Бесплатный фрагмент - Чуткий Бог

Пролог

Я сижу на табуретке посреди пустой кухни.

За окном — либо ночь, либо утро, либо уже год прошел, я не отслеживаю этот момент. Часы на стене встали. Или я перестал их замечать. Шторы задёрнуты, но щель между ними всё равно режет глаз тусклым оранжевым светом уличного фонаря. Он мигает. Как будто тоже сомневается: гореть или не гореть.

Передо мной на столе стоит стакан.

Вода. Не вода. Какая разница.

Главное, что он наполовину полон. Всегда. Я повторяю это уже который час, и губы начинают неметь, но останавливаться нельзя. Потому что если я остановлюсь — в тишине начнёт шевелиться то, что лежит на дне.

Я сжимаю край стола. Пальцы белые, чужие.

— Думай позитивно, — шепчу я в пустоту. — Стакан всегда наполовину полон. Всегда.

Голос скрипит, как несмазанная дверь. Я кашлянул, попробовал снова, громче:

— Чувствуй хорошее. Плохого не существует.

За стеной заскребло. Или показалось? Я замер, вслушиваясь. Там, в темноте коридора, кто-то дышит. Я знаю, кто. Я сам его туда пустил, когда посмотрел то видео. Когда прочитал те анализы. Когда впервые ударил человека по лицу и услышал хруст, который до сих пор стоит в ушах громче, чем мой собственный голос.

— Между «нет» и «да» выбор только «да», — продолжаю я, почти не разжимая зубов.

Дышит громче. Приближается.

— Верь в лучшее. Жизнь — это танец под присмотром чуткого Бога.

Я чувствую его взгляд в затылок. Холодный. Мокрый. Как будто труп присел рядом на корточки и ждёт, когда я ошибусь.

— Повторяй эту поебень чаще, — голос срывается на хрип. — Повторяй, даже если звучит убого.

Я резко обернулся.

Никого.

Только стакан на столе. Только мигающий фонарь за шторой. Только я и тишина, которая вот-вот лопнет.

— Думай позитивно, — говорю я уже не себе, а тому, кто только что стоял у меня за спиной. — Думай позитивно.

Стакан молчит.

Я смотрю на него, и мне кажется, что вода внутри темнеет. Или это свет так падает. Или это не вода.

Главное, что стакан наполовину полон.

Правда?

Я боюсь наклониться и понюхать.

Потому что если там не вода… если там то, о чём я думаю… тогда весь этот разговор — просто способ не сдохнуть прямо сейчас.

Я снова открываю рот.

— Думай позитивно.

Слова падают в пустоту, как камни в колодец, и я всё ещё не слышу, когда они ударятся о дно.

Глава 1. Пластиковый мир

Меня зовут Артем. Мне двадцать семь лет, и у меня всё хорошо.

Я говорю это не потому, что так надо, и не потому, что я вру. Я действительно так считаю. Каждое утро я просыпаюсь в своей однушке на окраине, смотрю в потолок с желтым разводом от прошлогоднего потопа (соседи сверху топили, но я не злюсь — они хорошие люди, просто так вышло) и улыбаюсь.

Потолок как потолок. Главное, что не падает.

Я встаю, иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Обычное лицо. Ничего особенного. Нос чуть кривоват — в детстве сломал на футболе, но это придает характер. Волосы вечно торчат в разные стороны, но это сейчас модно, кажется. Или немодно. Я не слежу. Главное, что голова на месте, руки-ноги целы, значит, день уже удался.

— Доброе утро, — говорю я своему отражению. — Думай позитивно.

Отражение улыбается. Мы в хороших отношениях.

На кухне я завариваю кофе. Дешевый растворимый, но я добавляю побольше сахара, и вкус становится почти нормальным. Главное — не думать о том, из чего его сделали. Наверное, из желудей. Или из опилок. Но опилки — это же дерево, а дерево — это природа, а природа — это хорошо. Значит, кофе у меня экологичный.

Я сажусь за стол, открываю ноутбук. Лента новостей пестрит заголовками: война, инфляция, убийство, снова война. Я пролистываю быстро, почти не глядя. К чему забивать голову? Я ничего не могу с этим сделать, значит, и переживать незачем. Где-то там люди стреляют, где-то там люди голодают, но я здесь, в тепле, с чашкой псевдокофе, и у меня всё хорошо.

— Думай позитивно, — бормочу я, откусывая бутерброд с сыром.

Сыр немного покрылся плесенью с краю. Я аккуратно срезал ножом. Плесень — это же пенициллин. Пенициллин лечит. Значит, я только укрепил свой иммунитет. Логика железная.

Работа у меня простая. Я менеджер по работе с клиентами в офисе, где продают пластиковые окна. Сижу в опенспейсе, обзваниваю людей и предлагаю им счастье в виде стеклопакетов.

— Здравствуйте, компания «Теплый дом», — тарахтит мой голос в трубку. — У нас акция: установка окон со скидкой двадцать процентов. Хотите, чтобы в вашем доме было тепло и тихо?

— Не надо, — бросают в трубку и вешают.

Я не расстраиваюсь. Кладу трубку, ставлю галочку в табличке «отказ» и набираю следующий номер. Каждый отказ приближает меня к согласию. Как в той поговорке: если долго мучиться, что-нибудь получится. Или не получится. Но мучиться всё равно надо.

Коллега Вадик за соседним столом матерится в трубку. У него не задалось с самого утра: первая клиентка обозвала его мошенником, вторая сказала, что он продает воздух, третья просто молчала минуту, а потом зарыдала и бросила трубку. Вадик злой, как сто чертей. Лицо красное, галстук съехал набок.

— Как ты это выдерживаешь? — шипит он на меня в перерыве. — Тебе же каждый день в уши плюют. У тебя броня, что ли?

— А зачем мне злиться? — пожимаю я плечами. — Люди разные бывают. Может, у нее кошка умерла. Может, муж ушел. А я тут со своими окнами лезу.

Вадик смотрит на меня как на инопланетянина.

— Ты вообще слышишь себя? Ты же как робот. Скажи хоть слово матом, а? Расслабься. Порви шаблон.

— Не хочу, — улыбаюсь я. — Мне и так нормально.

Вадик сплевывает под стол (хотя у нас уборщица строгая) и уходит курить. А я снова снимаю трубку.

— Здравствуйте, компания «Теплый дом». Хотите, чтобы в вашем доме было тепло?

Вечером я еду домой в автобусе. Автобус битком, пахнет потом и мокрой собакой (хотя собаки вроде нет). Кто-то наступил мне на ногу и даже не извинился. Я потер ушибленное место и подумал: «Ничего, зато я постоял, мышцы ног работали, это полезно». Кто-то громко разговаривал по телефону, обсуждая, как обманул партнера по бизнесу. Я надел наушники и включил музыку. Наушники дешевые, шипят, но в шипении тоже есть своя эстетика. Белый шум. Как снег.

Дома я ужинаю пельменями. Самолепными? Нет, магазинными, самыми дешевыми. Вкус — картон с мясным привкусом, но если майонезом залить, то вполне съедобно. Майонез вообще всё делает съедобным. И лицо, и фигуру, и жизнь.

За окном темно. Я сижу на табуретке (той самой, на которой потом буду сидеть в прологе, но пока не знаю об этом) и смотрю в стену. На стене висит постер с морем. Море я видел один раз в жизни, лет десять назад, но постер висит. Напоминает, что где-то есть волны, песок и свобода. Я откладываю деньги на море. Уже три года откладываю. Собрал примерно на дорогу в один конец.

Но я не грущу. Дорога — уже полдела. Главное — цель. А цель есть, значит, есть ради чего просыпаться.

Перед сном я проверяю телефон. Соцсети. Лайки. Фотки. Кто-то женился, кто-то родил, кто-то умер — соболезнования в комментариях. Я ставлю сердечко жениху, сердечко маме с ребенком и скорбный смайлик умершему (внутри все равны, лайк — он и в Африке лайк).

И тут приходит сообщение.

Таня.

«Привет! Как дела? Завтра увидимся?»

У меня екает сердце. Таня. Она учится в университете, подрабатывает в кафе, носит смешные очки в розовой оправе и улыбается так, что у меня внутри всё переворачивается. Мы знакомы два месяца. Два раза ходили в кино, один раз гуляли в парке. Она кормила уток, а я смотрел на нее и думал: «Вот оно. Вот то самое, про что в книжках пишут».

Я отвечаю: «Привет! У меня супер. Конечно, увидимся. Во сколько?»

Она пишет: «В шесть, у фонтана».

Я сбрасываю телефон на тумбочку и лежу, глядя в тот самый желтый потолок. Сердце колотится. За стеной шумят соседи — ссорятся, посудой гремят. Я не слышу. Я лежу и улыбаюсь во все тридцать два зуба (два из них пломбированных, но это мелочи).

— Думай позитивно, — шепчу я в подушку. — Всё будет хорошо. Жизнь — это танец. А Бог — он чуткий. Он слышит.

За стеной соседка вдруг как заорёт дурниной. Что-то разбилось. Заплакал ребенок.

Я натянул одеяло выше, закрыл глаза и представил фонтан, солнце и Таню в розовых очках.

В моем мире было тихо. Тепло. Пластиково.

И я был в нем счастлив.

Глава 2. Таня

Она ждала меня у фонтана ровно в шесть.

Я увидел её ещё издалека — рыжее пятно волос, курточка джинсовая, руки в карманах, и эти дурацкие розовые очки, в которых она похожа то ли на стрекозу, то ли на ретро-диву из американского кино про пятидесятые. Она стояла ко мне спиной и смотрела на воду. Фонтан не работал — то ли сломался, то ли сезон ещё не начался, то ли город решил, что людям не до красоты. В бассейне плавали окурки и прошлогодние листья, но Таня смотрела так, будто видела там что-то прекрасное. Может, и видела. Она вообще умела находить красивое там, где его нет.

Я подошёл тихо, хотел закрыть ей глаза ладонями, но в последний момент постеснялся. Мы ведь ещё не настолько близко. Два кино и один парк с утками — это не повод для внезапных нежностей.

— Привет, — сказал я вместо этого, и голос мой предательски хрустнул, как тот самый сыр с плесенью.

Она обернулась. Улыбнулась. И у меня внутри что-то ёкнуло, перевернулось и встало на место, которого раньше не существовало.

— Привет, Артём, — сказала она. — Ты пунктуальный. Это приятно.

— Я всегда пунктуальный, — соврал я. — Это мой конёк.

Мы пошли в сторону набережной. Просто так, без цели. Я люблю такие прогулки, когда не знаешь, куда идёшь, и это неважно. Важно только, кто рядом. Солнце уже садилось, тянуло оранжевым и розовым, и город вдруг перестал быть серым и облезлым, а стал каким-то… киношным, что ли. Как будто оператор включил фильтр «романтика», и даже мусорные баки вдоль дороги выглядели как арт-объекты.

Таня рассказывала про учёбу. Она училась на психолога, верила в гештальты и незакрытые гештальты, в эмпатию и активное слушание. Я слушал активно и даже кивал, хотя половина терминов пролетала мимо. Но мне нравилось, как она говорит. Быстро, взахлёб, иногда перескакивая с пятого на десятое, потому что мысли обгоняют слова. Она размахивала руками, и розовые очки то и дело сползали на кончик носа, и она поправляла их указательным пальцем, смешно морща переносицу.

— Ты слушаешь вообще? — спросила она вдруг, остановившись на полуслове.

— Ага, — сказал я. — Гештальт. Незакрытый. Надо закрывать.

Она засмеялась. Заразительно, громко, на всю улицу. Мимо проходила бабушка с тележкой, покосилась на нас недовольно, но Тане было плевать. Она смеялась, и я смотрел на неё и думал: «Вот оно. Вот ради чего всё».

— Ты странный, — сказала она, отсмеявшись. — Ты это знаешь?

— Знаю, — согласился я. — Мне говорили.

— И тебя это не парит?

— А чего париться? Я такой, какой есть. Если кому-то не нравится — это их проблемы.

Таня посмотрела на меня долгим взглядом. Сквозь розовые стёкла я не мог разобрать, что в нём — интерес, сомнение или диагноз.

— Ты правда так думаешь? Или просто говоришь?

Я задумался. Честно задумался, потому что вопрос был не праздный. Она ведь психолог, она эти штуки за версту чует.

— Думаю, — ответил я наконец. — Стараюсь думать. Это как мышца. Качаешь — растёт.

— Позитивное мышление? — она склонила голову набок, как птица, которая разглядывает червяка и решает, стоит ли его есть.

— Ага. Стакан всегда наполовину полон.

Таня хмыкнула.

— А если в стакане отрава?

— Значит, полстакана отравы, — не растерялся я. — Всё равно полон.

Она засмеялась снова, но на этот раз в смехе мне послышалось что-то другое. Не насмешка, нет. Скорее… удивление. Как будто она встретила зверя невиданной породы и пыталась понять, опасен он или можно гладить.

Мы зашли в кафе. Дешёвое, сетевой общепит с пластмассовыми столами и кофе, который пахнет орешками, но на вкус — подгорелая резина. Таня взяла капучино с корицей, я — американо, потому что он самый дешёвый. Сидели напротив друг друга, и она рассказывала про свою жизнь.

Про то, как росла без отца. Про то, как мать работала на трёх работах. Про то, как она сама поступила в универ, хотя все говорили — не потянет, денег нет, сиди дома, рожай. Про то, как год назад у неё были проблемы с парнем. Какие проблемы — не уточнила, я не стал лезть. Не моё дело. Главное, что теперь всё хорошо. Она сильная. Она справилась.

— А у тебя что? — спросила она, допивая свой капучино. — Родители, детство, травмы?

— Да нормально всё, — пожал я плечами. — Родители есть, живут в области. Отец на заводе, мать в магазине. Детство как детство, дрался, учился, в футбол гонял. Травм особых нет. Ну, нос сломал однажды, я рассказывал.

— А психологических?

Я задумался. Психологических. Вроде бы нет. Или есть, но я о них не думал. Если о них не думать, они же не существуют, правильно?

— Не, — сказал я. — Всё пучком.

Таня посмотрела на меня опять этим своим взглядом. Сверлящим. Как будто она видит не меня, а рентгеновский снимок моей головы, и там что-то есть, но она пока не говорит.

— Ты счастливый, — сказала она. — Правда. Редкий экземпляр.

— Это плохо?

— Это странно. В наше время быть счастливым — это почти диагноз.

Мы вышли из кафе, когда уже стемнело. Фонари горели в половину силы, экономили электричество. Таня зябко повела плечами, я снял куртку и накинул ей на плечи. Она не отказалась. Даже улыбнулась.

У метро мы остановились. Ей направо, мне налево. Стояли, топтались, не зная, как попрощаться. Я чувствовал, что надо что-то сказать. Что-то важное. Чтобы она запомнила. Чтобы поняла.

— Тань, — начал я и тут же забыл, что хотел сказать.

— А?

— Ты… в общем, мне с тобой хорошо. Правда. Как-то… правильно.

Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, не вежливой.

— Мне с тобой тоже. Ты не такой, как все.

— Это хорошо или плохо?

— Это хорошо. Наверное.

Она чмокнула меня в щёку быстрым движением, почти птичьим, и нырнула в переход, помахав рукой на прощание. Я стоял и смотрел, как рыжее пятно тает в толпе, и щека горела огнём.

В метро я ехал и улыбался. Люди смотрели косо, освобождали рядом стоящие места, но мне было плевать. Я прокручивал в голове вечер, её слова, её смех, её прикосновение.

Дома я лёг на диван и уставился в потолок. Жёлтое пятно от соседского потопа казалось мне теперь не пятном, а картой сокровищ. Где-то там, в этой карте, был остров, на котором мы с Таней будем счастливы.

Я взял телефон. Написал: «Дошел?»

Она ответила через минуту: «Ага. Спокойной ночи, странный человек».

Я: «Спокойной ночи, Тань».

Убрал телефон на тумбочку, закрыл глаза. За стеной снова шумели соседи, но теперь это было не раздражение, а просто звук жизни. Жизни, в которой есть она.

— Спасибо, — сказал я в потолок неизвестно кому. То ли Богу, то ли вселенной, то ли просто так. — Чуткий ты наш.

Я заснул быстро. Без снов. Или со снами, но хорошими, потому что плохие сны мне не снились. Я же позитивный.

Утром я проснулся от сообщения.

Таня прислала фотку. Себя, с утра, без очков, лохматую, с чашкой кофе в руках и подписью: «Доброе утро, позитивчик!»

Я смотрел на фотку и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Всё хорошо. Всё правильно. Всё идёт по плану.

Я не знал тогда, что у неё в телефоне есть другие фотки. И видео. И что розовые очки она носит не потому, что они ей нравятся, а потому что прячут синяки, которые проходят не до конца.

Но это будет потом.

А пока — доброе утро, Таня. Доброе утро, мир. Доброе утро, стакан, полный до краёв.

Глава 3. Анализы

Всё началось с душа.

Обычное утро. Я стоял под горячей водой, мылил голову дешёвым шампунем с запахом химической вишни, и вдруг почувствовал пальцами что-то странное. Слева, под челюстью. Там, где обычно ничего нет, теперь перекатывался маленький твёрдый шарик. Размером с горошину. Или с небольшую дробинку.

Я надавил. Больно. Убрал палец. Надавил снова. Та же история.

— Странно, — сказал я вслух. — Вчера вроде не было.

Я постоял под водой ещё минуту, пытаясь вспомнить, когда в последний раз простужался. Неделю назад? Две? Вроде не дуло, не морозило. Организм крепкий, я вообще болею редко. Раз в год, и то насморк.

Шарик никуда не делся. Торчал под челюстью, как заноза, которую не видно, но чувствуешь языком, когда проводишь по зубам.

— Ладно, — решил я. — Само рассосётся. Организм умный, он знает, что делать.

Я выключил воду, вытерся, побрился. Глянул в зеркало. Шея как шея. Если не щупать — ничего не видно. Значит, и беспокоиться не о чем. Может, лимфоузел. Лимфоузлы же увеличиваются, когда организм с чем-то борется. Значит, мой организм с чем-то борется. Молодец, организм. Так держать.

Я улыбнулся отражению и пошёл на кухню варить кофе.

На работе день тянулся медленно. Я обзванивал клиентов, записывал отказы, строчил отчёты. Вадик снова матерился, начальник ходил хмурый, уборщица тётя Зина мыла пол с таким видом, будто смывает с него грехи всего человечества. Всё как обычно.

Но шарик под челюстью напоминал о себе. Я то и дело трогал его пальцем, проверял. На месте. Не рассосался. Даже вроде стал чуть больше. Или показалось.

— Чего ты там себя щупаешь? — спросил Вадик, заметив мои манипуляции. — Вшей наловил?

— Лимфоузел, — сказал я. — Увеличился.

— Чего?

— Ну, лимфоузел. Такая штука в шее. Иммунитет, короче.

Вадик присмотрелся.

— Красный?

— В смысле?

— Покраснело там? Горячий на ощупь?

— Да вроде нет.

— Тогда не парься. У меня тоже иногда скачут. Пройдёт.

Я кивнул. Вадик мужик опытный, у него жена-медсестра, он в этих делах шарит. Если сказал «не парься», значит, не парься.

Но вечером, лёжа на диване, я снова трогал этот шарик. Он мешал. Не физически, а как-то… морально. Как будто внутри завелась маленькая заноза, которая не болит, но чешется, и ты всё время про неё думаешь.

Я взял телефон. Залез в интернет. Набрал в поиске: «увеличенный лимфоузел на шее».

И тут понеслось.

Рак. Лимфома. Метастазы. Туберкулёз. ВИЧ. Страшные слова прыгали с экрана, как блохи. Я читал одну статью, потом вторую, потом форум, где люди описывали свои симптомы, и у всех всё заканчивалось плохо. У кого-то — химия, у кого-то — операция, у кого-то — «не стало через полгода, светлая память».

Я отложил телефон. Посидел минуту. Взял снова.

«А если не больно и не красный?» — спросил я у гугла.

Гугл ответил: «Это может быть признаком хронической инфекции или онкологии. Требуется биопсия».

Я выключил телефон совсем. Выкинул его на кресло, как будто он был заразный.

— Глупости, — сказал я вслух. — Люди пишут всякое. У кого-то болит голова — сразу опухоль мозга. У кого-то кашель — сразу рак лёгких. Надо меньше читать.

Я пошёл на кухню, налил воды из-под крана. Стакан был мутноватый — трубы старые, но я не придавал значения. Главное, что стакан полон. Я выпил залпом, даже не почувствовав вкуса.

Шарик под челюстью пульсировал в такт сердцебиению. Или мне казалось.

На следующий день я решил: надо проверить. Не потому что боюсь, а чтобы убедиться, что бояться нечего. Позитивное мышление — это не страус, который прячет голову в песок. Это воин, который смотрит опасности в лицо и говорит: «Пошла вон, опасность, я сильнее».

Я записался в поликлинику. Через госуслуги, к терапевту. Талоны были только через неделю, но я не расстроился. Неделя — это время, чтобы организм сам всё починил. К тому моменту, как я приду к врачу, лимфоузел уже вернётся в норму, и мы просто посмеёмся над моей мнительностью.

Неделя прошла. Лимфоузел не вернулся в норму.

Он стал плотнее. Или снова показалось.

Я сидел в очереди к терапевту в поликлинике с обоями цвета утренней тошноты и слушал, как кашляет старушка напротив. Кашель у неё был глубокий, грудной, с хрипами. Она смотрела в одну точку и не моргала. Я улыбнулся ей. Она не ответила.

— Артём? — выглянула медсестра. — Заходите.

Терапевт оказалась усталой женщиной лет пятидесяти с глазами человека, который видел слишком много чужих болезней и давно перестал удивляться. Она выслушала меня, пощупала шею, посмотрела в горло, измерила давление.

— Давление у вас низковато, — сказала она. — Давно?

— Не знаю. Я не мерил.

— А надо. Лет-то сколько?

— Двадцать семь.

— Двадцать семь, — повторила она. — Возраст. А лимфоузел да, увеличен. Месяц уже?

— Недели две.

— Две недели — это много. Надо сдать анализы. Общий, биохимию, кровь на ВИЧ, гепатиты. И к гематологу.

У меня внутри всё похолодело. Не от страха — от неожиданности. ВИЧ? Гепатиты? Я же никого не трогал. Я вообще мясо плохо прожаренное не ем, потому что боюсь глистов.

— А зачем ВИЧ? — спросил я как можно спокойнее.

— Плановое обследование, — сказала врач, даже не подняв глаз. — Сдадите, и спите спокойно. Лимфоузлы просто так не увеличиваются. Надо искать причину.

Она выписала направления. Целую кипу. Я смотрел на эти бумажки и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не страх даже, а… тяжесть. Как будто на плечи положили мешок с картошкой и сказали: «Неси».

Я вышел из кабинета. Старушка с кашлем всё так же сидела и смотрела в стену. Я хотел сказать ей «всё будет хорошо», но язык не повернулся. Потому что я сам не знал, будет или нет.

В регистратуре я записался на анализы. Кровь сдавать завтра с утра, натощак. Результаты через три дня.

Три дня. Это не срок.

Дома я открыл дверь и понял, что не могу зайти. Стою на пороге, держусь за ручку, и смотреть внутрь не хочется. Там темно, хотя за окном ещё светло. Там пахнет моей жизнью — дешёвым кофе, старыми носками и одиночеством.

Я зашёл. Включил свет. Сел за стол.

Стакан. На столе стоял стакан с остатками воды со вчерашнего дня. Вода застоялась, на стенках пузырьки, на дне что-то белое осело. Накипь.

Я взял стакан, вылил воду в раковину и поставил обратно.

Пустой

Я смотрел на пустой стакан и думал: «А если бы я не вылил? Он бы стоял наполовину полный? Или наполовину пустой? И какая теперь разница, если я не знаю, что там плавает на дне?»

Позвонила Таня.

— Привет! — голос у неё был весёлый, журчащий. — Ты чего не пишешь? Я соскучилась.

Я хотел рассказать. Про лимфоузел, про анализы, про гематолога, про ВИЧ, про тяжесть. Хотел сказать: «Тань, мне страшно. По-настоящему страшно. Не понарошку».

— Да нормально всё, — сказал я. — Работы много. Как ты?

— Я отлично! Представляешь, мне сегодня сказали, что я похожа на Одри Хепбёрн. Ну, в этих очках.

— Ты красивее, — сказал я.

— Льстец, — засмеялась она. — Слушай, давай в субботу куда-нибудь сходим? В кино, или просто погуляем. Я так соскучилась по тебе.

В субботу. Три дня. Результаты анализов придут в пятницу.

— Давай, — сказал я. — В субботу отлично.

Мы поболтали ещё минут пять. Я слушал её голос, смеялся в нужных местах, а сам смотрел на пустой стакан и думал: «Надо бы помыть. А то накипь въестся».

Вечером я достал направления. Посмотрел на графу «ВИЧ». Потом сложил все бумажки в стопку и убрал в ящик стола.

— Завтра, — сказал я себе. — Завтра сдам.

Ночью я проснулся от того, что щупал шею. Шарик был на месте. Тёплый, плотный, чужой.

Я лежал в темноте, смотрел в потолок с жёлтым пятном, и впервые за долгое время не знал, о чём думать позитивно.

За стеной соседи не шумели. Тишина была такая, что уши закладывало.

— Всё будет хорошо, — сказал я шёпотом. — Я здоров. Я сильный. Я позитивный.

Где-то в коридоре скрипнула половица.

Я замер.

Тишина.

Я закрыл глаза и попытался представить Таню. Её улыбку, её розовые очки, её смех. Получалось плохо. Вместо неё перед глазами стояла очередь в поликлинику, старушка с кашлем и глазами без моргания, и белые листочки с анализами, которые я завтра не сдам.

Но я сдам. Обязательно сдам. И всё будет хорошо.

Я же позитивный.

Правда?

Глава 4. Сосед-старик

В субботу утром я вышел выносить мусор.

Дело привычное, механическое: пакет с картофельными очистками, пустыми пачками из-под дешёвого сока и использованными ватными дисками (я иногда протираю лицо лосьоном, мама сказала, что в моём возрасте уже пора). Я спускался по лестнице, насвистывая что-то из радио, и думал о Тане. Через пару часов мы увидимся. Может, сходим в парк. Может, просто посидим в кафе. Неважно. Главное — вместе.

На втором этаже я услышал шум.

Точнее, сначала услышал кряхтенье. Такое тяжелое, надсадное, с присвистом. Потом стук — что-то упало. Потом мат. Старческий, дребезжащий, но очень убедительный.

Я остановился. Мусорный пакет оттягивал руку, из него подтекало (вечно эти пакеты дырявые). Сверху, с четвёртого этажа, никто не спускался. Снизу, с первого, тоже тихо. Значит, звук шёл с площадки между вторым и третьим.

Я заглянул за угол.

На лестнице, прямо на бетонном полу, сидел старик. Сидел он странно — как-то боком, опираясь на одну руку, а второй пытался собрать рассыпавшиеся по ступенькам продукты. Картошка, лук, пара яблок, гречка — пачка порвалась, и крупа серым ручейком потекла вниз, к перилам.

— Чёрт бы тебя побрал, — сипел старик, обращаясь то ли к порвавшемуся пакету, то ли к собственной ноге, которая подозрительно неестественно лежала на ступеньке. — Чёрт бы побрал эту жизнь…

Я поставил мусор на пол.

— Вы живы? — спросил я глупость, потому что спрашивать такое у человека, который матерится и пытается собрать гречку, было бессмысленно.

Старик поднял голову. Глаза у него оказались неожиданно яркие, голубые, почти прозрачные, как у младенца. На фоне морщинистой серой кожи это выглядело жутковато.

— Жив, — сказал он. — А ты, я смотрю, мусор вынес? Молодец. Правильный мальчик.

Он попытался встать и зашипел от боли. Нога — точно что-то с ногой.

— Давайте помогу, — сказал я, подходя ближе. — Вы ушиблись?

— Нога, — старик кивнул на свою левую конечность, которая действительно лежала под каким-то странным углом. — Подвернул, когда эта дрянь порвалась. Идиотская гречка. Всю жизнь ненавижу гречку. Жена её любила, царствие небесное, а я терпеть не мог. И вот, пожалуйста, из-за гречки ногу ломаю.

— Сломали? — уточнил я.

— А ты врач? — огрызнулся старик.

— Нет.

— Тогда не уточняй. Помоги лучше подняться.

Я подхватил его под мышки. Старик оказался лёгким, пугающе лёгким — как будто внутри него не было костей, одна пустота. Он опёрся на меня, зашипел, выругался ещё раз и кое-как встал на одну ногу.

— Так, — сказал он, тяжело дыша. — Теперь сумку собери. Картошку, лук, яблоки. Гречку не трогай, она рассыпалась, пусть дворник метёт. Зарабатывает свои копейки.

Я собрал продукты. Старик стоял на одной ноге, держась за перила, и смотрел на меня этими своими прозрачными глазами. Взгляд у него был тяжёлый, как будто он видел меня насквозь и заранее не одобрял то, что видит.

— Ты с какого этажа? — спросил он.

— С четвёртого. Тридцать восьмая квартира.

— А, новосёл. Я здесь двадцать лет живу, всех знаю. Тебя не знаю.

— Я года три всего, — сказал я. — Работы много, редко вижусь с соседями.

— Работы много, — передразнил старик неожиданно зло. — У всех работы много. А как старику помощь нужна — так работы много. Ладно, веди меня. Я в двадцать седьмой, на первом.

Мы поползли вниз. Я нёс сумку в одной руке, второй поддерживал старика. Он скакал на одной ноге, цеплялся за стену и продолжал бубнить:

— Вот так и живём. Гречка проклятая. Жена говорила: «Купи гречки, она полезная». Я купил. И пожалуйста. Семьдесят пять лет, а я из-за гречки ногу ломаю. Смешно?

— Не очень, — честно сказал я.

— А должно быть смешно, — старик вдруг усмехнулся. — Потому что если над этим не смеяться, придётся плакать. А слёз уже нет. Выплакал всё, пока жена умирала.

Я промолчал. Мы доскакали до первого этажа, остановились перед дверью с номером 27.

— Ключи, — сказал старик. — В кармане. Левом. Я достать не могу, баланс теряю.

Я запустил руку в карман его старого пальто. Там было тепло и пахло нафталином. Ключи нашлись сразу — связка на потёртом кожаном ремешке.

Мы зашли внутрь.

Я ожидал увидеть что угодно — бардак, запустение, запах старости. Но квартира оказалась чистой, даже стерильной. Всё стояло по полочкам, пахло хлоркой и ещё чем-то лекарственным. На стене висели фотографии: молодая женщина с косой, мужчина в военной форме, потом опять женщина, но уже старше, с сединой. Жена, наверное.

— Сажай меня на диван, — скомандовал старик. — И сумку на кухню отнеси. Картошку в ящик, лук в сетку, яблоки на тарелку. Не перепутай.

Я выполнил приказ. Кухня оказалась маленькой, но такой же чистой. На столе стоял стакан с водой. Наполовину полный. Или наполовину пустой — я задумался об этом впервые за долгое время.

Вернулся в комнату. Старик сидел на диване, вытянув больную ногу, и рассматривал меня. Взгляд стал мягче.

— Спасибо, — сказал он неожиданно просто. — Не бросил. Мог бы пройти мимо. Люди проходят.

— Ну что вы, — смутился я. — Как можно пройти мимо?

— Можно, — отрезал старик. — Проходят. И мимо стариков, и мимо детей, и мимо трупов проходят, если те не мешают. Ты, я смотрю, другой.

Я пожал плечами. Не знаю, какой я. Обычный.

— Как звать?

— Артём.

— А я Пётр Кузьмич. Можно просто Кузьмич. Ты вот что, Артём, — он пошарил рукой в кармане, достал мятую купюру. — Возьми. На пиво. Или на мороженое. Заслужил.

Я отшатнулся

— Да вы что! Не надо. Я просто помог.

— Бери, — настойчиво сказал Кузьмич. — Не люблю быть должным. Бери, и разойдёмся с чистой совестью.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Не возьму.

Кузьмич посмотрел на меня долгим взглядом. Спрятал деньги обратно.

— Чудной ты, — сказал он. — Ладно. Тогда вот что. Чаю хочешь? Я поставлю. Нога болит, но чайник вскипятить смогу.

— Мне пора, — сказал я. — Дела.

— Дела у него, — хмыкнул Кузьмич. — Молодой, а уже с делами. Ну иди. Но запомни: ты мне должен не денег, а визит. Заходи когда-нибудь, чай пить. Поговорим. Я тут один, язык сохнет без разговоров.

Я кивнул и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Кузьмич, а «скорую» вызвать? Нога же.

— Вызову, — отмахнулся он. — Не маленький. Иди уже.

Я вышел в подъезд, забрал свой мусорный пакет (он так и стоял на лестнице), добежал до баков, выкинул. На душе было тепло и чисто. Помог человеку. Хорошее дело. Мир стал чуточку лучше.

Я посмотрел на небо. Солнце пробивалось сквозь облака, обещая тёплый день.

— Видишь? — сказал я неизвестно кому. — Я хороший. Я помогаю. Я делаю этот мир лучше.

Чуткий Бог, наверное, кивнул где-то там, наверху. Или нет. Но я чувствовал его присутствие. Или просто настроение было хорошее.

Через час я встретился с Таней. Мы гуляли по парку, ели мороженое, дурачились. Я рассказал ей про старика. Она посмотрела на меня с умилением, как на нашкодившего, но милого котёнка.

— Ты золото, — сказала она. — Ты правда золото. Таких не бывает.

— Бывает, — улыбнулся я. — Я есть.

Вечером я вернулся домой уставший, но счастливый. Лёг на диван, вспоминал Таню, её смех, её очки. Вспоминал Кузьмича, его прозрачные глаза и слова про то, что люди проходят мимо.

Я не прошёл. Я молодец.

Рука сама потянулась к шее. Шарик под челюстью никуда не делся. Он всё так же перекатывался под пальцами, плотный и чужой.

Я отдёрнул руку.

— Завтра, — сказал я. — Завтра точно сдам анализы.

Но завтра было воскресенье, поликлиника не работала. А потом понедельник, работа, звонки, отказы. А потом вторник, снова работа. А потом среда, и я как-то забыл. Или делал вид, что забыл.

Бумажки с направлениями так и лежали в ящике стола.

А стакан на кухне стоял наполовину полный. Или пустой. Я перестал обращать на это внимание.

Главное, что я помог старику. Главное, что Таня сказала, что я золото. Главное, что я хороший.

А лимфоузел… да ну его. Само рассосётся. Организм умный.

Он знает, что делать.

Глава 5. Танец под присмотром

В то утро я проснулся раньше будильника.

За окном еще висел серый рассвет, соседи за стеной молчали, даже фонарь под окном перестал мигать и просто тускло горел, уставший за ночь. А я лежал и улыбался в потолок. Просто так. Потому что внутри было тепло и светло, как будто кто-то включил лампочку, о которой я раньше не знал.

Сегодня особенный день.

Таня сказала вчера: «Завтра будет сюрприз. Оденься удобно, но красиво». Я полчаса провисел перед шкафом, выбирая между джинсами и джинсами. В итоге взял те, что поновее, и рубашку в клетку — мама говорила, мне идет. Посмотрел в зеркало: вроде человек. Нос чуть кривой, волосы дыбом, но глаза горят. Глаза у меня сегодня горели, как у мальчишки, который впервые увидел море.

Я вышел из дома в десять. Солнце уже выбралось из-за крыш, грело по-весеннему, но без наглости. Воздух пах талым снегом и шаурмой из ларька у метро, но даже этот запах казался мне прекрасным. Я купил две шаурмы — про запас, вдруг Таня захочет, — и поехал на встречу.

Она ждала меня у входа в парк.

На ней было легкое платье в цветочек, совершенно не по погоде, но ей, кажется, было все равно. Розовые очки, растрепанные рыжие волосы, и улыбка — та самая, от которой у меня внутри всё переворачивалось. В руках она держала маленький рюкзак и, кажется, нервничала. Переминалась с ноги на ногу, кусала губы.

— Привет, — сказал я, протягивая шаурму. — Завтракала?

Она засмеялась.

— Ты невыносим. Я тут сюрприз готовлю, а он с шаурмой.

— Сюрприз подождет. Ешь давай.

Мы уселись на лавочку, прямо у входа, и жевали шаурму, наблюдая за людьми. Бегали мамаши с колясками, пенсионеры тащили тележки с продуктами, подростки громко смеялись и пинали банку из-под газировки. Обычный субботний день. Но для меня он был необычным, потому что рядом сидела Таня, и её плечо касалось моего плеча.

— Ты готов? — спросила она, доедая последний кусок.

— К чему?

— К сюрпризу. Пошли.

Она схватила меня за руку и потащила вглубь парка. Мы пробежали мимо фонтана (все еще сухого), мимо клумб с голой землей, мимо детской площадки, где орали дети, и остановились у небольшого павильона, который я раньше не замечал. Вывеска гласила: «Танцевальная студия „Ритм“».

— Танцевать? — удивился я. — Я не умею.

— Научу, — сказала Таня. — Я тут иногда веду группы. Сегодня никого нет, только мы. Хочу тебе показать.

Внутри пахло деревом и потом. Большой зал с зеркалами, станки вдоль стен, музыкальный центр в углу. Таня включила свет, подошла к центру зала и раскинула руки.

— Ну как?

— Здорово, — честно сказал я. — А чему учить будешь?

— Танцу. Просто танцу. Не думай ни о чем. Слышишь музыку?

Она нажала кнопку на пульте. Из динамиков полилось что-то медленное, тягучее, с виолончелью. Я не знаю, что это было, но звук заполнил зал, проник в грудь и заставил сердце биться в такт.

— Иди сюда, — позвала Таня.

Я подошел. Она взяла мои руки, положила одну себе на талию, другую сжала в ладони. Мы стояли слишком близко, я чувствовал запах ее волос — яблоки и корица.

— Просто двигайся, — шепнула она. — Не думай о шагах. Слушай музыку.

Мы начали двигаться. Поначалу я был деревянным, как табуретка, наступал ей на ноги, извинялся. Но Таня только смеялась и говорила: «Расслабься. Ты не на экзамене. Ты просто танцуешь со мной».

И я расслабился

Закрыл глаза. Представил, что мы не в зале с зеркалами, а где-то там, где нет ничего, кроме нас и музыки. И вдруг ноги перестали путаться, тело само пошло за ритмом. Я не знал, что делаю, но это было правильно. Таня прижалась ближе, положила голову мне на плечо, и мы качались в такт, как водоросли в море.

— Видишь? — сказала она тихо. — Ты умеешь.

— Это ты умеешь, — ответил я. — Я просто стою.

— Ты не стоишь. Ты летишь.

Я открыл глаза и посмотрел в зеркало. Оттуда на нас смотрели двое: рыжая девушка в цветочном платье и парень с кривым носом и горящими глазами. Они кружились в медленном танце, и в этот момент не было ни болезней, ни страхов, ни анализов, ни стариков на лестнице. Был только этот танец.

Музыка кончилась. Мы остановились, но продолжали стоять, обнявшись.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что научила. За то, что я сейчас чувствую.

Таня подняла голову, сняла очки, и я впервые увидел её глаза без розовых стекол. Они были зеленые, с крапинками, и в них стояли слезы. Не грустные — светлые.

— Ты правда такой, — сказала она. — Ты правда веришь в хорошее.

— А ты нет?

Она отвела взгляд.

— Я хочу верить. Иногда получается. С тобой получается.

Мы стояли посреди пустого зала, и сквозь высокие окна лился солнечный свет. Он падал на пол полосами, и в этих полосах танцевали пылинки. Тысячи маленьких искр.

— Это Бог, — сказал я.

— Что?

— Пылинки. Свет. Мы. Это всё он. Чуткий. Смотрит и радуется.

Таня улыбнулась, но как-то странно, будто не до конца.

— Ты правда в это веришь? Что он чуткий?

— Ага. Иначе зачем всё это? — я обвел рукой зал, окна, небо за ними. — Зачем мы? Зачем музыка? Зачем мы танцуем? Кто-то же это придумал.

— Или просто совпадение, — сказала Таня.

— Слишком много совпадений.

Она не стала спорить. Мы еще потанцевали — уже веселое, быструю латину, где я путался в ногах, а Таня хохотала до слез. Потом пили чай в маленьком буфете при студии, грели руки о пластиковые стаканчики и молчали. Молчание было уютным, как плед.

К вечеру мы вышли из парка. Город зажигал огни, витрины светились желтым и оранжевым, люди спешили по делам, а мы шли медленно, не держась за руки, но чувствуя связь, которая была сильнее любого прикосновения.

У её подъезда мы остановились.

— Спасибо за день, — сказал я. — Это был лучший день.

— Он еще не кончился, — ответила Таня и быстро чмокнула меня в щеку. — Беги. А то замерзнешь.

Я побежал. Не потому что замерз — потому что внутри горел костер.

Всю дорогу домой я улыбался. В метро на меня косились, но мне было плевать. Я прокручивал в голове танец, её смех, её слова: «С тобой получается верить».

Дома я влетел в квартиру, даже не зажег свет. Подошел к окну, распахнул форточку, впуская весенний воздух. Зажег свечу — была где-то с прошлого года, когда отключали свет. Поставил на подоконник, сел рядом и смотрел, как огонь танцует.

— Спасибо, — сказал я в пустоту. — Спасибо за Таню. Спасибо за день. Спасибо за то, что я есть.

Где-то там, за крышами, за звездами, за всем, что я мог представить, чуткий Бог, наверное, кивнул. Или улыбнулся. Или просто продолжил смотреть.

Я не знал тогда, что он видит дальше.

Я не знал, что Таня, закрыв дверь своей квартиры, долго стоит в прихожей, прижавшись лбом к холодной стене, и думает о том, что я никогда не должен увидеть её телефон.

Я не знал, что Кузьмич лежит в больнице со сломанной ногой и смотрит в белый потолок, вспоминая, как двадцать лет назад точно так же лежала его жена.

Я не знал, что в ящике моего стола до сих пор лежат направления на анализы, и сроки уже почти вышли.

Но в тот момент я знал только одно: мы танцевали. И это был лучший танец в моей жизни.

Я задул свечу, лёг на диван и закрыл глаза.

За стеной соседи снова ссорились. Но мне казалось, что это просто музыка. Просто ритм. Просто еще один танец под присмотром того, кто никогда не спит.

Утро следующего дня должно было стать утром первой главы второй части.

Но я об этом еще не знал.

Глава 6. Видео

Я шел домой и насвистывал ту мелодию, под которую мы танцевали вчера. Она застряла в голове, крутилась там на повторе, смешиваясь с шумом машин и голосами прохожих. Вечер был теплый, почти летний, хотя апрель только начинался. Я думал о Тане. О том, как она прижималась ко мне в танце. О том, как пахли ее волосы. О том, что, кажется, я влюбился. По-настоящему. По-дурацки. Впервые в жизни.

В подъезде пахло кошками и хлоркой — уборщица тетя Зина наводила порядок. Я поздоровался с ней, она буркнула что-то в ответ, не поднимая головы от швабры. Лифт не работал — опять, — и я поперся пешком на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки.

Дома я первым делом включил чайник. Достал из холодильника остатки вчерашней шаурмы, откусил кусок — жесткая, но съедобная. Вкус показался пресным. Все казалось пресным после вчерашнего дня.

Я сел за стол, включил ноутбук. Надо было проверить почту, может, клиенты какие ответили. Работа не ждет.

Почта. Спам. Спам. Рассылка от магазина сантехники. Письмо от начальника с пометкой «Срочно». И еще одно письмо. От неизвестного отправителя. Тема: «Посмотри, это твоя?»

Я нахмурился. Обычно такие письма я удаляю не глядя — спам, вирусы, реклама увеличения чего-нибудь. Но тут было имя отправителя: набор цифр и букв, бессмысленный, как пароль. И фото в превью.

Я не разобрал, что там за фото. Просто цветное пятно.

Чайник закипел и щелкнул выключателем. Я не пошел заливать чай. Я открыл письмо.

Там была ссылка. И короткое сообщение: «Таня, кажется. Зацени».