. Даже то, чего не может быть.

— Нуу… не может же быть, например, чтобы силуэт в зеркале шевелился, в то время как я сама стою неподвижно? Это просто оптический обман. Или галлюцинация? — спрашиваю у себя.

И что я должна сама себе ответить? А может, дружным хором всех голосов моего дебютирующего психоза спросим у зеркала? Ну, типа: «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи!..». Если ответит — звоню Милке, решила я, но сначала сниму кружево. Похоже, это оно своей кружевной паутиной создает эффект движения.

Не успеваю протянуть руку, как снова мерещится. Я же еще не дотронулась до ткани, а она сама медленно стекает по зеркальной глади. Шутить уже не получается, и я просто зажмуриваю глаза от страха, как в детстве.

Тогда этот фокус выручал. Если не вижу того, что пугает, — значит и нет страшилки. А если и есть, то она меня не увидит. Я же ее не вижу! О, блаженная детская наивность! Как легко тогда можно было спрятаться подобным образом от проблемы. Бабушка, заставая меня в такой обороне, всегда мягко отнимала мои запотевшие ладошки от лица, гладила по волосам, а потом мы вместе шли посмотреть на то, что меня так сильно напугало. И всегда оказывалось, что ничего страшного и не было. Но я все равно чувствовала себя победительницей. Бабушка улыбалась тогда, глядя, как я раздуваюсь от гордости. И добавляла: «Моя смелая девочка, помни, врага всегда нужно знать в лицо. Иначе как ты сможешь его победить?».

С ней я научилась разбираться в человеческих масках. Отличать холодное безразличие от притворной сердечности, за уверениями в дружбе, видеть корыстные ожидания.

— Посмотри, — говорила она, — как природа гениально, одним мазком доброты может осветить красотой лицо, далекое от правильных пропорций. А прекрасное изуродовать внутренней пустотой. Детские глаза наполнить такой болью и способностью к состраданию, что смотришь и не можешь понять — ребенок перед тобой или взрослый. А пожилое лицо незрелостью довести до карикатурности. Как она в одном человеке может совместить противоположное. Важно замечать эти полутона души, моя дорогая, помня как все неоднозначно в этом мире.

От вихря воспоминаний кружится голова, как от карусели в детстве. «Это из-за того, что я слишком сильно зажмурилась», — думаю я.

Открываю глаза и упираюсь взглядом в свое отражение в зеркале.

— Ну вот, все в порядке. Черти в зеркале не пляшут. Есть только я, — говорю вслух в тишине, по которой, как кот по карнизу, крадется чувство постороннего присутствия.

Осознание, что это так и есть, приходит не сразу. Не сходятся пазлы между мной и тем, как выглядит отражение. Я из пижамы еще не вылезала, а женщина напротив одета в элегантное черное шелковое платье. Ее волосы тщательно уложены в отличие от моих, давно не мытых.

Пугает несоответствие эмоций на ЕЕ лице тому, что происходит у меня в душе. Страх, подступающая паника должны были исказить это мое — чужое лицо. Но та, другая, незнакомая женщина с моим лицом, выглядит спокойной. Она не мигая смотрит на меня холодными зелеными глазами. Они не позволяют мне отвернуться, убежать, сморгнуть пугающее видение. Земля начинает уходить из-под ног, когда я вижу, как ее кисть оживает. На тонкой, скользящей по зеркальной глади руке, змеиным глазом мерцает любимый бабушкин изумрудный перстень, который она никогда не снимала и в котором я ее похоронила.

Светлячки

Невесомость отрывает меня от земли. Несет навстречу изумруду, который увеличивается в размерах так быстро, что вскоре занимает собой все пространство. Я не вижу ничего, кроме этой разрывающей мозг зелени. Она сильно режет глаза, вынуждая снова зажмуриться.

Сколько я времени в таком состоянии? Не знаю. Никаких звуков, или это у меня уши заложило от такого полета? Телом ощущаю под собой опору. Она мягкая, пахнет почему-то свежей землей и какими-то полевыми растениями.

Чувствую, что начинают затекать конечности. Стараюсь незаметно, сквозь узкие щелочки глаз, рассмотреть, что происходит. Первое, что вижу — снова сплошной зеленый цвет. С облегчением понимаю, что это трава. Осторожно осматриваюсь. От великолепия, представшего передо мной, захватывает дух. Если это все-таки сон, то красивее сновидения я в жизни своей не видела. Будто отмеренная огромным циркулем, большущая поляна пестрит сочно-зеленой травой с разноцветными вкраплениями ярких полевых цветов. Порхающие над ними бабочки взлетают мини-салютами, дублируя крыльями красоту цветков. Птицы на окруживших поляну деревьях напоминают мне рыбок из музея Кусто. С той лишь разницей, что вместо плавников — крылья. Я любуюсь какое- то время издалека живой, разноцветной гирляндой. Немного освоившись на новом месте, решаю подойти ближе. Иду неспеша, стараясь их не спугнуть.

Когда подхожу совсем близко, замечаю в кустах семейство горящих светлячков. Прелесть какая! Светлячки средь бела дня светятся.

Пока подсчитываю на птичьем хвосте все оттенки основных цветов, замечаю боковым зрением, что светящиеся жучки зашевелились.

Смотрю в их сторону. В первый момент кажется что насекомые улетают. При этом ветки почему- то тянутся за ними.

Я не сразу понимаю, что что- то происходит с кустами. Продолжаю с интересом наблюдать как они, меняя форму, постепенно приближаются ко мне. Очарование поляны вмиг улетучивается, когда до меня доходит, что

псевдосветлячки- это горящие глаза на шести оскаленных мордах гиен. Они все сейчас неотрывно следят за мной.

Я в ужасе отскакиваю назад. Не удержав равновесия, падаю. Это служит сигналом для самого крупного из них. Стоя на широко расставленных кривых лапах, он задирает голову и издает звук, от которого все холодеет внутри. Смесь воя и рыка звучит, как хохот удовольствия в предвкушении трапезы. Не прерывая своей плотоядной песни, кидается на меня, метя в шею. Я лишь успеваю заметить желтизну оскаленных клыков да облюбованную мной птичку, из глазной орбиты которой на меня смотрит зияющая пустота.

Страх подкашивает ноги, замораживает душу, заставляя тело безвольной массой покорно ждать своего конца. Как в замедленном кино, смотрю прямо в пасть нависающего надо мной чудовища. В отупевшем от ужаса мозге вспыхивает темнота — словно экран кино погас. С опозданием понимаю, что какая-то огромная черная масса молнией вклинилась между гиеной и мной. Они катятся по траве серо-черным комом, рыча и брызгая кровавой пеной. Секунда, две, вечность — черная масса отслаивается, оказываясь сверху. Это крупная взрослая волчица. По ее сильному телу волнами мышц расходится напряжение, пока она держит мертвой хваткой горло противника. Развязка битвы такая же стремительная, как и начало.

Слышен отчаянный хрип, беспомощно скатывающийся в недра груди умирающего в конвульсиях животного. Дождавшись, пока последняя судорога стихнет, волчица оставляет труп и занимает позицию между мной и оставшимися пятью гиенами. Они пока не атакуют, но и не уходят. Удерживая их в поле внимания, волчица смотрит на меня своим пронзительно зеленым глазом. Он в доли секунды включает в моей голове все ту же сигнальную лампочку: «Беги! Спасайся!».

Дежавю, как автопилот, управляет моим телом, с той лишь разницей, что нет знакомых ступенек и спасительной дермантиновой двери. Убегая, слышу за спиной рык, хрипы и звук рвущейся плоти. Но вскоре все это вытесняет стук сердца в ушах. Я изо всех сил мчусь к противоположному краю поляны. Перед глазами скачет, быстро приближаясь, густая стена леса. Я врезаюсь в нее не сбавляя скорости. Лес принимает меня, моментально закрывая свежую пробоину за моей спиной сомкнувшимися ветвями.

Наказание

Не знаю, сколько времени я так бежала. Потом еще долго шла быстрым шагом, насколько позволяли измученные ноги.

Страшно хочется пить. Мысль о воде заставляет двигаться дальше. К счастью, замечаю родничок, спрятанный между двумя большими валунами. Припав к нему пересохшими губами, жадно вбираю чистейшую, ледяную влагу. Напившись вдоволь, зачерпываю воду и ополаскиваю лицо. Становится легче, хотя щеки все еще продолжают гореть. Я устраиваюсь в густой тени полулежа под валунами. Прикладываю пылающее лицо к приятной прохладе мха. Уже совсем ничего не хочется — ни думать, ни анализировать. Клонит в сон…

Пробуждаюсь от очень слабого звука людских голосов, долетающего с северной стороны. Я поспешно умываю лицо и направляюсь в ту сторону. Пройдя метров сто, останавливаюсь и прислушиваюсь. Ничего не слышно. Неужели показалось? Я готова расплакаться, но легкий ветерок, сменив свое направление, снова приносит мне надежду. Вскоре я отчетливо слышу спасительные голоса. Выбравшись из чащи леса, попадаю в небольшой город, в центре которого собрались люди. Они плотным кольцом обступили высокий деревянный столб. Видя только его верхушку из-за их спин, стараюсь пробраться поближе к нему, чтобы понять, что собрало здесь всех горожан.

Мое любопытство подстегивают периодические крики одобрения и улюлюканья, расходящиеся в толпе, как волны от брошенного в воду камня. Кое-как втискиваюсь между стоявшими в первом ряду седовласым мужчиной и женщиной. Она держит младенца на руках. Представшая картина на мгновение лишает меня дара речи. Я понимаю, что в центре установлен столб, к которому привязана худенькая, босая девочка. Ей лет восемь — от силы десять. На девчушке легкое платьице неопределенного цвета. Оно сильно испачкано. Оторванным куском на ветру болтается маленький, почти кукольный рукавчик.

В первый момент я пытаюсь объяснить себе, что это просто элемент какого-то праздничного ритуала. Это слишком бесчеловечно, чтобы быть правдой. Поворачиваюсь к толпе за подтверждением. Сталкиваюсь лицом к лицу с тем, что не укладывается в голове. Словно я попала в толпу, где вместо лиц — маски в честь Хэллоуина. Искаженные ненавистью, они изрыгивают проклятия, оскорбления, требуя наказания для маленькой жертвы. Только изредка гримаса злобы сменяется чувством удовлетворения на их лицах — после того, как очередной ребенок, доброволец из толпы, громко подстрекаемый взрослыми, плюет в девочку или отвешивает ей пощечину.

Она покорно принимает наказание. Ее белокурая головка с длинными, спутанными волосами низко опущена. Я не вижу ее лица. Вижу только, как беззащитное хрупкое тельце бьет сильный озноб. Меня тоже пробирает дрожь. Я все еще надеюсь встретить в толпе хоть одно человеческое лицо. Не может быть, чтобы не было никого, кто испытывал бы сострадание к ребенку.

Смотрю на рядом стоящую женщину, которая держит младенца. Периодически она опускает глаза на малыша — и на ее лице появляется нежность к этому своему, родному комочку. Полюбовавшись на свое чадо, она снова смотрит на девочку. Трудно поверить в то, что для нее это — всего лишь зрелище. Чем сильней она прижимает к груди своего ребенка, тем хладнокровней готова линчевать чужого. А этот пожилой мужчина? Ведь девочка у столба могла быть его внучкой. Неужели нет ни капли жалости, ни нормального мужского желания защитить? Нет. Только равнодушие с примесью праздного интереса на его лице. От чудовищной психоделики закипает мозг.

Я мысленно прокладываю дорогу к девочке, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Делаю решительный шаг вправо, где толпа кажется реже, и тут же застываю на месте. Пара знакомых, леденящих душу глаз, которые я недавно приняла за светлячков, смотрят на меня в упор. Сосредоточенная на девочке, я сразу не увидела кровожадного стражника маленькой жертвы.

Страх, похожий на гипноз, парализует. У меня не получается отвести глаза от наполненных кровью, насмехающихся над моим малодушием горящих точек. Под их прицелом, кажется, проходит вечность, прежде чем я слышу звонкую пощечину и тихий стон боли маленькой страдалицы. Он рикошетом бьет под дых, вырывая меня из оцепенения. Тело бросается вперед, оставляя мысли позади. В несколько скачков я преодолеваю дистанцию до девочки.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.