электронная
360
печатная A5
542
18+
Чужие причуды – 2

Бесплатный фрагмент - Чужие причуды – 2

Роман-роллан

Объем:
278 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-3961-4
электронная
от 360
печатная A5
от 542

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ЦИКЛ РОМАНОВ: «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ВОСКРЕСЕНИЕ»

«Прежде всего надо возобновить распавшуюся связь времен — научиться художественно скрещивать одну эпоху с другой и сводить их персонажей».

А. К. Горский. ИЗ ПИСЕМ

«Для выражения известного состояния духа нужно заботиться не о точном лишь значении слова, о чем до сих пор только и думали; эти слова должны выбираться с точки зрения их звучности, так чтобы их целесообразное, рассчитанное сочетание давало математический эквивалент того музыкального инструмента, который был бы пущен в ход в оркестре для выражения данного состояния духа».

Рене Гиль

Книга первая: Как только

Часть первая

Глава первая. Финляндский пароход

Зима в деревне для писателя всегда помпезна.

Природа импонирует, слова подготовлены.

Снегу навалило уйма. Куклы сидят неподвижно. Синий красивейшина уронил долу хвост.

Подражание управляет рукою — таинственный наущатель диктует тон, принятый в постелях принцесс.

С оттенком причудливости, ни на кого не похож, никем не заменим, писатель берет тон насмешки над собою и теми, кто по теме.

Тени обогащают уши звуками, щекотят темя.

Он несколько болен, писатель, и до поры доктором обречен на сидение.

Турецкий диван украшает вышивка для аналоя.

Потолок выложен ляпис-лазурью и блещет золотыми звездами.

Финляндский пароход, расцвеченный фонариками, стоит не у пристани, а прямо на рабочем столе.

Дамы — пожилые и детные: окружающая мужская облава глубоко им мерзит. Две (пожилая и детная), переглянувшись, расходятся по каютам и неизвестно что там делают, но возвращаются со стоячим белесоватым взглядом, ослабевшими губами и очевидной разбитостью в теле.

Старая девушка окончила свою молитву — с молодым человеком они разлетались на манер пчел по разным цветам, но доставляли мед в единое место.

Студенты заставляли собак произносить слово папа.

Папа делал усилия над собою, чтобы дать другой оборот их мыслям.

Святотатство вышибают поступком, богохульство — словом.

Папа в длинном собачьем пальто сказал слова такие тихие и такие прекрасные, что сами собою расступились кусты и склонились деревья.

— Может быть, другие, — он сказал. — Пусть так!

После разных превратностей наступило вожделенное число.

С едва ощутимого изволока заслышался запах фиалки от мыла Ралле.

Кучер послал лошадей: пьяный здоровенный сквернослов.

Трудность совпала с границами мужской психики.

Лошади до того сладились крупной рысью, что казалось, будто такт отбивают копыта одной.

Факт служил новым подтверждением.

Сознание расширило слово.

Лицо мира, гримасничая, силилось приобресть другое выражение.

Звездное зрение приучало душу к быстрым перебегам через огромные пространства, от одного желанного к другому чему-то, что пробуждает желание — от одной яркой цели к другой блистательной мечте.

Глава вторая. Форма и ширма

Сюжет все губит — форма все спасает.

Сюжет — таинственный ферромагнит, форма — затканная арабесками ширма.

Романы писателя представлялись доктору вздором и пошлостью.

— Допустим, — соглашался писатель, — сюжет — вздор, а форма пошлость, но, смею вас уверить, сотканная из лунного сияния, молитвы и песни. Ленин слишком умен, чтобы заботиться о форме: он, запоздавший против обычного часа, сюжетно восстал против действительности во имя идеала!

— Большую комнату, — доктор повёлся, — назначил он для занятий, еды и встреч; маленькую же — для отдыха, питья и расставаний!

— Он полагает, — писатель хмыкнул, — что Тургенева можно послать в аптеку или за драпировками!

— Он сохранил о вас впечатление монотонности: дни уходят смиренно, столы расставлены покоем, а, если уж молодая особа — то непременно с обликом девушки!

Промелькнул Ивушин: он выставлял голову в окно, ища прохлады. Был поздний устрашающий вечер. «Знать, что оценят, — он думал, — и я, пожалуй, умер бы достойно!» Ивушин писал книги Федору Михайловичу и в них искал опору, а потом и рифму к ней.

— Ивушин, — доктор выговорил по-французски, — бросил свои перчатки на подзеркальник!

Писатель не знал этого выражения и решил, что оппонент его просто сболтнул.

— Кому-то Ивушин — пустой звук, — между тем доктор продолжил, — а для меня это тело, с которым соединена мировая душа; для Ленина же, может статься, он — мертвец, лишенный всякой воли.

— Поцелуй, который он дал жене, прозвучал на всю Россию, — с чего-то писатель взял. — Самое его имя в душу зароняет зародыш любопытства и вызывает брожение в мечтах.

— Ленин уступил ему свой мавзолей, — доктор гнул свое, — там до поры положен муляж, но люди ходят, и отзывы самые положительные.

— Народ думает, это — Каренин, поскольку без ног! — писатель подобрался к главной теме.

— Девушки, тишина, шипы — это Ивушин, — доктор размежевал, — Каренин — это меренги, арендовать и прения!

— Ивушин — форма, — писатель увлекся. — Каренин, — он прикинул, — тоже форма.

— Ивушин — еще ширма. Каренин же, — не согласился доктор, — сюжет для небольшого романа.

— С Ивушиным, непременно, и девушками, бесстыдно растянутыми на столах, — писатель увидал, — расставленных покоем!

Глава третья. На воздушной подушке

— Ивушин — это Пушкин, душа, уши! — оба они не услышали.

«Другие, пусть?! — писатель прикидывал. — Как бы не так!»

Его давняя полемика с папой продолжалась: писатель был гугенотом.

В мягко-складчатом пеплуме, бугря свою гибкую спину, серебристо-вкрадчиво папа смеялся; писатель не позволял навсегда утвердить священное его спокойствие.

Казалось бы, им нечего делить — нашлось, однако!

Папские проповеди и энциклики составлены были из того же матерьяла, который писатель использовал для своих романов и стихотворений.

Энциклики папы были стихотворениями в прозе, стихотворения же писателя выходили чистыми энцикликами! Романы писателя смахивали на проповеди — ничем папские проповеди не отличались от романов!

— Переходи в католичество, — папа звал объединиться. — Преемником сделаю!

— Покорнейше благодарим, — отгрызался писатель. — Возвращайтесь лучше вы в православие!

Когда-то их познакомил Толстой — папу тогда звали иначе, но уже он не мог жениться и вскоре с любовницей отбыл в Италию.

Там он выступил с пространной проповедью, имевшей шумный успех и позже изданной в форме романа. «Смирись, русский человек; покорись, русский человек, — он призвал. — Другие пусть борются и побеждают!»

«Как бы не так!» — писатель ответил романом, прозвучавшим страстной проповедью.

«Ивушин, — папа гасил, — высунулся и едва не остался без головы! Сидите и не рыпайтесь!»

«Каренин, — зажигал писатель, — лишился ног, но нашел в себе силы! Вставайте, люди русские!»

За папой просматривалась фигура Толстого.

Каренина направлял Федор Михайлович.

Федору Михайловичу, однако, писал Ивушин, а Толстого папа отлучил от церкви.

Интрига далее не могла развиваться сюжетно и воплощала себя в иной форме.

— Нюхательный табак для старых баб будущего! — попробовал вбросить Ленин.

Вот так форма! Отлично всем было известно, кто эти бабы!

Жестокий ветер с воем и стоном метался, словно по коридорам, по узким переулкам, пробитым между домами: умы охватывал ужас при мысли, что пришел конец мира: немолодой человек, без воротника, с помятою бородой проносился здесь и там на воздушной подушке.

В такую именно ночь они — тогда еще молодые и верившие — несли, изнемогая, на себе огромное, бесстыдно растянутое тело чиновника Государственной комиссии погашения долгов.

Окровавленный, бивший их по головам лакированными штиблетами, обуза, для них он был Пушкин.

— Дело — табак! — раздавалось из будущего.

— Пристрелите меня! — Пушкин просил.

Глава четвертая. Случайная рвота

— Не помните, случайно, кто просунул палец в рот Пушкину? — судебный следователь Александр Платонович Энгельгардт спросил после стороннего разговора.

Приехавший навестить старика, не мог он оставить своих профессиональных замашек.

— Тому чиновнику?! — Иван Сергеевич вывернул, куда ему было нужно. — Он не был Пушкиным, таким, каким принимаете его вы. Вообще он не был Пушкиным: он не писал стихов, не выступал перед Державиным и никогда в халате не танцевал с царицей на зеркальном полу. Пушкиным Александром Сергеевичем он был лишь для узкой группы людей и только тогда.

— Именно поэтому вы принесли его на Черную речку, обсыпали нюхательным табаком и там оставили в кустах. Его на рассвете должны были подобрать Дантес и Наталья Гончарова, так ведь?!

Следователь хорошо укладывался в его схему, и Тургенев давал ему волю.

— Наталья Гончарова не была той самой, — писатель разглядывал звезды на потолке и шевелил пальцами ног под одеялом. — Просто баба, собирающая грибы. Ей никаким Пушкиным и не пахло.

— Дантес, выходит, тоже был не исторический?! — следователь раскинул сети.

— Дантес был тот самый, — легко писатель выскользнул, — но только не полностью: наличествовали голова и ноги. Дантес, не забывайте, — единичное существо, живущее в каждой из своих частей: стоик будуара!

— Космическая ересь! — Энгельгардт поддался. — Доминирующая идея одушевленного сферического тела, разумного по сути, все части которого могли бы образовать целесообразное целое!

— Дантес и стоявший за ним Бенкендорф, — Иван Сергеевич поднимал, — хотели организовать новый космос, которым можно было управлять, и уже из эфира штамповали звезды. Они не могли создать макрокосмоса и потому ограничились микрокосмосом — а чего было далеко ходить?! Пушкин и был микрокосмос, объемлющий все остальное живое как собственные свои части.

Быстро Энгельгардт помечал.

— Но ведь это был не настоящий Пушкин, тот чиновник?! — он послюнил карандаш.

— Для Дантеса и Бенкендорфа чиновник на Черной речке был настоящий Пушкин.

— Вы не припомните, как по документам была его каноническая фамилия?! — следователь шел напролом.

— В церковных книгах он записан Ивушиным, — Тургенев не скрыл. — Известно, однако, что книги были подчищены по указанию римского папы.

— Настоящего папы или того, кто выдает себя за него?! — вполне следователь уложился в ему отведенные рамки.

— Именно этим вопросом, — Иван Сергеевич собрал разбросанные листы романа, — я занимаюсь в настоящее время.

Глава пятая. Золотой молоточек

Когда Тургенев вложил палец Пушкину в рот и дальше — в горло, Александр Сергеевич, доселе почти не подававший признаков, дернулся, замычал, и его вырвало.

— Где-то здесь, — Толстой поморщился, — живет чиновник Ивушин. — Надо найти!

— Не оставлять же, действительно, в кустах! — с ним согласились Тургенев и Федор Михайлович.

Вчетвером они кружили между домами, пока не нашли искомый. Окно было распахнуто, стояла предрассветная тишина, в палисаднике розы (хороши!) вытягивали шипы — пахло девушками

— Недостает только ширмы, затканной арабесками, — пошутил Толстой. — Раз, два, три!

Они раскачали Пушкина и головою вписали в проем окна — им удалось до пояса пропихнуть тело внутрь — далее, однако, не пошло.

— Оставим, как получилось, — предложил Федор Михайлович, — оно даже и занимательней.

Со стороны леса казалось, что Пушкин это одни ноги — в то время как взгляд изнутри давал, вероятно, представление о поэте, как состоявшем только из головы.

Они сняли с Александра Сергеевича обувь, стащили чулки и между пальцами установили серебряные пластинки — теперь, имея золотой молоточек, вполне на получившемся инструменте сыграть можно было нехитрую мелодию.

— А нет ли у него чего-нибудь такого, чему слегка можем мы все позавидовать?! — вдруг Федор Михайлович вынул топор.

Насилу его удалось увести.

Лес был ельник.

Полынь горкла на межах.

Петелы предутренние кричали.

Фавноподобно Толстой упивался природой.

В это же самое время из дома, от которого они удалялись все более, раздался некий механический шум, и тело, застрявшее в оконном проеме, медленно начало затягиваться внутрь.

Приехавшие на телеге Дантес с Натальей Гончаровой Пушкина в условленном месте не нашли — был только цилиндр, перчатки и немного биологического матерьяла.

— Этого достаточно! — Дантес велел Наталье собрать матерьял в цилиндр и прикрыть перчатками.

— Нас венчали когда, — Наталья взялась за вожжи, — говорили: Александр Сергеевич, Александр Сергеевич!

— Правильно говорили, — не мог Дантес лечь на спину и оттого сильно страдал. — Александр Сергеевич и есть. Пушкин!

— Так он в очках был, толстый.

— Что с того?! — решительно Дантес не мог взять в толк. — Ему очки надеть — раз плюнуть! Он мог в халате приехать, а под него приспособить подушку!

— Его в церковь тогда тоже привезли на телеге, из Персии, — в сердцах Наталья вожжой вытянула кобылу. — И все спрашивали: кого привезли?!

— Грибоед! — Дантес ахнул. — Привезли Грибоеда!

Глава шестая. Серебряные пластинки

Мелодически золотой молоточек постукивал по серебряным пластинкам.

Чиновник Государственной комиссии погашения долгов Ивушин проснулся.

«Да, да, как это было? — вспоминал он что-то. — Столы расставили покоем, Каренин ел меренги, а Ленин в новой кепке вышел из мавзолея!»

Он встал и потянулся рукой к тому месту, где обыкновенно у него висел… из настежь распахнутого окна торчала голова Пушкина!

Ивушин не слишком удивился: он накануне получил предписание погасить долги поэта, которые государь милостиво соблаговолил принять на себя. Долгов было изрядно, и работы предстояло немало.

Он вызволил поэта, застрявшего в переплете, и положил на своей кровати.

«Если бы близкие (близких у него не было) вошли утром ко мне в спальню, известным образом они пришли бы к мысли, что это я за ночь превратился в Пушкина!» — он прикинул.

Такое случалось: один его знакомый как-то превратился в Грибоедова, другой — в генерала Ланского и сразу несколько — во Владимира Ленина.

Пушкин хрипло дышал, пускал газы, шевелил черно-розовыми пальцами — на руках и ногах они были с огромными, острыми, с хватким звериным загибом, ногтями.

«Однако, не хотел бы я попасть ему в лапы. А как очнется — поди знай!» — Ивушин взялся за ножницы.

Кто-то превратился в паука, он помнил, кто-то — в сороконожку.

«В насекомое — всякий может: лежи себе и лапками шевели: ты в Пушкина попробуй!» — стал Ивушин играть.

— Ели, исполненные из шороха! — Пушкин выкрикнул.

Ивушин записал.

Такие именно ели, невидимые, но отлично воспринимаемые на слух, окружали его, когда он набрасывал что-нибудь для Федора Михайловича, давал щупать тело доктору или целовал жену (жена существовала, но близкой Ивушину не являлась).

Ленин звал Ивушина умереть — Ивушин, смеясь, бросал перчатки на подзеркальник.

— Допустим, я умру, — поднимал он один-два пальца, — но как тогда вы все общаться станете с мировою душой (с ней мог разговаривать только живой)?!

— А через Каренина, — Ильич не терялся. — Даже и лучше. Он волевей вас!

Ивушин знал, что мавзолей всегда открыт для него, и потому не торопился.

— Я лучше к Левину схожу в аптеку, — он предлагал услуги, — или за драпировками.

— Не беспокойтесь, — Ленин подзывал Луна-Чарского, — мы отрядим Тургенева.

— Это в какой же форме? — Ивушин округлял глаза.

— В извращенной! — Ленин переставал напускать на себя, и оба они хохотали.

Глава седьмая. Дикие люди

— Не затеряйтесь, — Ильич засовывал пальцы, — в этом вонючем мире, ежеминутно готовом вас поглотить, переварить и исторгнуть самым гадостным образом!

— Как же мне затеряться?! — Ивушин не понимал. — Да я везде: в девушках, тишине, шипах!

По форме он был в мировой душе, но по сюжету там был Каренин.

Ивушин поджимал ноги (он был высокий), ложился в мавзолее на ленинское место: не то играл, не то примеривался.

Из саркофага проведена была связь с мировой душой: он находил в ней отголосок с собой и ничего общего с Карениным.

Каренин приходил на обрубках под видом посетителя и по губам пытался прочитать, о чем говорит Ивушин — тот отрастил пшеничные усы, Каренину было не разобрать.

Ивушин, как ни крути, был в гуще — Каренин же, хотя и раздвинут, и психологически углублен, никак не потрясал, ибо был далек от земного.

— Кружатся метели, — вещала Ивушину мировая душа. — Дикие люди с замерзшими, как лед, страстями и верованиями, свершают свои страшные преступления!

Ивушин прятал улыбку под густыми хлебными усами.

— В обычной петербургской ресторации, — отвечал он, — обыкновенно за день обменивают по три шляпы.

— Да ну тебя! — душа сердилась. — Не бываешь серьезным!

Уступи Ивушин место Каренину, и тот, несомненно, заговорил бы о высоком.

Подозревали, Каренин пописывает для Толстого.

Писали, известно было, и для Тургенева, и для других — один только Пушкин не нуждался в литературных неграх.

Очнувшись, он попытался тут же на Ивушина наброситься, но обнаружил, что нет ногтей, и тогда протянул руку.

— Государь, — кратко Ивушин изложил, — на себя принял ваши долги. Теперь кредиторы вынуждены от них отказаться. Они ищут вас. Во избежание худшего, пересидите у меня.

Пушкин сел на первый попавшийся стул и сразу взялся за перо.

«Ивушин, — он записал, — это удобная форма, кокиль, в который можно залить все, что угодно, хоть меня самого!»

Где-то шумели ели. Ветки, полные хвои и шишек. Лесной мавзолей-берлога. Ленин-медведь: слагает Крупскую на шаткую скамью.

Ничто не ново под рукою: мелькают ложки, неискаженный человек прельщает тяжкою строфою, двенадцать горничных прекрасных средой в четверг нисходят красный, пустые призраки бранятся — уединенная с детьми вдова в Дмитровском переулке гасить еще страшится лампу; бал отошел; урод родил урода — и радуется: о, природа!

Они сладились: Ивушин приветствовал пушкинское расшатывание стульев, Пушкину по душе пришлось ивушинское раскрашивание статуй.

— Чей это торс? — в упор не узнавал он Родена.

— Дантеса! — Ивушин добавлял резко-желтого.

Глава восьмая. Шутки Ивушина

«В одной петербургской ресторации, — писал Ивушин для Федора Михайловича, — обыкновенно шляпы обменивали с головами…»

Именно в эту ресторацию, опрятную и недорогую, часто приходил Каренин — здесь он и познакомился с Дантесом.

Столы расставлены были покоем, Каренин ел меренги — Дантес, сложившись, голова к ногам, сидел с бабой, которая его кормила.

— Мои руки, — Дантес кивнул на помощницу, — и торс!

Бесстыдно расстегай растянут был на столе — Каренин прикинул, сцена с безруким французом вполне могла бы сгодиться Толстому.

Поля шляпки бабы обшиты были траурным крепом.

— Пушкин? — Каренин ткнул пальцем.

— Какой еще Пушкин? — огрызнулась сопровождавшая. — Сами вы Пушкин!

Умело пыталась она сбить его с панталыку — он видел: Наталья Гончарова!

Все трое они знали, что Пушкин затерялся.

Дантесу и Наталье Пушкин был нужен, чтобы посредством его управлять страстями, а, значит, и властвовать над миром — Каренина же Пушкин интересовал как Космос, в который, залетев, вполне кое-кого можно было и повстречать.

— Когда-нибудь выступали перед Державиным? — спросил Каренин урода.

— Старик хотел, чтобы его похоронили в космосе, — разутою ногой Дантес подцепил бутылку, — и потому был частым гостем у нас в Звездном городке. Помнится, мы охотно читали ему наши стихи.

Державина Каренин знал по Институту экспериментальной медицины: они лежали в одной палате: Алексею Александровичу вживляли ножные протезы — что делали с Державиным, он не знал, но, выписываясь, классик намертво грудинами был соединен с другим телом (наподобие сиамских близнецов) и энергически размахивал всеми четырьмя руками.

Когда Алексей Александрович, отобедавши, покидал ресторацию, на выбор ему принесли несколько шляп, и под каждою болталась чья-нибудь голова: отлично он понимал: шутки Ивушина!

Он должен был принять вызов — впоследствии он ответит!

Решительно Каренин отверг филерский котелок с головой судебного следователя Энгельгардта.

Он отодвинул в сторону цилиндр с головой Грибоедова.

Он отвернулся от шляпы-канотье, из-под которой на него смотрели чуть усталые глаза Луна-Чарского.

Каренин выбрал то, что соответствовало для него моменту, приладил на себя конструкцию и вышел прочь.

Дантес с Натальей не видели его переменившегося облика: бесстыдно растянувшись, баба лежала на столе — бесстыдно сжатый компаньон ее валялся на полу.

Глава девятая. Его безумие

Наталья была Гончарова!

Чья!

Она сочеталась браком с Иваном Александровичем Гончаровым, думая, что он — Грибоедов, заехавший в не тот лес: метель!

Он, Александр Сергеевич Грибоедов, заставлял ее изображать простую бабу, а Иван Александрович, которым он был в действительности, пусть и призрачной, не только Александру Сергеевичу не препятствовал, а, даже сам повязывал Наталье на голову деревенский платок и строго-настрого запрещал панталоны.

— Сарафан — саркофаг! — пыталась она воспротивиться.

— Панталоны сбивают с панталыка! — мужчины отметали.

Ее готовили под Пушкина — с безруким Дантесом на пару ей предстояло перенести поэта в другую реальность.

Неискаженный человек, который прельщает, сделался конечным выводом всеобщей мечты: Пушкин прельщал, но был искажен — прельщавший конкретных женщин, он был искажен женщиною вообще.

Женщина вообще, Наталья Гончарова была предельно конкретна.

С необыкновенною красотой и какой-то неизъяснимой приманчивостью она соединяла внешнюю холодность в словах и образе мыслей.

Пронзительно свистал паровоз, в угольной ели персик, переливалось что-то тяжелое: случайная рвота Пушкина давала пищу к размышлению.

«Все мы из нее вышли!» — как-то Наталья чувствовала.

Она сошла со стола и помогла подняться Дантесу.

«Пушкин, — думалось ей, — хотел вобрать в себя весь мир. Вобрать — вобрал, а вот переварить не смог. Теперь нам расхлебывать!»

Ресторация называлась: «У Богомолова».

В ней было два зала: петербургский и женский. В петербургский мог приходить кто угодно — в женский допускали лишь петербуржцев.

Из женского зала, они видели, выскочил некто, ростом поменьше Гоголя, схватил перед самыми их носами шляпу Дантеса и был таков.

Дантес порылся в оставшихся и к удивлению своему обнаружил шляпу Каренина — внутри был автограф Толстого.

«Смешать всё!» — Толстой надписал.

На подзеркальнике лежали перчатки Ивушина — Наталья вывернула: посыпались пальцы. Для начала было неплохо.

— Пальцы есть действительно пальцы, русалка есть русалка, ветви — ветви и убийство есть убийство, — вдова Богомолова сгребла кучку к себе. — Разве пасти живущих вместе тварей, раскрытые одна на другую, — обман? Разве челюсти акулы обманно откусили человеческие ноги?! Разве молодой лев обманно растягивает женское тело? Нет, это не обман, это именно так, как оно есть. Обман только то, что Он принял мир за плод и захотел его съесть. Вот, где было Его безумие.

Глава десятая. Таинственная ипостась

Это вам не рагу на пальцах — женщина хулила Бога!

Самка по натуре, на фоне Вседержителя она была насекомое, пусть и зубастое и даже в свое время откусившее голову мужу; силы были далеко не равны — Зиждитель легко справился бы; с другой стороны самое противостояние: «Богомолова против Бога» выглядывало комично, могло вызвать смех, а смеха он боялся: сам не смеялся никогда и запрещал в храме.

Бог был петербургский и женский в одном лице — его третья ипостась была скрыта, с чем-то смешалась и, как уверяли некоторые, находилась в хрустальном графинчике.

Часть вторая

Глава первая. Весь мир

Большой графин, ослепленный солнцем, стоял на подоконнике.

Председатель Особого по делам города Санкт-Петербурга присутствия сенатор Степан Федорович Платонов сощурился.

В его служебном кабинете, убранном со всеми затеями вкуса и моды, наполненном туровской мебелью и устланном персидским ковром, жизнь никогда не останавливалась; свежесть его белья не могла быть более безукоризненной, а под ним угадывался один из знаменитых торсов Родена, который сам говорит за себя и в котором все сказано, хотя у него может не быть рук или даже головы.

На стене дрожали золотые рефлексы: это был неслышный ажурный смех света и тени: пианист, сенатор видел, сел за рояль, не спеша надел перчатки; дама подошла к силуэту трюмо и медленно стала развязывать ленты шляпы; горбун ткнул тростью в спину кучера — коляска покатила.

Костяшками пальцев приложились: в дверную щель просунулся профиль — нога, как желтое пятно… дама на стене хотела полностью раздеться, но призадумалась: теперь во рту она держала сыр.

«На ту беду!» — Платонов поморщился.

— Только что прибыла, тайно, — пригнувшись, чуть не в самое ухо, правитель канцелярии доложил, — госпожа Вещуньина.

Слегка у сенатора закружилась голова: дама на стене в сердцах выплюнула сыр и хлеб.

— Нельзя тайно возвратиться из Космоса! Иван Андреевич, поймите, это нонсенс!

— В том случае, если достигнут консенсус, — Крылов щегольнул свободою мысли, — отчего бы и нет?!

Платонов был ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы детально заниматься Космосом; он был в консервативной фазе и между своими любил провернуть мысль, что, дескать, никакого космоса не существует вовсе, а есть лишь человек (далеко не всякий!), в себе, в своей душе и уме содержащий весь мир.

Маленький Герцен, померещилось, стоит на подоконнике.

«Какая связь между нашествием Наполеона в Россию и рождением Ленина?» — вспомнил сенатор известный вопрос от Лукавого. — Житие Александра Ивановича Герцена, соединившая их!»

Лукавый проводил мысль, что Ленин хронологически, умей тогда сохранить генетический матерьял, вполне приходился потомком Наполеону и потому скрупулезно изучал Герцена как носителя и вынашивал чисто наполеоновские планы.

На эту тему, среди прочих, Платонов говорил с госпожой Вещуньиной вплоть до самой ее высылки.

— Не трогай мои чертежи! — серьезно она рассердилась, когда он попытался.

Это были ее последние слова ему.

На другой день она отправлена была в Космос.

Глава вторая. Электричество жизни

Сенатор перевел взгляд на ковер: бесстыдно растянутый Грибоедов лежал в восточной позе среди вакханок, одалисок и гурий — это был дар персидского шаха.

«Когда Наполеон, пройдя по России, вторгся в Персию, Герцен уже пешком мог ходить под стол, — старался Платонов не думать, что находилось на этом столе. — Пахлава, — он знал. — Ворона обрадовалась пахлаве!»

Он их задерживал, но магические слова выползали помимо воли.

— Зачем вам, для чего нужны чертежи? — он спрашивал персидского посланника.

— Всего лишь мы хотим доставить в Космос пахлаву, — в халате Пехлеви крутил брильянт на пальце, и порошок беззвучно осыпался на ковер.

— Но ведь у вас нет своего Космоса, — отчасти был Платонов знаком с восточным учением, — выходит, вы хотите запустить свою пахлаву в наш Космос?!

— Нет Космоса нашего и вашего, — лукавый лис последовательно принимал форму змеи, слона и тигра. — Есть только пахлава и звездное небо над головою.

«Пахлава — глупости! — помнилось, тогда сенатор подумал. — Похвальное слово!»

Пехлеви хвалил пахлаву, Грибоедов умер гражданской смертью, вступил в область потомства и сделался его собственностью, Герцен эмигрировал, не пожелав дразнить полицию и патриотических гусей, младенцы были окутаны привлекательным покровом глупости, старцы считались недурными собутыльниками и приятными друзьями.

«Почему, — перечитывал Платонов справку Крылова, — приняла она двойную фамилию: Вещуньина-Спохвал? Наелась, что ли, пахлавы?!»

Он должен был выбросить изо рта зажеванные, мятые слова, чтобы те не измяли самую мысль; он отпустил экипаж и втеснился в полузнакомую толпу.

Бессознательное электричество жизни покалывало верхушки пальцев.

На Мойке, набережная которой переделывалась и украшалась новою узорной решеткой, застывшие формы превращались в живые.

Яков Сверлов догнал с дрелью: лукавая ухмылка показывала в характере его дозу юмора — дрель, если включить ее, издавала жужжащие звуки ночи.

Все рассмеялись, глядя на долговязого юношу: его намазанные фиксатуаром волосы были подобраны под модную сетку с бабочкой в виде пчелки над самым лбом.

Платонов сделал Якову несколько вопросов и тот отвечал утвердительно.

Недослышащий человек легко может оскоромиться — к примеру, самым непостным образом назвать Гуттузо Михаилом Илларионовичем — но Сверлов обладал слухом острым, а таких вопросов сенатор не задал.

— Швейцар? — только он спросил.

— Капитоныч, — Яков ответил.

— Лестница?

— Истерта.

— Как так?

— Злобно!

Глава третья. Знакомая голова

Она видела себя старою бабой будущего.

«Стану нюхать табак!» — шмыгнула она носом.

Она была теперь Мария Ивановна Вещуньина-Спохвал, и про нее ходили всякие басни.

Скамеечка для коленопреклонения указывала на набожность хозяйки — широкая же оттоманка с беспорядочно разбросанными подушками смягчала это предположение; хозяйкой, впрочем, Мария Ивановна здесь не была — скорее ее можно было назвать барыней с поддержкой.

Черное, чуть не бальное, платье выгодно оттеняло белизну ее кожи, но это не бросалось в глаза, как и вся красота женщины, к которой нужно было еще присмотреться, чтобы оценить ее.

В лице Марии Ивановны происходили беспрестанные изменения, указывавшие на быстрое чередование мыслей — она рассматривала большую книгу со старинными гравюрами и делала к ним различные замечания.

Еще в девушках она думала об измене будущему мужу — впоследствии шумно ей удалось осуществить задуманное; сроднившись со своим положением, она отчасти примирилась с ним.

Космическое пламя, теперь она знала, живет беспредметным: легко в Космосе можно было выбелить эфиопа или нарядить ворону в павлиньи перья.

Ворона в павлиньих перьях и выбеленный эфиоп могли уловляться человеческим рефлексом, тенями скользить за вещественными явлениями и возбуждать своего рода восторг и ужас (день чудесный!). Нельзя было только приближать эти тени так, чтобы они перестали быть тенями и утратили свою эфирную природу — в этом случае получились бы трупы, годные для науки и исторических подтасовок.

Она не дотрагивалась до супа: Толстой, она знала, получил свое, но оставил бездну генетического матерьяла.

Пока она летала, от здания Сената и Синода в Третье Парголово пустили троллейбус, умер Грибоедов, Герцен превратился в старца и считался недурным собутыльником — в троллейбусе, едучи от Сената в Парголово, пассажиры подпитывались бессознательным электричеством жизни и на конечную приезжали до крайности возбужденными и деятельными.

Еще, в известной позе растянув ее на столе и отбирая матерьял, рассказывал академик Павлов, Алексей Кириллович Вронский принял католичество и был избран папой, а государь изволил прочитать книгу и эту книгу милостиво пересылает ей.

Иван Петрович удивительно приятно брал пробы — Марии Ивановне представлялось, что она продолжает лететь по орбите и это белый эфиоп обнимает ее.

Она раскрыла книгу, принялась делать пометки, но услыхала жужжащие звуки ночи: время было укладываться спать.

Она собралась было снимать платье, да призадумалась.

Дверь распахнулась, и из-за драпировок вынырнула хорошо знакомая голова.

Глава четвертая. Первые показания

Голова не Богомолова!

Мария Ивановна испугалась своей радости, но после обрадовалась своему испугу.

К ней никого не допускали, но он прошел: душа требовала новых ожогов? Его душа или ее?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 542