Бесплатный фрагмент - Чума на престоле

Зло в вас самих гнездится, как чума.

Мстить некому, в себя же попадете.

Да, знаем мы, что этот мир — тюрьма,

Смиренье и добро здесь не в почете.

Франсуаз Вийон

I. Пролог

В середине лета горожане стали свидетелями явлений, вызывающих беспокойство. Ученые мужи с тревогой считали градусы между сближающимися планетами. Но более всего настораживало появление новой звезды с зеленоватым хвостом.

Июнь и июль выдались жаркими, а в преддверии августа начались затяжные ливни с ураганным ветром. После недели дождей над затопленным городом и окрестностями нависла пелена невиданно густого тумана.

В один из таких дней сквозь толпу, заполонившую городскую площадь, торопливо пробиралась высокая девушка, облаченная в темно-синий плащ поверх светлого платья.

Ее окружали силуэты горожан, внезапно появляющиеся из пелены и исчезающие через несколько шагов, над их головами плыли оранжевые пятна факелов. Туманом не преминули воспользоваться карманники, и в очередной раз над площадью разнеслись возмущенные крики ограбленного. Вокруг засуетились оказавшиеся бессильными патрульные солдаты.

Минув статую Девы Марии, в белизне мрамора потерявшуюся среди влажной пелены, девушка поднялась на ступени, ведущие в ратушу. Едва не споткнувшись, она добралась до створок окованных железом дверей, покрытых отсыревшей тканью вымпелов с эмблемой в виде цветка клевера.

В окнах второго этажа ратуши горел теплый свет. За обширным столом крестообразной формы велось заседание градоправления, возглавляемое бургомистром. Очередной докладчик поднялся с места, отодвинув тяжелое кресло. Но не успел он промолвить и слова, как с нижнего этажа послышались крики и шум борьбы.

В распахнувшиеся двери зала заседаний, выскользнув из рук привратников, вбежала девушка. С ее потемневшего плаща стекала влага. Резким жестом она откинула капюшон, обнажив белые волосы, собранные в бесхитростную прическу. Бургомистр поймал на себе гневный взгляд ее беспокойных глаз изумрудного цвета.

— Что за чудесное явление? — произнес он, оглядывая советников. — Мэтр де Йонг, не ваша ли это дочь?

— Простите, господа, — ответил советник Христиан де Йонг, поднявшись и отвесив поклон. — Это моя непутевая падчерица. Опять она не в своем уме!

Бургомистр защитил глаза от пронзительного взгляда при помощи укрепленных на вилке стекол для чтения, размывавших все дальше вытянутой руки. Так ему стало гораздо комфортнее.

— Что же вы, юная Леонора, изволили заблудиться в тумане?

— Я просила аудиенции, но меня никто не хочет слушать! Вы все глухи и слепы! Или влага небес затуманила ваш разум? Неужели не видите, что город в опасности?

— Что же страшного в том, что дожди затянулись? Последние полвека не жалуют нас благодатной погодой, — с нарочитым безразличием проговорил бургомистр.

— А на улицах все больше мертвых мышей и крыс!

— И слава Господу! Не зря в прошлом месяце был отслужен молебен. Дождь залил норы вредителей, теперь урожай будет сбережен.

— Но от крестьян я слышала, что окрест вымирают не только полевки, но с ними — хорьки и лисицы. Что же, по-вашему, это означает?

— Значит лишь то, что напрасно вы пятнаете себя общением с темными простолюдинами!

— В городе появились совы и филины. А ведь они не любят шум и обычно не приближаются к большим селениям.

— Вот до чего доводит безделье, мать всякого греха. Во времена былые считали ворон, вы же занялись совами!

Присутствующие удобнее устроились в креслах — завязавшийся спор представлялся весьма забавным. Невесело было только двум участникам заседания. Отчим Леоноры покраснел, затем побледнел, у него дрожали руки. Тем временем советник по санитарным делам, доктор Мейриг, напоминавший обликом монаха-аскета, сделался еще мрачнее обычного.

Леонора повысила голос, и если раньше его тембр имел бархатный оттенок, то теперь он звучал резко и надрывно:

— А что вы скажете о новой звезде?

— Разве вы не слышали проповедь отца ван Деккера? Сия комета предвещает скорое благоденствие.

— А между тем, в квартале Иеронима нашли тело бродяги. Пытавшиеся его обобрать убежали, увидев страшные язвы.

— И что с того? Мало ли пройдох находят смерть на улицах? Стоит ли переживать, если кого-то доконала скверная болезнь от блуда?

Леонора на глазах уважаемой публики приходила в неистовство:

— Признайте же наконец! В тумане притаился наш враг. Чума! Она вновь зародилась в земле и вторглась в город!

Услышав имя страшной болезни, многие из присутствующих вскочили со своих мест, но тут же опустились в кресла, осаженные строгим взглядом бургомистра.

— Прелестная Леонора, неужели считаете вы себя столь сведущей в этих вопросах?

— Я помню нашествие чумы, которое отняло у меня родителей. Во что обратился тогда наш город? Тех, кто пережил мор, ждали голод и нищета. С каким трудом мы возвращались к прежней жизни! И вы не страшитесь поставить под удар все, что достигнуто такой ценой?

— Мне ли не знать цену благоденствию? — театрально вопросил бургомистр. — Слезами и кровью полит наш путь к возрождению! И этому труду я посвятил многие годы. А теперь в наши палаты врывается сумасшедшая девчонка и начинает сыпать упреками. Нет, этого я не потерплю!

«Слезами и кровью, да только не вашими», — помыслил Христиан де Йонг, но сказать ничего не решился. Меж тем его падчерица не унималась:

— Еще вспомните вы мои слова, когда над воротами завьется черный флаг и путники побегут прочь от наших стен!

— Глупые девичьи фантазии! Зачем вы смущаете людей, кличете беду на наши головы? Вам страшно? Так молитесь на ночь, дабы не грезились кошмары!

Бургомистр положил на стол зрительные стекла и пристально осмотрел лицо стоящей перед ним девушки. Ему показалось, что эта особа склонна к истерии. Тонкие губы, большие широко распахнутые глаза, высокий лоб — все свидетельствовало о беспокойном характере.

— Так что же вы желаете предпринять во избежание угрозы? — вкрадчиво спросил он Леонору.

— Если вы не прислушаетесь к моим словам, я выйду на площадь и повторю их во всеуслышание. Если продолжите держать людей в неведении, то на следующей мессе я столкну с кафедры настоятеля и стану на его место — пусть прихожане услышат о грядущей беде.

Дело принимало серьезный оборот. Бургомистр навис над столом, подавшись вперед всем телом, и гневно изрек:

— Паникерство страшнее бездействия!

— Туман неведения хуже скверного воздуха болот! — звонко ответила незваная посетительница.

Внезапно со своего места поднялся доктор Мейриг и, откашлявшись, проговорил резким голосом:

— Досточтимые господа, я уже обращал внимание на внезапный мор, постигший грызунов. Мне это явление также кажется недобрым знаком. И дело тут не только в дождях. А что касается бродяги, повторю — напрасно поспешили предать тело огню. Я должен был его осмотреть…

— Спасибо, господин доктор, можете присаживаться, — обратился к нему бургомистр. — Мы вас услышали и очень ценим ваше мнение. Но ведь вы, как и подобает члену градоправления, излагаете доводы в нашем кругу, а здесь какая-то выскочка грозится заразить страхом весь город. Как, по-вашему, это допустимо? Хотите, чтобы торговцы покинули наш порт, а на дорогах вокруг появились заставы?

— Я не настаиваю пока на крайних мерах, но нам стоит насторожиться. Ведь так было и в прошлый раз, — раздраженно ответил доктор, возвращаясь на свое место.

Леонора подбежала к столу и, отодвинув громоздившиеся свитки налоговых ведомостей, оказалась лицом к лицу со своим опекуном.

— Скажите теперь вы, не молчите! Вы же видели, как умершего везли на тюремное кладбище!

Доктор Мейриг молча посмотрел на Леонору с едва улавливаемой жалостью во взгляде. Казалось, он хотел ее предостеречь. Но тут, с трудом удерживая бесстрастное выражение лица, мэтр Христиан ударил по столу кулаком и принялся сетовать на подопечную:

— Сколько же бед и позора обрушила на наш дом эта негодница! Родилась она под Венерой в Стрельце, видать, оттого и выросла неуемной. Кровь ее закипает от малейшего потрясения. Пожалел я, на свою голову, дочь почивших родственников, призрел сироту. А теперь ее дерзость стала притчей во языцех.

С высоты своего кресла бургомистр бросил уничижительный взгляд на советника.

— Как собираетесь вы в дальнейшем управлять городом, когда не можете совладать с этой девчонкой?

— Поверьте, это не повторится…

Голос бургомистра перешел в крик:

— Как посмела она отнять у нас драгоценное время?! И это уже не баловство, вы правы, мэтр де Йонг, это душевный недуг. Только знаете ли вы достойное лекарство?

После краткого замешательства Христиан собрался с духом и вынес вердикт:

— Уверен, что у господина судьи найдутся средства, дабы остудить пыл горячки. Забирайте ее, лечите, как заблагорассудится — отныне я ей не заступник.

По залу пронесся шум, собравшиеся господа принялись высказывать одобрение решимости советника. Только доктор Мейриг сидел молча, не переменившись в лице. Опыт подсказывал ему, что теперь никто не сможет заступиться за эту девушку. Лишь когда охрана под руки выводила Леонору из зала, в глазах его вспыхнул гнев, а губы сжались и побледнели. Но он промолчал, затаив ненависть, и вскоре заседание продолжилось.

II. Танец марионеток

Все более настойчивыми становились слухи о распространении болезни, но истинное положение дел оставалось неведомо большинству горожан, только множились домыслы и кривотолки.

Опасениями насчет приближающейся беды терзался и юноша по имени Дан Вейн. Последние полгода он праздно жил в этом не родном для него городе по поручению отца, командующего походом в северных странах. Прибежищем ему служила скромная комната в одном из домов квартала святого Иеронима, а его обязанности состояли в том, чтобы своевременно пересылать отцу последние известия из аристократических кругов, в которых приходилось вращаться вопреки природной необщительности. Да порой еще доводилось передавать различным господам просьбы и поручения от своего славного родителя.

Дан тяготился таким времяпрепровождением, он хотел с отцом наравне участвовать в походной жизни. Но все, кому довелось свести с ним близкое знакомство, советовали ему не связываться с ратным делом. Мало того, что он не отличался физической силой, так еще имел весьма ранимую душу. Темперамент наделял его особой тревожностью и яркой фантазией. Он увлекался поэзией — как классической, так и куртуазной, много времени уделял музицированию. И при этом ему грезились доблестные подвиги в духе рыцарских баллад. Сомневающимся в его способности к службе он любил возражать: «Перо разит не хуже шпаги!» Однажды, услышав такую отповедь, отец действительно решил вооружить его пером и отправить в стан союзников, подальше от полярных ночей.

Когда до юноши дошли вести о появлении болезни в его квартале, он принялся расспрашивать соседей и окрестных торговцев, но в ответ получил лишь противоречивые сплетни. Одни говорили о большом количестве умерших, чьи тела якобы втайне сжигаются вместе с мусором. Другие отрицали сам факт возвращения страшного недуга, ссылаясь на то, что не видели больных воочию. Самые недоверчивые твердили, что все эти пересуды запущены усилиями церковников или аптекарей — ведь спрос на реликвии и медикаменты резко возрос.

Некоторые шептались, что правители города вознамерились уморить жителей, чтобы избавиться от лишних ртов в преддверии скудного урожая. «Но с кого же тогда будут собирать подать?» — возразил один рассудительный горожанин.

Знакомый лавочник поведал, что в их квартале задержано двое отравителей воды, которые заразили колодец с помощью яда гадюк вкупе с черной магией — это якобы и послужило причиной болезни. После ареста дома этих одиноких жильцов были разграблены с такой скоростью, что замешкавшимся приставам оказалось практически нечего из них изымать.

Обойдя ближайшие улицы, Дан обнаружил, что пара домов действительно выглядит в спешке покинутыми и опустошенными, еще в нескольких жилищах оказались заколочены снаружи двери. Не получив иных сведений, он отправился в центр города, надеясь, что там ему повезет больше.

Теперь уже полдня он блуждал по улицам, пристально вслушиваясь в разговоры прохожих, подмечая изменения в повседневной жизни горожан. Туман давно рассеялся, город заливали яркие лучи летнего солнца, в синей выси протянулись тонкие ленты облаков, предвещающих ясную погоду. В напоминание о недавней череде ливней остались только лужи и шумящие потоки в сточных канавах.

Когда путь пролегал через мостовую, опоясывающую квартал святой Анны, взору юноши предстало странное зрелище. Вдоль стен валялось множество лохмотьев и пустых кружек для подаяния, не было только самих попрошаек.

«Этот народец всегда все знает, — подумал Дан. — Наверняка решили удрать всем табором». Но вскоре возник вопрос: почему же они не забрали свои убогие пожитки? А ведь здесь валялись даже костыли. Тут вспомнилась байка о том, как в стародавние времена из города изгнали прокаженных. Тогда их якобы отпели заживо, после чего свезли в лепрозорий, оборудованный в далекой глуши. И теперь юноша уже сомневался, что христарадники покинули место своего промысла по доброй воле.

Прокаженные действительно давно не встречались. Зато ватаги слепых, ведомые поводырями, парализованные на носилках и телегах, лишенные рук и ног от Антонова огня, и прочий люд, выброшенный за борт достойной жизни, составляли изрядную долю населения, и тяготы его существования мало беспокоили магистрат.

Нищая братия удостаивалась внимания только во время рейдов по выявлению притворно больных, которых ловили для отправки на трудовой двор. Да еще монахи по праздникам раздавали еду в сопровождении проповедей. Когда же появлялась какая-либо прилипчивая болезнь, в ней винили бродяг и попрошаек, народ требовал, чтобы те убирались из города подальше.

В просвете улицы появилась широкоплечая фигура — какой-то здоровяк шел по мостовой шатающейся походкой и горланил песню на воровском арго. Столкнувшийся с ним прохожий отряхнул свою одежду, словно от грязи, и выпалил упрек:

— Что же ты глаза залил с самого утра? Завтра кнут не удержишь!

Пьяница грозного вида не медлил с ответом:

— Пусть сам дьявол за меня потрудится!

Вообще было заметно, что количество пьяных на улицах резко возросло, несмотря на то что лавочники и трактирщики донельзя подняли цены на вино и пиво, в плане угрозы заражения считающиеся более безопасными напитками.

На следующей улице раздавался звонкий стук молотков — заколачивали двери общественной бани, которая и без того не пользовалась большим спросом. Самые благочестивые горожане обходили стороной это ветхое покосившееся сооружение, считая его пристанищем блуда.

Ближе к центру стало встречаться как никогда много священников и монахов разных орденов. В пределах одной улицы можно было увидеть фигуры в серых, черных и черно-белых рясах, пестрели сиреневые и красные сутаны духовенства, заставляющие задуматься о том, какой же праздник нынче грядет.

Один пожилой монах вручал домовладельцам пучки высушенного чертополоха, утверждая, что это растение обращает в бегство демонов, блуждающих по ночным улицам. Но идущий по его следам священник бранил и осмеивал суеверность.

Пара дородных монахов, расположившись на краю площади за прилавком, громогласно зазывали купить грамоты с благословением самого епископа, освященные статуэтки и орудия, напоминающие о страстях мучеников: гвозди, наконечники копий и стрел. Дан смотрел на этих «торговцев благодатью», добродушно посмеиваясь.

На широком перекрестке еще двое иноков горячо спорили друг с другом, собрав вокруг зевак:

— Черная смерть — особое наказание, — степенно разглагольствовал пожилой монах. — Не она ли была той напастью, что поразила филистимлян, укравших Ковчег Завета?

Младший собрат возражал ему тонким голосом:

— А мне сдается, что чумой были поражены потомки того рода, что Христа распял. Тогда она и возникла. И преследует теперь богоотступников.

К двум спорщикам присоединился третий, церковный чтец:

— Постойте, слыхал я, что чума пришла из стран полуденных, а занесли ее генуэзские мореплаватели в век Карла Люксембургского.

— Так не мудрено! — молодой монах всплеснул руками. — Жили там неверные, поклонялись демонам и пожирали плоть человеческую. Вот и замыслил Господь их покарать!

Но старший собрат сокрушенно возразил:

— А нас — с ними заодно? Коль чума — стрелы небес, то мы безнадежно заблудились на путях к Господу. Ведь я отлично помню, как в прошлый раз она обрушилась на нашу обитель. Если уж твердыня веры обратилась в хоспис, то чем мы в глазах божьих лучше язычников?

— Умирай от сего недуга одни закоренелые грешники, жили бы мы во благе — праведные среди праведных, — поддержал его чтец. — Но с чего вы решили, что мор являет справедливое наказание? Быть может, это козни дьявола, которые разят всех без разбора?

— А почему тогда врагу рода людского дозволено творить это зло? — стал возмущаться третий спорщик. — Ничто не случается без Божьего попущения. Премудр Господь, он всех рассудит. А наше дело — молиться и уповать на милость его…

Оставив позади не сбавляющую жар дискуссию, Дан продолжил путь, пробираясь сквозь шумную толпу на рынке, занимавшем изрядную часть площади. Ее оглашали крики торговцев, возвещающие, что чума нападает только на скупых и жадных. От суетливого мелькания человеческих фигур и режущей слух разноголосицы у юноши закружилось голова. Покинув торговые ряды, он зашел в благодатную тень рощицы из тополей, протянувшейся вдоль ограждения примыкающего квартала.

Окруженный крепостными стенами, город стал очень тесным. Так в прошедшие времена было легче оборонять его от посягательств многочисленных врагов, но он оказался плохо приспособлен для мирной жизни. Найдя прибежище за его мощными стенами, горожане словно заточили себя в каменной темнице.

Со временем с улиц исчезла всякая зелень, кроме придорожного бурьяна. Но три десятка лет тому назад магистрат распорядился засадить деревцами несколько участков, оставшихся на месте снесенных ветхих зданий. Защищать эту рощицу от топоров горожан пришлось с помощью угроз сурового наказания. Ведь окрестные леса значительно поредели, их остатки были отведены для охоты вельмож и находились под неусыпной охраной. А дров вечно не хватало, печи топили хворостом и торфом, источающим удушливый дым. Зимними ночами в домах было трудно уснуть от стужи. Чтобы хоть как-то согреться в быстро остывающих комнатах, жители перегораживали их, превращая в тесные каморки.

Еще недавно Дан странствовал по северным королевствам, которые местные горожане воспринимали не иначе как «дикие края». Действительно, те были населены куда менее густо, и юноша тосковал по их раздолью. Пусть жилища северян выглядели неказисто, все же они были просторнее, уютнее. Во дворах оборудовались бани с большими очагами и плитами для насыщения воздуха водяным паром. Обо всем этом большинству жителей оплота цивилизации, в котором был вынужден гостить Дан, оставалось только мечтать.

От раздумий его отвлек шум встревоженной толпы. Он увидел скопление народа на углу улицы, примыкающей к тополиной аллее. Сперва показалось, что здесь устраивается шутовское представление. Но, приглядевшись к движущимся фигурам, он понял, что те едва ли похожи на циркачей. Две скромно одетые женщины в компании полуслепого старца распевали покаянный псалом, раскачиваясь из стороны в сторону и всплескивая руками. Дан прислушался, уловив знакомые слова.

…Cor meum fluctuabat dereliquit me fortitudo mea

et lux oculorum meorum etiam ipsa non est mecum.

Cari mei et amici mei quasi

contra lepram meam steterunt

et vicini mei longe steterunt…

Однако весьма удивил мотив: вместо чинного, размеренного песнопения он слышал бойкий напев под стать плясовому. Заканчивая псалом, троица начинала его снова, повышая голос и переходя на истеричные интонации. Их стали плотно окружать ротозеи, из-за спин столпившегося народа юноша видел, как исполнители песнопения подпрыгивают над мостовой. Вскоре их движения приняли вид пляски — они выгибались через спину, запрокидывали головы, вскидывали вверх руки, падали на колени и приникали к земле.

Расстроившееся пение перешло в вопли, но его подхватил кто-то из окружающих, и вскоре горожане затянули чарующий псалом, нещадно коверкая священную латынь. Те, кто понимал суть его слов, растрогались до слез. Затем ближайшие зрители стали раскачиваться и подпрыгивать на месте, постепенно вовлекаясь в неуместный танец.

Дан не верил своим глазам — казалась, что среди бела дня вершится колдовской ритуал. Выйдя из тени деревьев, он подобрался ближе к танцующим. У него на глазах в резких движениях изгибались тела мужчин и женщин всех возрастов, причем пожилые проявляли неожиданную резвость. Напуганный и зачарованный этим зрелищем, юноша не заметил, как вздрогнули мышцы на его предплечьях. Ему захотелось раскачиваться из стороны в сторону, стоять на месте показалось невыносимым. Казалось, еще секунда, и он начнет повторять движения пляски.

— Сгинь, чертово наваждение! — крикнул он, собирая всю силу воли. Удалось отшатнуться, он ударился спиной о массивный ствол и остановился, обхватив его одной рукой.

Трудно было сказать, сколько продолжались сумасбродное пение и танцы — Дан утратил счет времени и все не мог оторваться от завораживающего зрелища. Внезапно из-за угла вырвались гвардейские всадники, вооруженные плетьми, огласив улицу криками:

— Что за беснование?!

— А ну, разошлись!

Тяжелые удары обрушились на спины кривляющихся горожан. Падая, они машинально продолжали совершать движения, превратившиеся в корчи. Но последующие удары все же привели многих в чувство — те поднялись и бросились бежать, только ослабевшие ноги подводили их.

Началась жуткая давка. Оказавшись среди мятущейся толпы, Дан ощутил, как боль жгучей полосой промчалась по спине. Он попытался пробраться к широкой улице, но попал в самую гущу бесчинства. Воля дрогнула, он принялся беспорядочно метаться из стороны в сторону, тщетно стремясь вырваться из побоища.

Конница завязла в толпе, всадники спешились и принялись растаскивать ополоумевших в разные концы улицы. Дан почти выбрался из сутолоки, когда кто-то толкнул его в грудь с такой силой, что он повалился на мостовую. Рискуя быть затоптанным, юноша пополз к просвету и, наконец, оказался в стороне от безумного действа.

Запасы его сил были полностью истощены. Тело покрылось ссадинами и ушибами, сердце билось с такой силой, словно желало вырваться из груди. Однажды ему довелось участвовать в турнире, но даже с трудом давшиеся испытания на силу и ловкость не извели его так, как сегодняшнее злоключение. Не в состоянии двигаться дальше, он остался лежать посреди улицы, но вскоре почувствовал, что его тащат за плечи.

Его расположили на обочине, прислонив спиной к облупившейся штукатурке ближайшего дома. К нему обратился один из гвардейцев:

— Эй, юнец, ты меня слышишь?

Дан утвердительно кивнул. К его губам поднесли флягу с винным спиртом. Он сделал несколько глотков, жидкость обожгла горло и наполнила грудь теплом. Он закашлялся и покраснел, стал глубоко дышать.

— С этим все в порядке, крови с него не натекло. Пусть поваляется здесь, да в себя придет, — сказал солдат сослуживцу. Тот, оглядевшись, задумчиво протянул:

— И что за шабаш они устроили?

— Дурачье, что с них взять! Один начнет, другие подхватывают. Как дети малые, ей-богу! — ответил, махнув рукой, напарник.

Прошло еще некоторое время, уличная жизнь вернулась в обычное русло, а Дан все оставался на прежнем месте. Его душа еще недавно была напряжена, как стянутая пружина, и вдруг витки неожиданно распрямились. Теперь ощущалось лишь спокойное безразличие. Через некоторое время силы восстановились в достаточной степени для того, чтобы встать и пойти домой, но по странной прихоти ему не хотелось покидать это место, хотя он и сидел у стены, как нищий. Разум его заполнил наплыв спутанных мыслей, в воображении развернулись яркие картины.

Он вспомнил марионеточные представления, которые доводилось видеть на ярмарках. Бесхитростным мастерством актеры оживляли деревянных кукол.

«Но что сказать о людях, глазеющих на эти кривлянья? — думал он, рассредоточив взгляд. — Чем они лучше марионеток, если в их жизни не больше свободы?

Их действиями помыкает страх перед голодом и стужей. Жизнь всецело зависит от капризов стихий. Кроме того, ею движут руки вышестоящих господ. Кого можно счесть кукловодом, как не землевладельца, собирающего с деревни оброк? Но и этот господин также не полновластен — им помыкают вышестоящие. От королевского трона тянутся сотни и тысячи нитей власти.

Но быть может, и сам государь — лишь игрушка в чьих-то руках? Ведь рядом с ним вьются фавориты, готовые нашептать на ухо дельный совет. Никто из смертных сам себе не хозяин. Роковые нити уходят к святым Небесам. Только каков замысел миродержца, устраивающего не земле этот спектакль?»

Подобные мысли имеют обыкновение поглощать глубоко и надолго. Но в этот день нашелся человек, сумевший потревожить покой мечтателя. По улице катил телегу с двумя объемистыми бочонками его друг — высокий белокурый юноша. Увидев Дана на обочине у стены, он выразил изумление на озорном лице и, рассмеявшись, обратился к нему:

— Вижу, сегодня ты славно почтил Диониса! Все никак не спадут его чары?

— А-а-альберт, брось шутки… — тихо протянул Дан. — М-м-мне сейчас досталось ни за что ни про что, я с ума едва не сошел… И вино здесь ни при чем!

— Разумеется! Ведь разит от тебя не кислым винцом, а чем-то более крепким. Кажется, взял ты на себя подвиг, с коим не справился!

Альберт подал ему руку и помог подняться с мостовой. Выяснилось, бочонки полны добрейшим вином, и за день это уже не первый рейс — такой выбор он не доверил никому из челяди. Запасы собирались в принадлежащий его родителям замок, расположенный на границе Иеронимова квартала. Альберт сообщил, что знает верный способ спасения от чумы, и предложил другу вместе с ним испытать это средство:

— Скоро мы запремся в наших покоях, чтобы с утра до ночи пить чистейшее вино вместо скверной воды колодцев. Не будем слушать стенания проповедников, смотреть на похороны и печалиться о павших, ни в коем случае не станем думать о смерти. Никого более не впустим к себе и никого не выпустим. Есть будем только то, что припасли заранее. А главное — окружим себя музами и нимфами. Тогда все напасти пройдут стороной!

III. Злосчастный квартал

Над улицей разносились слова, декламируемые звонким голосом:

— Знаете ли вы, что скрывают северные пределы? Лежит там земля безжизненная, край мертвящего холода. Не земля даже, но вечные льды. Лишь однажды северные варвары отважились достичь тех мест. И те немногие, кто вернулся, поведали христианам об увиденном…

Проповедник — худой и высокий старик с глазами фанатика, в поношенном монашеском облачении вещал с импровизированной кафедры закрытого люком колодца. Вокруг стекался народ, привлеченный надрывным и ритмичным звучанием речи.

— Там, на пике северной полусферы, под звездой недвижимой, есть истинные врата преисподней. Витками спирали уходит в землю обширная дорога. Начало ее — средь заснеженных полей, во мраке, разрываемом призрачным сиянием. Круги внешние пространны и холодны — они есть удел ледяных мучений, терзания же огненные вершатся внутри, близь пламени в центре Земли…

Через распахнутое окно пылкая речь доносилась в комнату скромного жилища, где студент Матьяс Новак собирался, чтобы приступить к рискованному предприятию. На минуту он замер, прислушиваясь к исступленным крикам:

— Из центра воронки произрастает извечное древо смерти. Не нужны для ветвей его ни свет, ни тепло, ибо нет на нем живых листьев, но лишь иссохшие плоды уготованных мук и страданий. Корни его питает гнев преисподней, где томится богомерзкий князь ада. По кругу небес, что объемлет земную твердь, блуждает его приспешница. Милостью божьей повержен дух тьмы и томится в злобном бессилии. Но вновь и вновь демоница, мчащаяся в поднебесье, стремится пробудить его к жизни, на верную погибель рода людского…

Матьяс покачал головой и улыбнулся. Таким премудростям его не учили ни в церкви, ни в университете. А страстная речь за окном продолжалась:

— И вот вековечное зло приблизилось к нам, приняв облик зеленой звезды, и оставило в небесах пламенеющий след. Вид ее смущал маловерные души и затмевал умы чернокнижников, ведя их путем ложных толкований. Но истина в том, что стремилась она к земному полюсу, дабы освободить того, кто был повержен. Но милостив Господь! Не допустил он нашей гибели. Прочь от земли скрылась нечестивая, и князь тьмы по-прежнему в оцепенении. Так славьте же святые Небеса за то, что солнце еще не померкло! Лишь поколебались ветви адского древа. И на мерзлую землю упали скверные его плоды, развеяв по ветру семена недугов. Гонимые в стаях туч, несутся они над землей и с дождем изливаются на головы людские. Молитесь Господу, да убережет он вашу кровь от чумного яда!

Матьяс усмехнулся:

— Да, это тебе не усыпляющее воркование епископа после мессы…

— Не слушай ты эти бредни! — раздраженно сказала его сестра. — Зачем говорить о далеком и неведомом, когда беда уже здесь!

— Не стоит сгущать краски. Может, все пресечется на корню. Мой учитель уже сражался с этой напастью.

— Ты же знаешь, как это случается. Падает искра — начинается пожар. Думаешь, нам удастся его избежать?

— А с каким еще настроением мне идти в этот край? Надо же верить в свое искусство! Да и на Господа я уповаю, пусть придаст он нам сил!

Сестра повесила юноше на шею ампулу из зеленого стекла, внутри которой была запаяна блестящая капля металла. Подняв воротник рубахи, она набросила ему на плечи пропитанный благовонным маслом шарф из плотной ткани, которым он должен был закрыть нижнюю часть лица.

Матьяс собирался войти в зачумленный квартал, примкнув к троице докторов, взявших попечение над больными страшным недугом. Там находился его кровный родственник, сраженный лихорадкой непонятной природы. Требовалось осмотреть его, дать ему укрепляющее средство и вывести из опасного квартала, если он только не стал жертвой коварной чумы.

Теперь выйти из этого предела города было не просто, особенно — при малейшем подозрении на заразную болезнь. Наученный горьким опытом прошлой эпидемии, магистрат встретил новую напасть во всеоружии, установив строгие порядки для ограждения больных. Только личное знакомство с господином Мейригом, возглавлявшим отряд чумных докторов, должно было помочь вызволить родственника.

Матьяс обучался у него премудростям науки, включавшей знание о великом космосе вселенной и малом космосе человеческого тела. Ему доводилось ассистировать в работе с больными, и после некоторых колебаний доктор решил посвятить его в опаснейшее дело борьбы с чумным недугом, но пока юноша должен был выполнять только роль наблюдателя.

Сестра перекрестила Матьяса на дорогу и затворила за ним дверь. Идя по улице, студент все еще слышал пафосные восклицания. Навстречу ему промчались конные гвардейцы. Стоило полагать, что спешат они по душу проповедника, несмотря на обнадеживающую суть речей. Теперь всякий посмевший собирать вокруг себя горожан подозревался в подстрекательстве к каким-либо нехорошим делам. К тому же церковников раздражали доморощенные попытки толкования мировых первооснов, и отец ван Деккер старался прочно держать в руках бразды, правящие умонастроением горожан.

Юноша не стал оглядываться — он спешил к полуденному часу, в который отворялись врата чумного квартала. Его путь пролегал по сплетению кривых улиц, ведущих к просторной площади.

Окружающий город строился на протяжении нескольких веков, разрастаясь вокруг центральной крепости. Вокруг нее возводились каменные стены, одна секция примыкала к другой. Внутри он был разделен высокими перегородками, что делало его менее уязвимым в случае нападения вражеских войск. Даже если неприятелю удавалось прорваться в один из кварталов, там он оказывался в губительном стеснении. Со всех окружающих стен на него сыпались камни и стрелы — эта тактика уже не раз спасала от полного разорения. Теперь хитроумная планировка должна была помочь и в борьбе с незримым, но куда более опасным противником.

На берегах реки, пересекающей центральную часть застройки, располагались по три квартала, сложенных в фигуры вроде трехчастных листьев клевера. Каждый из них в народе именовался в честь одного из святых покровителей города, входивших в небесный септет во главе с Девой Марией. В центре простиралась обширная площадь, пересеченная потоками отводных каналов, на ее простор выходили фасады городской ратуши, собора, зданий казначейства, суда и крепости городской тюрьмы.

Пройдя через торговые ряды, Матьяс оказался в центре площади возле фонтана, напоминавшего шестигранную корону из красного гранита, и по привычке подошел к нему, дабы набрать воды и умыться. Но источник с высеченной на бордюре многообещающей надписью «FONS VITÆ» бездействовал уже много дней. Увидев зелень зацветшей воды, юноша отшатнулся.

Вокруг гранитного бассейна беззаботно гонялись друг за другом дети, разнося звонкие крики:

— Поймал! Ты — заразка! Догоняй!

В одном из углов шестигранника площади, под массивными стенами тюрьмы, на возвышении была оборудована виселица и утверждена массивная плаха. Рядом с ними располагался постамент с колодками, а на некотором отдалении от них — позорный столб, также снабженный дощатым помостом, наподобие сцены ярмарочного балагана. Сейчас на нем сидела облаченная в серое рубище молодая девица с распущенными светлыми волосами. Спиной она прижималась к черному столбу, руками обхватила прижатые к груди колени — сжавшись и склонив голову, она словно стремилась занять как можно меньше пространства. Ее обнаженные ноги охватывали тяжелые металлические обручи, соединенные цепью с кольцом, закрепленным у основания столба.

Выставленная на позор горожанка не смотрела на окружающих и прятала глаза от обращенных к ней взглядов. Присмотревшись внимательнее, Матьяс смутно узнал девушку, которую считал дочерью одного из чиновников магистрата. Не в таких нарядах привык он видеть ее — применение подобного наказания к члену высокопоставленной семьи вызвало немалое удивление.

Матьяс понимал, что в таком положении он вредит ей даже пристальным взглядом. Подойдя к столбу, юноша молча склонился к пустой жестяной кружке, стоявшей на краю помоста, и налил в нее кипяченой воды из своей фляги, после чего продолжил путь, не оглядываясь.

Пройдя по узкой вымощенной булыжниками улице, он вышел к стенам Иеронимова квартала. Здесь было безлюдно, только горячий ветер, несущийся с южных полей, гонял по пустым улицам клубки перекати-поля, перескочившие через городские стены. По всему периметру внешних границ квартала горели огни в решетчатых цилиндрах, заполненных смолой и поленьями, небеса застилал удушливый дым. Перед запертыми воротами стояла пятерка гвардейцев в доспехах с полным вооружением.

Здесь же студент увидел трех врачей, среди которых только по высокому росту узнал своего учителя. Все они были облачены в длиннополые черные плащи из ткани, пропитанной воском и камфорой, высокие кожаные сапоги и перчатки. Их лица закрывали маски с длинным изогнутым клювом и круглыми стеклами напротив глаз, на головы были накинуты капюшоны, а шеи плотно обвиты шарфами.

Подойдя, Матьяс почувствовал запах благовоний — внутри клювов помещалась шерсть, пропитанная эфирными маслами лавра и розмарина, полы костюмов также были умащены снадобьями из горьких трав. В руках у каждого доктора имелся стальной жезл, увенчанный сферической емкостью с ранозаживляющим бальзамом на основе скипидара. На поясных ремнях висели ланцеты и ножи с тонким кривым лезвием. Через правое плечо у главы отряда перевешивалась небольшая сумка с прочими медикаментами. Один из врачей раздувал кадило, источающее едкий дым — в нем тлела смесь хвои с увлажненной серой.

Несмотря на то что Матьяс был готов к подобной картине, он все же испытал оторопь при виде пестмейстеров. В таком обличье врачи походили на химер человека и птицы. Юноша не мог отделаться от ассоциаций со стаями воронья, слетающимися туда, где разгулялась смерть. Но в ученой среде было принято шутить, что страшной болезни подобают не менее жуткие меры для ее изгнания.

Доктор Мейриг повернулся к пришедшему юноше, смерил его холодным взглядом сквозь защитные стекла и обратился к нему голосом, приглушенным маской:

— Благодарю, господин Новак, что не заставили себя ждать. Но последний раз спрашиваю: вы уверены, что желаете самолично посетить сей квартал?

— Конечно, там же мой дядюшка! И без того у вас много дел, заботьтесь о других, а я займусь им. Надеюсь, его недуг не так страшен. Может, просто сразила простуда из-за скверной погоды.

— Похвальная смелость! Но думаю, что чумная зараза не страшит вас лишь оттого, что не видели вы ее вблизи.

Действительно, Матьяс не мог помнить прошлое нашествие черной смерти. Его семья переехала в этот город позже, в годы его повторного заселения. Несмотря на добросовестное изучение медицины, о многих болезнях он знал лишь по книгам.

— Так пусть я увижу врага в лицо!

Доктор поднял руку в настораживающем жесте.

— Вы убедитесь, что лики его многообразны. Он являет дьявольские метаморфозы, каждый раз поражая чем-то новым. Сейчас предстоит важный урок без книг и кафедры. Пусть он усвоится в полной мере.

Раздался полуденный звон колоколов собора. Солдаты взялись за тяжелый засов и сняли его с ворот. Панели из дубовых досок повернулись на петлях, издав протяжный скрип.

Юноша вглядывался в привычную сеть улиц Иеронимова квартала и не мог заметить чего-либо необычного, кроме отсутствия прохожих. Защитив нижнюю часть лица шарфом, подняв капюшон куртки и мысленно призвав на помощь Господа, он направился вслед за неспешно ступающими врачами.

Когда отряд проходил мимо костров, пылающих и чадящих перед воротами, доктор Мейриг проворчал:

— И что толку небо коптить, лучше бы воду перекипячивали! А зимой потом будут ломать заборы на дрова.

Когда Матьяс ступил под арку ворот, его самообладание все же дрогнуло. То, что издалека представлялось любопытным, теперь вызывало отторжение. Зловещей казалась тишина, царящая на улицах опустевшего квартала. В памяти кружились фразы из учебных руководств, живописующие картины чумного недуга. Сердце усилило биение, дыхание стеснилось в груди. Он постарался держать себя в руках, но ставшая нетвердой походка выдала замешательство. Доктор Мейриг склонился к нему и проговорил:

— Надеюсь, что владеет вами страх, но не ужас.

— В чем же разница, мэтр? — вопросил ученик. — И то и другое постыдно.

— Вовсе нет. Что бы делали мы без страха? Он продлевает наши дни. Страх Божий и страх смерти ведут нас по жизни. Только совсем иное явление — ужас. Тот не послужит во спасение. Ужас парализует там, где надо бежать, лишает сил во время борьбы, замыкает уста, когда надо кричать. Он ранит нас прежде стрел и убивает раньше чумы. Так дайте же волю страху, но храни вас Господь от мертвящего ужаса.

— Пусть я был слишком самонадеян, но отступать все же не собираюсь.

— Прежде чем поселиться в крови, болезнь отравляет душу. Только в ваших силах сделать ее неуязвимой. И о защите тела не забывайте. Не дотрагиваетесь до всего, с чем могли соприкасаться больные.

Оглядевшись, Матьяс несколько успокоился. Полуденное солнце так же мягко светило сквозь легкую пелену облаков, бледно-зеленая трава прорастала сквозь щели в мостовой. Как и всегда, тихо плескались мутные воды в отведенных от реки каналах, доносился шум птичьих голосов. Так что же изменилось здесь в природе, где затаился незримый враг?

На перекрестке у здания оружейного склада протянулась небольшая вереница горожан, держащих корзины с пожитками. Они стояли в очереди, ожидая отметки у писца, расположившего грамоты на ящике, как на импровизированном столе. Это здоровые жители покидали зараженный квартал. На двери их домов возлагались сургучные печати, которыми ныне занимался еще один чиновник.

Доктор Мейриг рассказал, что по его настоянию все вышедшие из зараженного квартала обязаны некоторое время жить в закрытом районе, для чего отведены бывшие склады на окраине. Только городские власти не позволили продлить срок их ограждения дольше семи дней. К тому же многие жители не желали расставаться со своими домами, надеясь, что мор обойдет их стороной.

Врачи разбрелись по улицам, заходя в дома, отмеченные угольной надписью в виде буквы «P». Рядом с некоторыми из литер был начертан крест или даже несколько крестов — по количеству жертв болезни.

В сопровождении наставника Матьяс приблизился к дому, в котором ожидал найти своего родственника. Обнаружилось, что дверь жилища распахнута, а окна — выбиты. Внутри не было ни души, на полу посреди разбитой посуды лежал опрокинутый стол. На стенах виднелись неровно нацарапанные поверх штукатурки кресты и полуграмотные отрывки молитв.

Доктор молча указал на стоящее в углу блюдо с молоком и опилками — среди горожан было популярно такое средство для очистки воздуха от чумных миазмов, хотя сам он не верил в действенность этого метода. Обойдя разгромленное жилище и не зная, что же предпринять дальше, Матьяс решил осмотреть соседние дома.

На улице он услышал крик: «Вот он, пройдоха!» — и увидел, как двое докторов гонятся за низкорослым сутулым человеком с котомкой за спиной.

— Говорили же тебе, не попадайся на глаза! — выпалил один из настигающих его врачевателей.

Догнав беглеца, напарники бросились на него, как хищные птицы, сорвали с плеч котомку и стали вытряхивать ее содержимое. По мостовой со звоном рассыпались склянки и жестяные коробочки. Тем временем хозяин сумы забился в щель между соседними домами, закрыл лицо руками и стал призывать на помощь всех святых.

— Что у тебя тут — жабья кровь, мох с могилы? — негодовал один из врачей.

— Или еще что-то похлеще? — вторил другой. — На последние гроши больных!

— Помилуйте, мы же собратья по ремеслу! — дрожащим голосом отвечал из убежища маленький человек.

— С каких это пор коробейники подались в медицину? — крикнул доктор Мейриг, так что его стало слышно на другом конце улицы, и неспешно подошел к напарнику. Тот выбрасывал в канал содержимое мешка, приговаривая:

— Неплохо бы и самого прохвоста искупать.

— Оставьте его, пусть проваливает восвояси… Только предупреждаю последний раз, — доктор обернулся к трясущемуся торговцу. — Если продолжите мнить себя аптекарем, магистрат найдет более подобающую работу — например, в погребальной службе.

Когда инцидент был исчерпан, врачи продолжили обход. Доктор Мейриг обратился к ученику, растеряно бродящему по улице:

— Если кто-то обещает безотказное средство, будьте уверены, он негодяй. Нет у нас панацеи, не владеем мы чудесным эликсиром, который вмиг очистил бы кровь от чумного яда. Можем только облегчить страдания больных и укрепить их, уповая, что природные силы организма победят.

Затем глава отряда и его ученик вошли в очередной дом, дверь которого была подозрительно приоткрыта. С самого порога стало ясно, что на фасаде пора рисовать черный знак. Прямо на полу лежал человек, охваченный сильнейшей лихорадкой, его руки судорожно цеплялись за одежду, а голова металась из стороны в сторону. На лице проступили синяки, иссохшие губы потрескались, а красные глаза казались уже незрячими.

Поборов боязнь, Матьяс подошел к больному и склонился над ним, опустившись на колени. Тот, едва оторвав голову от пола, тихо прохрипел:

— Святой отец… Примите исповедь…

Напрасно Матьяс объяснял, что не является священником, больной не слышал и бессвязно твердил о своих грехах.

Отстранив ученика, врачи подняли пациента и переложили его на постель, помазали его губы и веки охлаждающим бальзамом и, приподняв голову, влили ему в рот немного воды, проследив, чтобы жидкость не попала в дыхательные пути. Затем доктор Мейриг разрезал одежду и приступил к всестороннему осмотру. Матьяс впервые увидел достоверные знаки болезни: на шее, в паху и в подмышках чернели вздувшиеся бубоны.

— Не пойму, как пропустили мы этот дом? — проворчал доктор. — Хозяин болен уже не менее шести дней.

— И никто не звал врачей? Зачем скрывают свой недуг? — растеряно спросил ученик.

— Как правило, чтобы семью не держали долго в ограждении. И хоть бы кто подумал об остальных горожанах.

Выйдя на улицу, доктор подозвал коллег и поручил им провести сечение бубонов у только что осмотренного пациента. Он признавал, что шансов на успешный исход немного, и все же стоило испытать последнее средство.

Оставив больного, они вышли на улицу. Матьяс прислонился к стене, так как ноги его подкашивались. Но ему было неприятно ощущать твердь за спиной, не хотелось дотрагиваться ни до чего из окружающего — казалось, все вокруг источает заразу. Скрестив руки на груди, он пытался успокоить сбившееся дыхание. Тем временем доктор вслух рассуждал:

— Как мы видим, основное проявление — febris continua. Неуемный жар ускоряет обращение гумор. Кровопускания бесполезны, организм и без того теряет влагу. Природа чумы — сродни элементу огня, если говорить по Галеновым заветам. Казалось бы, лечение холодом и влагой должно облегчить муки, да не так все просто на деле. Холодные компрессы не усмиряют лихорадку. Камфора действует недолго. Остается только надежда на потогонные травяные отвары. И пока кожа не покрылась сплошь темной сыпью, можно разрезать бубоны, очистив тело от скопившегося в них яда.

Матьяс пытался внимать словам доктора, но ученая премудрость никак не укладывалась в голове. Да и все, что было изведано под сводами лекционных залов и за столами библиотек, теперь казалось малополезным. Тем временем из дома неслись надрывные крики — молодые врачи делали операцию.

Вскоре в квартале появились могильщики. Они были одеты в серые балахоны из грубой ткани, нижнюю часть лиц закрывали грязные лоскуты. Их набирали из числа заключенных, предоставляя возможность искупить вину опасной работой. Студент увидел одного из них, везущего на грубо сколоченной телеге два тела, едва накрытых простынями. Вместе с умершими для сожжения вывозилась их постель и одежда. Другие выходцы из тюрьмы разносили по улицам дрова и хворост для поддержания очистительных костров. Тем временем доктор продолжал монолог:

— Проклятый недуг превыше всякого понимания. Судороги — как при эпилепсии, жар — словно от болотной лихорадки, язвы хуже оспенных, а голова болит, словно образовалась водянка. Воистину, чума — квинтэссенция прочих недугов. Силы дьявольские свели воедино все злейшее и мучительное, породив на свет эту царицу болезней. Радовался Сатана, видя наше бессилие. Слышите, господин Новак? Чума долгое время не поддавалась ухищрениям врачебного искусства. Иные из древних даже запрещали ее лечить, говоря, что она из числа morbi sacri. И все же мы научились вносить хоть малую толику помощи в исцеление. Значит, не безупречно это дьяволово оружие!

Неожиданно улицу огласил еще более громкий вопль, из-за угла выбежал пожилой человек с полоумным видом. Описывая зигзаги, он помчался по мостовой. Бросившийся навстречу доктор Мейриг схватил его за плечи и уложил на камни. Матьяс увидел, что лицо беснующегося имеет ярко-красный цвет, глаза его налились кровью, под ними лежат темные синяки. Он судорожно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Словами и жестами доктор призывал его успокоиться, затем покрыл лицо холодящей мазью. На некоторое время больной затих, тяжело дыша.

— Это не демон в него вселился! Смотрите, друг мой, и запоминайте, — обратился доктор к ученику. — Бедняга просто очумел.

— Боже милостивый, неужели так и начинается болезнь?

— Не у всех, к счастью. Но очень сильны могут быть головные боли в первые дни, и подверженные по темпераменту порой обезумевают.

На помощь подоспел один из младших врачей, освободившийся после ассистирования в скоротечной операции. Вдвоем они подхватили больного и понесли в родное жилище.

— Так что же, господин студент, не кажется ли вам слишком тяжким наше ремесло? — бесстрастным тоном вопросил вернувшийся доктор Мейриг, отряхивая пыль с плаща.

Не находя слов для ответа, Матьяс лишь перекрестился. Врач пристально посмотрел на него — несмотря на то что платок скрывал большую часть лица, было видно, как юноша побледнел.

— Одно дело — читать трактаты о недугах, другое — лечить их своими руками. Скорбя о страждущих, вы разделяете их боль. Сможете ли ее вместить? В помыслах не будет места земным радостям. Вместо красоты перед глазами — одно телесное уродство. Но рано или поздно пылких чувств не останется. Придет холодное рассудочное понимание: так быть не должно! И столь же бесстрастно вы будете исправлять пороки природы.

Матьяс вновь погрузился в свои мысли, тем временем его коллеги непринужденно беседовали, пробираясь по сужающейся улице:

— Не перестает радовать взор наше зодчество. Глядишь на эти коморки, и диву даешься — какие же гномы их нагородили? Право, у крестьян коровники — и те выглядят получше.

— Что же ты, дружище, забыл? Это земля милостиво дарована скитальцам.

Сейчас они оказались в районе, куда обычно старались не приводить высокопоставленных гостей, и, вообще, городские власти всячески открещивались от этой части квартала, перекладывая попечение на главу местной общины.

Эта земля заселялась полвека назад беженцами, искавшими спасения от войны, охватившей родной край. Сперва их не хотели пускать в город, оставляя в ближайших деревнях, но затем чиновники все же решили, что не лишними будут несколько сотен жителей, готовых на тяжелый труд за гроши. Тогда им было дозволено поселиться на обширном пустыре у края Иеронимова квартала.

Когда-то эти земли возделывали как огород, и его урожай не раз выручал город в дни осад. Но затем наступили времена куда более спокойные, жители стали довольствоваться тем, что поставляли на торг крестьяне, а плодородное место заросло бурьяном.

Разместившиеся на этом участке беженцы поначалу жили в палатках и крытых телегах. Мужчины с утра уходили мостить дороги, чистить каналы, пилить дрова на продажу, а женщины трудились прачками. По вечерам они возвращались в свое селение и продолжали работать уже над возведением собственных жилищ. От щедрот градоправителей их даже снабдили досками и бревнами из разобранного ветхого моста и всякой рухлядью. Материала на всех не хватило, поэтому многие дома по заветам старины были выстроены из жердей, обмазанных глиной.

Не удивительно, что улицы здесь оказались узкими и кривыми, дома небрежно лепились друг к другу, стоя с перекошенными стенами и крышами посреди грязи, зеленеющей тиной.

Обитатели этого местечка были не прочь обустроиться более комфортно, но им не хватало ни времени, ни средств. И градоправление не распорядилось даже выделить камня, чтобы труженики замостили улицы в своем краю. Те выживали как могли, латали прохудившиеся соломенные кровли, ставили подпорки к наклонившимся стенам и даже пытались украшать обочины цветами.

Пестмейстеры пробирались по ветхим доскам, устилающим дорогу, невольно демонстрируя акробатические трюки, дабы не сверзиться в глинистую жижу.

— Не мудрено, что недуг поселился в этих закутах, — проворчал один из молодых докторов.

— Слыхал я от пастухов, что повальные болезни чаще начинаются в большом стаде. А сколько здесь расплодилось народу? — подхватил коллега.

— Вы это верно подметили, — отозвался наставник. — Но я не могу уразуметь, какая именно здесь связь? Этот район хуже убирается, в нем не особо следят за чистотой источников. Пожалуй, уже достаточно, чтобы болезнь свила здесь гнездо. Но все же чутье подсказывает, есть еще особая причина!

Вскоре они подошли к хижине с распахнутой настежь дверью и вчетвером преступили порог бедно обставленной комнаты. Матьяс заранее опасался того, что ему предстоит увидеть, и робко выглядывал из-за спин докторов. Вскоре его взору предстали три тела, застывшие в неестественных позах.

Это были мужчины разного возраста: самый молодой протянулся между лавкой и столом, завалившись на него передней частью туловища и повернув голову на бок. Престарелый простерся поверх скомканной постели на лавке, третий навзничь лежал на полу. Кругом были разбросаны объедки, осколки глиняной посуды, а в воздухе витал запах, который не спутаешь ни с чем: комнату наполнял дух крепкого спирта, выгнанного из яблочной браги.

— Что ж, сейчас выясним, мертвы они или мертвецки пьяны, — сказал с усмешкой один из врачей.

Когда лежащее на полу тело перевернули, Матьяс с содроганием узнал своего двоюродного дядю. Будучи потревоженным, тот издал глухое ворчание, но не прервал хмельного сна.

Матьяс подбежал к нему, приложил руку ко лбу и почувствовал жар. Доктор Мейриг смерил его острым взглядом и остерег:

— Не спешите браться за него голыми руками. Он не похож на чумного, но болезнь уже могла поселиться в крови.

Осмотрев остальных, доктора пришли к такому же выводу. Пока не виделось явных признаков заражения, однако было непонятно, что дальше делать с пропойцами. По этому поводу началась дискуссия.

— Ну их к черту, пусть валяются, пока не прохмелеют, — настаивал молодой врач.

— Нас ждут дела более насущные, — согласился коллега.

Но глава отряда возражал:

— В таком обпитии может настигнуть жалкая смерть. По-хорошему, стоит забрать их в карантинный барак и там понаблюдать за ними.

Матьяс также отказывался бросать почивающих. После недолгого спора его отправили за одной из телег, на которых вывозили мертвые тела. Предполагалось, что ее застелют позаимствованной из жилища постелью, чтобы вывезти жертв неумеренного возлияния.

Испытывая головокружение, Матьяс вышел из хижины. За прошедшие несколько часов он познал разницу между страхом и ужасом, пройдя все разделяющее их расстояние, но теперь уже ничему не удивлялся и не пугался.

Он с раздражением гадал, что же заставило родственника заглушить разум хмельным зельем? Страх перед болезнью, отчаяние или банальное желание покуражиться напоследок? Казалось, что лишаться трезвого рассудка в такой обстановке так же нелепо, как пытаться убить себя из страха перед смертью. Впрочем, нельзя было исключать, что виновата убежденность в предохранительной силе крепкого спирта.

Расстройство чувств снова дало о себе знать — вместо того, чтобы пройти прямой дорогой к границе квартала, где обычно стояли пустые тележки, юноша свернул в одно из боковых ответвлений и долго пробирался по улицам, столь узким, что можно было упереться обеими руками в стены противоположных домов.

Над головой нависали почти смыкающиеся надстройки, закрывая дорогу от солнечного света. Дома облагали налогом в соответствии с занимаемой на земле площадью, поэтому горожане делали узкие фундаменты, нагромождая расширяющиеся вторые этажи и чердаки. Источенные личинками подпорки едва удерживали эти монструозные конструкции.

Матьяс поминутно спотыкался об мусор и снующих под ногами крыс. Наконец, ему удалось выйти на более просторную и светлую улицу, опоясывающую квартал вдоль внешней стены. Имея перед глазами крепостной вал, найти дорогу к воротам было уже не трудно.

Приближаясь к выходу, он услышал женский крик. И ему показалось, что чумные не должны так кричать — эта женщина явно с кем-то боролась. Прислушавшись, он пошел искать, откуда доносятся возгласы.

Вскоре юноша увидел, как один из могильщиков обыскивал дом, переворачивая мебель и сбрасывая с полок кухонную утварь, а двое других заламывали руки худой и низкорослой женщине. Матьяс растерялся и даже не сразу пожалел, что с собой у него нет никакого оружия.

Зато не растерялись грабители — бросив женщину, они подбежали к юноше и толкнули его в полумрак разоряемого дома. Тот не успел проронить ни звука, только заметил, как, подобрав разорванный подол, горожанка опрометью бросилась бежать.

Тем временем один из разбойников поднял с пола длинный каменный пестик и замахнулся им. В последующее мгновение Матьяс почувствовал, как в голове раздался такой гул, словно разом ударили во все колокола на звоннице собора.

IV. Мытарства

Шестигранная площадь воспринималась горожанами как цветок клевера, распустившийся между трилистниками жилых массивов по обе стороны реки. Картина, предстающая на ее просторе, менялась день ото дня.

В начале августа город был необычайно оживлен — многим не сиделось в домах, при первой же возможности люди стекались в центр, чтобы узнать новости.

Ходили пересуды о том, что счет жертв моровой язвы идет уже на десятки, хотя пока ее удавалось сдерживать в пределах Иеронимова квартала. Умерших отпевали не в соборе и даже не в квартальной часовне, но прямо на тюремном кладбище, после чего прах предавался огню. Родственники почивших не носили траурных одежд, словно им это было запрещено, на вопросы о причине утраты близких отмалчивались или говорили о некой болезни, не называя ее имени.

В скором времени площадь заполонили торговцы с ящиками на груди, в которых обреталось множество всяческих снадобий. Багряная тинктура золота, митридациум по греческому рецепту, безоар из Кавказских гор, кровь Аспида, кора Мамврийского дуба, минерал электрум — каких только диковин не было в ассортименте.

Как-то один из продавцов предложил окружившим его патрульным купить вернейшее средство от чумы — осколки бледно-зеленого камня, упавшего, по его уверениям, прямиком с небес. Поняв, что платы от этой публики не дождаться, он готов был даже безвозмездно одарить солдат чудесным снадобьем. Повертев в пальцах невзрачные камешки из ларца, те осыпали его смехом и прогнали взашей, при этом досталось и другим торговцам диковинами. Но как только патруль скрылся из виду, они снова стеклись на площадь и продолжили на все голоса расхваливать товар.

Всю эту суету, похожую на балаганное представление, была вынуждена наблюдать Леонора, томящаяся у позорного столба. Пару недель она провела в душном тюремном подвале, и все это время ей никто не интересовался, кроме стражника, разносящего пищу. Но однажды, разбудив ранним утром, ее внезапно отвели к судье, который безо всякого процесса вынес вердикт: три дня общественного порицания. При этом ей было строжайше запрещено разговаривать с кем-либо из горожан. Судья туманно намекнул, что в противном случае придется прибегнуть к «иным средствам».

Вскоре Леонора шла по улице мелкими шагами в сопровождении звона оков, которые в тюремной кузне были наложены ей на ноги и замкнуты заклепками. Молодой надзиратель, который под руку вел ее к месту наказания, отличался неизменно веселым нравом и даже теперь пытался подбодрить:

— Благодари высокое положение мэтра де Йонга, иначе пришлось бы отведать плетей, как простолюдинке. К тому же тебя не велено заключать в колодки, в которых не пошевелишься, — тут он указал на массивную деревянную конструкцию в другом углу площади. — Словом, не наказание, а сущий пустяк. Помаешься бездельем, да отправишься восвояси.

Стражник возвел ее на помост, с помощью амбарного замка прикрепил цепь к столбу, затем наполнил водой жестяную кружку, стоящую на досках, и положил кусок черствого хлеба. Далее он поспешил к попечению над другими узниками, пообещав девушке навестить ее на следующее утро.

Леонора терзалась мыслями о том, оказал ли отчим хоть какое-то заступничество, или же судья исходил только из его родовитости и статуса в магистрате. Христиан всегда был к ней холоден, держал ее в предельной строгости, все заботы о ней перепоручая служанкам. И теперь ни разу он не навестил ее в темнице и не передавал что-либо через стражников. Ясно было, что таким образом он пытается сохранить лицо в глазах других градоначальников. И все же она надеялась, что отчим не останется к ней безучастен.

Теперь Леонора оказалась на виду у толпы в самой оживленной части города. Зачастую мимо проходили знакомые и ровесники, дети благородных семейств, с которыми она прежде делила беспечный досуг.

В первый же час к ней подошла молодая пара — держащиеся за руки дочь главного казначея и сын одного из капитанов гвардии.

Девушка улыбнулась и заговорила с Леонорой вкрадчивым голосом:

— Что и сказать, госпожа де Йонг, новое украшение вам весьма идет. Пусть не золотое, но ведь золотом кого удивишь?

Ее избранник покраснел, но предпочел промолчать.

Затем перед помостом остановилась еще одна дама и, оглядев узницу с ног до головы, стала причитать:

— Ах, вот эта девчонка, устраивавшая представления! Наконец, для нее нашлась достойная сцена. Что же сидишь молча и голову повесила? Сплясала бы, вон сколько кругом публики! Или тебе что-то мешает?

Растолкав толпу, к ней подбежал юноша в богатом плаще с криками:

— Что я вижу? Тут уготовали в жертву Андромеду!

Догнавшая его компания сверстников закатилась смехом, один из них вопросил:

— А кто будет Персеем? Может быть, ты?

— Минутку… — замялся шутник. — Мне нужна голова Медузы. А еще обещание того, что сия принцесса выйдет за меня замуж.

— За этим тебе нужно идти к господину советнику. Да только он сейчас не расположен никого принимать.

Вскоре сказать свое веское слово не преминула племянница отчима, направляющаяся в собор:

— Что ж, Леонора, ни к чему тебе были платья и уборы, раз ты не ценила отчую милость. Видно, тебе так лучше — босой и простоволосой. Прямо вылитая крестьянка!

Служба окончилась, из собора на площадь высыпали прихожане, многие из них держались за спины и с трудом переступали затекшими ногами. К позорному столбу подошли две немолодых раздобревших матроны. Важно подбоченившись, они принялись рассматривать узницу. Одна из них, покачав головой, брюзгливо проворчала:

— И кто это — воровка, распутица? Хоть бы табличку вешали!

— Что ты, кумушка, когда это у нас блудниц наказывали? Живут лучше всех! Если только не опоят кого-нибудь зельем и не обворуют, как давеча было с одним солдатом.

— И все же не пойму, разве это наказание? Сидит тут день-деньской, прохлаждается. Загнали бы ее на трудовой двор, вот было бы дело!

— Милосердные нынче пошли времена, — ответила спутница. — Жалеют всяких проходимцев, вот они и распоясались!

Долгое время Леонора сидела, прислонившись спиной к столбу и опустив голову на колени. Когда же она подняла глаза, то увидела, что кружка, которую уже успела опустошить, снова полна воды. Возникло сомнение — не плеснули ли в нее какой-нибудь дряни? Но жажда превозмогла опасения, она осторожно попробовала глоток и, почувствовав хороший вкус, стала с жадностью пить дальше, но вскоре остановила себя — ведь непредсказуемо, когда она получит живительную влагу в следующий раз.

Ближе к вечеру Леонору снова навестила племянница Христиана, у которой вызывало неподдельное ликование перспектива того, что приемную дочь окончательно отторгнут от семейства, что сулило ей самой немалые выгоды. Сейчас она не поленилась запастись целым букетом из клевера и чертополоха и положила его к ногам узницы со словами:

— Вот тебе подарок со смыслом: твое прошлое и будущее!

Леонора подумала, что эта девица, обладающая хорошо известным ей желчным нравом, сейчас пытается вывести ее из себя. Хотелось кричать, броситься на обидчицу с кулаками, но волевым усилием удалось сдержаться. Она даже не посмотрела в сторону измывающейся над ней сверстницы. Та еще некоторое время продолжала язвить, но, убедившись в тщетности попыток, покинула площадь.

К вечеру у отбывающей наказание стала болеть спина. Она постаралась лечь, вытянувшись на помосте, но пришлось оставить ноги согнутыми в коленях. Вскоре стало сводить мышцы в бедрах. Тогда она поднялась и, выпрямившись, прислонилась к столбу. Любое положение казалось неудобным и вызывало раздражающие ощущения.

Окружающий люд несколько утратил интерес к новой постоялице позорного места, некоторое время ее никто не беспокоил. От нечего делать она дотянулась до глумливого букетика, ранее сброшенного ею с постамента, принялась разбирать и рассматривать слагающие его цветы.

Клевер почти увял, его округлые соцветия стали бесформенными, тройные листья, напоминающие всякому христианину о божественной троице, поникли и потемнели. Зато чертополох выглядел вполне свежим. Пусть прежде он не отличался красотой, но теперь его умирание было не слишком заметно. Леонора держала в пальцах колючую веточку и заворожено глядела на нее, широко распахнув глаза.

Раньше ей не доводилось обращать внимание на этот бурьян, но теперь она оценила его по достоинству. Листья с шипами напоминали остов скелета, соцветие ощетинивалось иглами, как наконечник булавы. Просто замечательным казалось растение, жалящее каждого, кто пытается его сорвать. Восхищал прочный стебель и жесткие листья, которые долго не вянут, и семена, прочно цепляющиеся за шерсть и одежду. Это создание казалось истинным воплощением живучести и стойкости к невзгодам.

Леонора думала, что ей следует стать такой же, если только суждено пережить выпавшие на ее долю мытарства. Только всегда есть сила, против которой тщетна любая защита. Ведь нашлись все же руки, что сорвали и этот цветок и бросили к ее ногам. Теперь влага необратимо покидает листья, завтра солнечный свет окончательно высушит их, чтобы обратить во прах.

Такие странные мысли занимали ее, вытесняя горечь обиды и душевную боль от собственного бессилия. Они привели к действию, которое могло показаться не менее причудливым. Разделив букетик надвое, девушка по отдельности поставила в кружку с остатками воды веточки чертополоха и стебли клевера — и вскоре они несколько воспряли.

Солнце скрылось за громадой собора, прошли скоротечные сумерки, и площадь опустела. Вальяжным шагом по ней с факелами и дубинами прошла ночная стража, в которую набирали обычных горожан, и отправилась совершать обход темных улиц.

В наступившую ночь Леоноре пришлось столкнуться с холодом, бросающим в дрожь — август уже плавно перетекал в осень. Помаявшись некоторое время, пытаясь уснуть на жестких досках, она поднялась на ноги и осмотрелась. На площади царило затишье, только легкий ветерок гонял по ней мусор. У дверей ратуши, прислонив к стене алебарды, на ступенях сидели караульные и играли в кости. Завершив очередную партию, они прихватили оружие и оставили свой пост.

С наступлением темноты добропорядочные горожане не осмеливались выходить за двери жилища. В то время как хулиганы и должники томились в тюремных стенах или отрабатывали провинности на трудовом дворе, истинные душегубы подчас свободно разгуливали по ночным улицам, чудесным образом уходя от патрулей.

Караульные расположились в просвете улицы, примыкающей к площади, и развели костер. Отпив из фляг нечто горячительное, они принялись горланить песни. Затем Леонора услышала, как один из них жалуется, что в последние дни закрыли все дома терпимости. Но сослуживец поспешил заверить его, что сии заведения по-прежнему работают, только тайно. Затушив костер, они подхватили алебарды и исчезли из виду.

Леонора испытала оторопь, поняв, что остается одна перед ночным городом. И его обитатели не заставили себя ждать. Вскоре у фонтана остановились, засмотревшись на нее, два дюжих молодца самого отъявленного вида. Но сопровождающий их хромой старик в сером плаще погнал юнцов дальше, поколачивая клюкой, и сердито прошипел:

— Дело сделаете, остальное — потом!

Через некоторое время Леоноре пришлось отбиваться от компании карлика с карикатурными чертами лица. Из-за природной слабости посягателя его удалось быстро прогнать, одним толчком в грудь сбив с помоста, на который тот долго взбирался. Он предпочел отправиться восвояси, потирая ушибленную спину.

Следующим чередом к Леоноре подошел оборванный бродяга и стал что-то гнусавить, только разобрать не удалось ни единого слова. Достав из-под полы лохмотьев тряпичный сверток, он извлек из него неровный кусок хлеба и продолжил держать в руке, словно приманку.

Леонора отвернулась и, скрывшись за столб, вытянулась вдоль него. Еще некоторое время бродяга околачивался рядом, когда же он исчез, девушка увидела, что хлеб лежит на краю помоста.

Площадь пересек отряд ночной стражи из трех мужей разного возраста. Увидев пустующий пост у ратуши, они принялись негодовать:

— И где эти олухи в кирасах?

— Небось, бражничают в притоне, пока мы тут сбиваем башмаки!

— И за это им — гвардейское жалование, а нам — ломаный грош!

Дозорные скрылись, и вскоре время перешло за полночь, на звоннице ударили колокола. Из темных улиц на площадь стали стекаться нищие калеки, которых еще не успели изгнать из города стражи порядка. Лишенные дневного подаяния, они были крайне озлоблены, им приходилось скрываться от патрулей и добывать пищу самыми скверными способами. Теперь, пользуясь отсутствием стражи, убогий люд наводнил площадь.

Пресмыкаясь по камням, освещая мостовую лучинами, оборванцы искали монеты, украшения и все, что могло оказаться съедобным. Среди них поминутно возникали потасовки — бедняки бросались друг на друга, не желая делиться добычей. Многие из них запустили руки в давно молчащий фонтан — сквозь мутную воду не было видно дна, но они надеялись, что в этой грязи еще можно нащупать брошенные на счастье монетки.

Обчистив мостовую, калеки оторвали глаза от булыжников, разогнули болезные спины, и тут их внимание привлекла новая узница позорного столба. Вскоре нищие прекратили дергать друг друга за отрепья и вырывать монеты из стиснутых пальцев.

Девушку охватила дрожь, когда она увидела, что со всех сторон приближаются отмеченные печатью болезней и вырождения лица. Люди с костылями, протезами, лишенные носов, измученные водянкой, со впавшей грудью и горбами на спине, согнутые в три погибели, изъязвленные, иссохшие…

К ней тянулись трясущиеся кривые руки, на нее таращилось множество глаз — мутных, пожелтевших, выкаченных из орбит, не сходящихся во взгляде, полуслепых. Синие и бледные губы растягивались в ухмылках, из глоток вырывалось шипение и хриплые смешки. Казалось, ее окружает толпа демонов с фресок о страшном суде или горгульи, сошедшие с карнизов собора.

Грязные руки ухватились за края помоста. Леонора вскочила на ноги, в сопровождении звона цепей выпрямилась во весь рост, раскинула руки и прокричала:

— Идите ко мне! Пожалуйте в мои объятья! А я награжу вас чумой!

Какой бы убогой ни была жизнь окруживших ее людей, все же они ей дорожили. Одно упоминание жуткого слова обратило их в бегство. Со всех сторон послышалось рычание, хриплые стоны и скрежет зубов. Словно призрачные порождения ночи, калеки отступили во тьму, чтобы расползтись по ночлежкам.

Еще некоторое время Леонора дрожала от страха и холода, обхватив руками бревно столба. Наконец, вернулась пара гвардейцев, пинками они разогнали с площади последних нищих.

Теперь девушка не знала, чего ей ждать от солдат, разгорячившихся вином. Расположившись перед казначейством, те стали переговариваться, указывая на нее пальцами, но к ней так и не подошли.

Почти всю оставшуюся ночь узница не решалась сомкнуть глаза и лишь под утро ненадолго провалилась в тяжелое забытье. Скоротечный и неглубокий сон мало восстановил ее силы. Она пробудилась от оглушительного гула, когда солнце уже выглядывало из-за крепостных стен.

Едва открыв глаза, она еще не в полной мере осознавала, где находится. Но постепенно возвращающиеся телесные ощущения напоминали о действительности. Она почувствовала боль в пояснице и тяжесть металлических обручей, едва пошевелившись, услышала звон цепи. Пронеслась отчаянная мысль — быть может, это дурной сон, который можно сбросить усилием воли? С трудом она оторвалась от досок и села, опираясь на одну руку, и, оглядевшись, убедилась, что не спит.

Тут стало ясно, что именно ее разбудило. Над городом неслись тяжелые заунывные звуки набата. Услышав его, стекающиеся на площадь горожане замирали, некоторые принимались креститься, кто-то даже опускался на колени. Стало очевидно, что городские власти совершают именно то, что не давали сделать Леоноре. Осознание этого факта даже несколько развеселило ее, и пока окружающие в растерянности смотрели на звонницу, молились и причитали, она тихонько посмеивалась надо всем происходящим.

Затем на площадь вышел глашатай и зачитал указ магистрата о переводе города на осадное положение в связи с угрозой чумы.

— Что ж, господин бургомистр, — с усмешкой прошептала Леонора, — как теперь пойдут торговые дела?

Далее горожанам стали раздавать грамоты с нехитрыми предписаниями: кипятить воду, стирать постельное белье, омывать тело перед сном, пить настои горьких трав. Далеко не все умели читать, и все же диковинные записки быстро разошлись по рукам.

Через пару часов знакомый весельчак из тюремной стражи принес кувшин воды, полкраюхи хлеба и пару яблок, насчет которых похвастался, что по дороге стащил их на базаре.

Едва утолив голод и жажду, Леонора почувствовала себя бодрее. К тому же солнце поднималось выше и наполняло воздух теплом, которого так не хватало в промозглую ночь. Теперь страшным сном казалось все пережитое в темные часы. Несколько поразмыслив, девушка пересмотрела восприятие своего положения.

Пришло ясное понимание того, что стыд — как раз то, чем хотели ее наказать. Терзаясь от унижения, она исполняет волю истязателей. И теперь вместо прежнего смущения ее охватывало новое чувство, сродни гордости за переживаемое мученичество или подвиг столпничества.

Она больше не сжималась всем телом, не прятала лицо, а постаралась сесть на помосте настолько удобно, насколько позволяли стальные узы, и окидывала взглядом окружающих, испытующе всматриваясь в их лица.

Как только она стала пристально глядеть в глаза всем подходящим, сразу убавилось охотников вести глумливые речи. Одна старушка даже поспешила убежать, проворчав: «Бог ты мой, да у чертовки дурной глаз!»

Леонора затеяла своеобразную игру, мысленно оценивая каждого из задержавшихся перед помостом, пытаясь понять, с какими мыслями и чувствами тот смотрит на нее. В результате сложилось впечатление, что большинство из окружающих к ней совершенно безразличны. Словно она представляла для них не более чем диковину, выставленную напоказ.

Тут девушка подумала, что судья был все же не глуп. Казалось, он не только наказал ее, но и преподал урок: «Вот они, эти люди, о которых ты так пеклась. Посмотри теперь, чего они стоят!» Впрочем, хорошо известно, куда ведет дорога, выстланная благими намерениями.