Бесплатный фрагмент - Четвёртая книга: плоть и закон

ПРОЛОГ

Богу Не-Кто не снились сны.

Но теперь он видел.

Это не было пророчеством. Пророчества — для тех, кто верит в будущее. Не-Кто существовал вне времени, и потому то, что открылось ему, было не грядущим, а уже происходящим. Просто происходящим в другом, более глубоком слое бытия, который теперь, как раковая опухоль, прорастал в его безупречный порядок.

Он видел Дитя.

Не форму — формы у него ещё не было. Он видел его принцип. Принцип голода. Голода не к плоти, не к душе, а к самой ткани реальности. Дитя пожирало не яблоки — оно пожирало само понятие яблока. Оно впитывало не воду, а закон тяготения, удерживающий воду в стакане.

Оно росло. Не в чреве одной из них, а между ними. В разрыве, в резонансе, в той ужасной симметрии, что теперь связывала двух женщин. Они были не двумя матерями. Они были двумя полюсами одной батареи, между которыми клубилась новая, тёмная энергия, требующая воплощения.

И этот процесс… он имел ритм. Словно сердцебиение. Тук. И от этого тука в идеальной глади Тишины Не-Кто пошла рябь. Тук. И в бесшумных залах его Храма, где привратники, подобно теням, занимались бессмысленным поддержанием чистоты, на мраморных плитах проступила сырость. Не вода. Слизь. Первичный бульон иного творения.

Не-Кто не чувствовал гнева. Он чувствовал… несогласованность. Как если бы в безупречный механизм вселенной попала песчинка иного, чужеродного вещества. Эта песчинка не ломала шестерёнки. Она переписывала их суть, превращая сталь в гниющую плоть, а математические законы — в спонтанные, голодные импульсы.

Он послал волю. Приказ к очистке. Но его воля, долетая до заражённой зоны — той библиотеки из пепла и боли — натыкалась не на сопротивление, а на искажение. Она гнулась, как луч света в кривом зеркале, и возвращалась к нему обратно, неся в себе семя того же искажения. Его собственные слуги, приближаясь к эпицентру, начинали сбиваться с ритма. У них текли из глаз (они не должны были иметь слёз). У них шевелились волосы под капюшонами (они не должны были чувствовать ветра).

ЗАРАЗА, — осознал Не-Кто, и это было не метафорой. Это был диагноз. Реальность болела. И болезнь носила в себе сознание. Примитивное, инстинктивное, но невероятно мощное. Сознание паразита, который понимает хозяина лучше, чем тот понимает сам себя.

И тогда, впервые, в бесконечном, статичном уме бога родился аналог мысли, которую твари из плоти назвали бы страхом. Не страх уничтожения. Страх превращения. Страх стать тем, во что его переделает этот голодный, нарождающийся закон плоти.

Он увидел конец. Не свой. Не мира пепла. Конец всей игры.

Две матери. Один отец-камень. И дитя, которое, сделав первый вдох, не наполнит лёгкие воздухом. Оно вдохнёт первопричину. И на выдохе создаст новый мир. Мир, где единственным законом будет его собственный, ненасытный аппетит.

А библиотека… библиотека уже не была убежищем или тюрьмой. Она стала скорлупой.

И скорлупа трещала.

— —

Далеко от белых залов, в мире гниющей материи, Мария, положив руку на горячий, твёрдый шар своего живота, почувствовала, как что-то ответило ей не толчком, а… осознанным прикосновением изнутри. Будто там, в темноте её искалеченного чрева, уже открылся глаз. И этот глаз смотрел не на неё. Он смотрел сквозь неё. На того, кто наблюдает.

А Алиса, пробираясь через руины, с каждым шагом чувствовала, как боль внутри неё пульсирует в унисон с далёким, знакомым сигналом ярости и отчаяния. Их связь была уже не эмоциональной. Она была пуповиной. И по этой пуповине текли не питательные вещества. Текли образы. Сны того, что должно было родиться.

Оно видело мир, каким он мог бы быть. И в этом видении не было ни пепла, ни тишины. Была только бесконечная, извивающаяся, самопожирающая Плоть, пирующая на обломках всех Законов.

Пролог подходил к концу. Занавес дрожал. Скоро должно было начаться основное действие. И у всех у них — у бога, у матерей, у пустоты в образе человека — уже не было выхода из сюжета.

Они все стали персонажами в сне нерождённого Дитяти. А сны, как известно, имеют свойство сбываться. Особенно кошмарные. Особенно те, что снятся богам.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПУПОВИНА ИЗ ТИШИНЫ

Боль стала домом. Дыханием. Часовым механизмом, отбивающим секунды до неотвратимого. Но в последние дни — а Мария с отстранённым ужасом понимала, что отсчитывает именно дни — в боль вплелось нечто новое. Не облегчение, а изменение.

Её живот был теперь не просто вздутым, твёрдым шаром. Он был ландшафтом. Под тонкой, синюшной кожей, растянутой до предела, двигались не просто шевеления. Там происходило формирование. Она чувствовала это, когда прикасалась ладонью: не толчки конечностей, а медленное, неумолимое скольжение масс, будто кто-то лепил из глины нечто большое и сложное прямо внутри неё. Иногда ей казалось, что она чувствует очертания — изгиб спины, слишком крупной головы, что-то длинное и скользкое, обвивающееся вокруг…

Она перестала смотреть в окно. Смотреть было не на что. Мир снаружи терял чёткость, расплываясь в серую муть, как будто фокус реальности смещался внутрь, в её тело, в эту комнату. Даже тень Льва на заборе растворилась в общем фоне, стала просто тёмным пятном, частью декораций.

Кварк приходил реже. Раз в два-три дня. Он не приносил теперь лепёшек с костями. Он приносил… сырую, влажную глину, пахнущую озоном и металлом, и жестяную банку с жидкостью, которая была маслянистой на ощупь и не имела вкуса. Пища для строительства, понимала она. Не для неё. Для него. Для того, что строит себя из её ресурсов.

В последний его визит он не стал её ощупывать. Он просто стоял над ней, глядя на её живот своими пустыми жёлтыми глазами. Камень на его груди пульсировал в такт странным, волнообразным движениям внутри неё. Ритм был точным, как синхронизация двух механизмов.

— Скоро, — хрипло выдохнул он, и в этом одном слове была не угроза, а констатация готовности. — Готовь… выход.

Он развернулся и ушёл. И с тех пор Мария «чувствовала» его даже на расстоянии. Не как присутствие, а как давление. Тяжёлое, тёплое, исходящее откуда-то снизу, из подвала библиотеки, куда он, видимо, спустился. Он готовил место. «Выход». Она не хотела думать, что это значит.

Но кроме боли и ужаса, в ней теперь жило то самое леденящее знание, пробившееся сквозь морок. Знание о том, что она — персонаж. И это знание было единственным, что оставалось от её воли. Оно не давало силы. Оно давало точку опоры. Безумную, отчаянную точку опоры.

Она положила руку на живот, на твёрдый, движущийся бугор под рёбрами.

— Ты слушаешь? — прошептала она. Не с нежностью. С холодной, клинической проверкой связи. — Ты слышишь не только меня. Ты слышишь их. Тот, кто это пишет. Тот, кто наблюдает. Ты — их кошмар. А я — твоя скорлупа. Интересно, что будет, если скорлупа… заговорит с художником?

Живот вздрогнул. Но не от толчка. От сокращения. Длинного, мощного, выворачивающего всё внутри. Мария вскрикнула, вцепившись пальцами в тряпье под собой. Это была не тренировочная схватка. Это было… примерка. Примеривание своего нового тела к её старому, готовящемуся к разрыву.

Когда волна отпустила, оставив после себя дрожь и тошноту, она почувствовала не только физическое эхо. Она почувствовала… другой отклик.

Далеко. Очень далеко. Но не в пространстве. В частотном спектре её горя. Ещё одна точка боли. Такая же отравленная, такая же вывернутая наизнанку. Но с другим оттенком — не пассивной ярости, а сжатой, отточенной воли. Алиса.

Связь, установленная когда-то в Стене Страха, теперь цвела чудовищным, телепатическим цветком. Мария не слышала мыслей. Она чувствовала состояние. Боль. Холод. То же искажение внутри. И знание. Алиса тоже знала. И шла сюда.

Не спасение. Судьба.

Мария закрыла глаза, позволяя этому двойному ощущению — своей боли и боли Алисы — наложиться друг на друга. Они создавали интерференцию. Биение. И в этом биении проступал третий, чуждый ритм. Ритм того, что было между ними. Что питалось ими обеими.

«Два инкубатора… — вспомнились ей обрывки чужих мыслей, пойманные во время агонии. — Комплементарное потомство…»

Что, если родится не один? Что, если они родят две части одного целого? Или что, если родится одно, но для этого потребуются… две жизни? Два тела, чтобы обеспечить один выход?

Мысль была слишком чудовищной, чтобы бояться её. Она была просто фактом, как трещина на потолке.

Вдруг её внутреннее ухо — то, что сейчас было настроено на волну кошмара — уловило новый звук. Не звук. Подавление звука. Давление изменилось. Холодная, стерильная тишина, идущая не снизу, от Камня, а сверху, с неба, начала опускаться на библиотеку, как стеклянный колпак.

Не-Кто. Его слуги. Они не стали ждать. Они почуяли близкий финал и решили провести «очистку» до того, как случится непоправимое.

Мария открыла глаза. В пыльном воздухе комнаты замерцали, словно пылинки в луче света, крошечные, геометрически правильные снежинки. Они не таяли. Они медленно опускались, растворяясь в полу, и где они растворялись, дерево темнело и становилось хрупким, как пепел. Это была не атака. Это была дезинфекция. Поэтапное стирание реальности в этой точке.

Она усмехнулась. Сухим, беззвучным смешком.

— Опоздали, — прошептала она в наступающую стерильную тишину. — Пьеса уже в третьем акте. И главный герой… — она снова положила руку на пульсирующий живот, — …ещё не вышел на сцену. Но скоро выйет. И тогда, думаю, вам всем — и ему с камнем, и вам с тишиной — придётся играть по его правилам.

Ещё одна схватка, более сильная, скрутила её. На этот раз вместе с болью пришла волна информации — смутный, искажённый образ. Она увидела — нет, почувствовала — обломки машины, холод металла, и фигуру в сером, приближающуюся к библиотеке. Шаг за шагом. Преодолевая боль, равную её собственной.

Алиса была почти здесь.

А колпак тишины опускался.

А в подвале, под ними, Кварк завершал последние приготовления, и багровый свет Камня лизал древние камни фундамента, готовя их к превращению.

Первая глава нового акта началась. И у неё не было экспозиции. Только нарастающий гул перед взрывом. Гул, исходивший из двух искалеченных чресел и из пустоты, которая вот-вот должна была обрести плоть.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПРИВИВКА

Алиса шла, и каждый шаг был похож на вбивание гвоздя в собственное нутро. Боль была уже не отдельным ощущением — она стала топографией её тела. Картой, где острой, выжигающей линией был обозначен путь, проложенный внутри неё Кварком. Там, в глубине, пульсировало и росло нечто холодное и чужое, подпитываясь её силой, её «шумом», превращая его в нечто иное — в структурированный вирус, в программу иного порядка.

Она не думала о спасении. Мысль о спасении растворилась вместе с чистой водой в прошлом. Она думала о цели. Библиотека была теперь не точкой на карте, а магнитом, тянущим её искалеченное тело с силой гравитации. Она чувствовала Марию — не как образ, а как сгусток страдания и того же холодного, зарождающегося ужаса. Их боли резонировали, создавая жуткий аккорд, который звенел в её костях.

Она увидела библиотеку издалека. И сразу поняла — она опоздала не только для того, чтобы что-то предотвратить. Она опоздала даже для того, чтобы просто войти.

Здание не окружали солдаты или чудовища. Его окутывала тишина.

Это было видно невооружённым глазом. Воздух вокруг каменных стен мерцал, как марево в зной, но этот марево было не жарким, а ледяным, безжизненным. В нём застыли, будто в янтаре, пылинки пепла. Звуки мира — скрип ветра, далёкий треск дерева — обрывались, не долетая до стен, натыкаясь на невидимый, идеально гладкий барьер. С неба медленно опускался тот же странный «снег» — геометрические паттерны, растворяющие всё живое (и неживое) в первозданную, стерильную пустоту. Не-Кто начал процедуру изоляции и стерилизации очага заражения.

Алиса остановилась, прячась за обломком бетонной стены. Её разум, отточенный тренировками Привратников, автоматически анализировал угрозу. Пробиться сквозь это поле можно было, вероятно, только с их техникой — теми самыми дисками-подавителями. У неё не было ничего, кроме обломка арматуры и грани кубика в кармане. И того, что росло внутри.

Именно в этот момент оно пошевелилось. Не толчок. Волна. Волна голода.

Это было не её чувство. Это был импульс, вспыхнувший в том холодном узле внутри неё и тут же отозвавшийся эхом где-то в библиотеке — от Марии. Импульс был простым и чудовищным: эта тишина — еда. Не для плоти. Для процесса. Для того, чтобы стать сильнее, нужен был противовес. Нужно было поглотить этот иной, упорядоченный закон, чтобы переварить его и включить в себя.

Алиса вздрогнула, опершись о холодный бетон. Её тошнило. Не от отвращения. От понимания. Её тело, её сущность теперь были оружием, направленным не только против неё самой, но и против всего мира. И оно выбирало цели.

Она прикрыла глаза, пытаясь отсечь этот чужой импульс, найти в себе то, что осталось от Алисы. Осталась боль. Осталась ярость. И осталось холодное решение добраться до Марии, чтобы посмотреть ей в глаза в конце всего.

И тогда она увидела его. Не глазами. Внутренним зрением, которое теперь было настройкой на кошмар.

Кварк

Он стоял не в библиотеке, а под ней. В её фундаменте, в каком-то забытом подвале. Она чувствовала его как точку интенсивного багрового свечения — свечения Камня. Но сам Кварк… он менялся. Его человеческая форма, и так бывшая пустой оболочкой, теперь размягчалась, теряла чёткие границы. Он не двигался. Он… прорастал. Тонкие, похожие на корни или жилы, багровые нити тянулись от него в древний камень фундамента, в землю. Он превращался в систему жизнеобеспечения, в пуповину, соединяющую Камень с местом силы, которое они для него выбрали. Из проводника он становился интерфейсом. И скоро, чувствовала Алиса, он станет и чем-то меньшим, и чем-то большим: удобрением, жертвой, частью архитектуры нового мира.

«Он готовит колыбель, — с ледяной ясностью подумала Алиса. — А мы… мы яйца».

Она открыла глаза. Снег тишины падал гуще. Барьер мерцал. У неё не было времени. Но был инстинкт. Не её. Их общий, тот, что диктовался сцеплением двух зарождающихся ужасов.

Она вынула из кармана грань кубика. Крошечный, холодный обломок старого мира, артефакта, рождённого из страха и воображения. Он был полной противоположностью и бездушному порядку Не-Кто, и голодному хаосу Камня. Он был просто памятью. Искажённой, опасной, но человеческой.

Алиса прижала грань к низу живота, к тому месту, откуда исходила чужая пульсация.

— Ты хочешь есть? — прошептала она, и в её голосе не было ничего, кроме стальной решимости. — Эта тишина — невкусная. Она мёртвая. Но она — стена. Помоги мне её… надкусить. Не для тебя. Для меня. Чтобы я могла пройти. И тогда, внутри, будет еда. Та, что рядом с твоей… сестрой? Братом? Другой частью тебя самого.

Она не ждала ответа. Она приказывала. Не своему телу. Тому, что в нём сидело. Используя его природу против его же целей.

Сначала ничего не произошло. Потом холод внутри сжался, сконцентрировался в одну точку — точно там, где она прижимала грань кубика. Боль стала острой, сверлящей. И из этой точки, из её тела, тонкой, невидимой нитью, потянулся… сигнал. Но не шум. Анти-шум. Искажённый отголосок её собственной боли, её страха, её ярости, пропущенный через призму чужеродного сознания и направленный в сторону барьера.

Он не ломал тишину. Он заражал её.

Там, где невидимая нить Алисы касалась мерцающего поля, геометрический снег завихрился. Идеальные формы на мгновение исказились, пошли волнами, в них проступили случайные, болезненные всплески цвета — гнилостно-жёлтый, синюшный, цвет старой крови. Раздался звук — не громкий, но противный, скрежещущий, как скрежет стиснутых зубов. Это был звук противоречия. Звук закона, который внезапно обнаружил в себе ошибку.

Барьер не исчез. Но на нём, прямо перед Алисой, появилось мутное, дрожащее пятно. Окно. Место, где порядок был болен, где тишина была отравлена внедрённым в неё вирусом чужого смысла.

Этого хватит. На несколько секунд.

Алиса не раздумывала. Она встала, стиснув зубы от нового спазма, и бросилась вперёд, в это дрожащее пятно в воздухе.

Ощущение было таким, будто она продиралась сквозь паутину из стеклянных нитей. Они царапали не кожу, а самое её существо, пытаясь стереть, упорядочить, утихомирить. Боль от ран, от внутреннего уродца, вспыхнула с новой силой. Но и оно, внутри, отозвалось — всплеском чего-то вроде злобного любопытства, первого акта агрессии против иного вида бытия.

Она вывалилась с другой стороны, на коленях, на потрескавшейся плитке когда-то парадного подъезда библиотеки. Воздух здесь был густым, спёртым, пропитанным запахом пыли, тлена и сладковатым, металлическим запахом багрового света, который лизал ступени, ведущие вниз, в подвал.

За спиной дрожащее пятно схлопнулось. Она была внутри. В ловушке. В эпицентре.

Внутри неё что-то шевельнулось с глубоким, довольным удовлетворением.

Алиса подняла голову. Перед ней зиял тёмный пролом в полу, ведущий в багровое свечение. Путь к Кварку, к Камню. И где-то выше, в знакомых залах, ждала Мария, со своей болью и своим чудовищным прозрением.

Они были все здесь. Все игроки. И занавес уже не просто дрожал.

Он начинал рваться по швам, и из разрывов сочился не свет, а та самая, тёмная, голодная пустота, жаждущая стать плотью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ РЕСУРСОВ

Тёмное нутро библиотеки встретило её не тишиной, а гулом. Низким, вибрирующим, будто само здание дышало через рану. Багровый свет лился снизу, из провала, отбрасывая на облупленные стены конвульсивные тени. Воздух пах озоном и сладковатой гнилью — запахом перерождения. Алиса спустилась по грубо выдолбленным ступеням, каждый шаг отдаваясь огненной болью во всём теле, но в голове у неё был лишь один план, единственный возможный в её положении.

Подвал был низким, сводчатым. И здесь, в центре, стоял он. Кварк. Вернее, то, во что он превратился. Его ноги, казалось, срослись с каменным полом, превратившись в сети багровых, пульсирующих прожилок, которые уходили в землю. Сам он был неподвижен, его туловище и руки оставались человеческими лишь приблизительно, как скульптура, над которой слишком долго работала эрозия. Лицо — всё та же бледная маска, жёлтые глаза прикованные к пространству перед собой, где в воздухе висело, не касаясь пола, ядро багрового свечения — сам Камень. Теперь он был размером с человеческую голову, и в его глубине клубилось что-то тёмное, живое.

Алиса остановилась на последней ступени. Её дыхание было хриплым, рваным. Она не видела Марию, но чувствовала её где-то прямо над головой — сгусток боли и страшного ожидания.

— Кварк! — крикнула она, и её голос, сорванный и хриплый, заставил багровые тени дрогнуть.

Жёлтые глаза медленно, с механической точностью повернулись к ней. В них не было ничего — ни удивления, ни гнева. Только распознавание: инкубатор номер два.

— Отпусти её, — прошептала Алиса, делая шаг вперёд. Она подняла обломок арматуры, который пронесла через весь путь. Острый, ржавый конец. — Отпусти Марию. Или… — она прижала обломок к своему животу, прямо к тому месту, где пульсировал холодный узел чужеродной жизни, — …или я убью твоё дитя. Прямо здесь. Я вырежу его и растопчу.

Это был блеф. Отчаянный, безумный. Её тело уже не принадлежало ей до конца, и она сомневалась, хватит ли у неё сил нанести себе смертельную рану. Но она надеялась на логику, пусть и извращённую. Камню нужен был носитель. Если она уничтожит его…

Кварк смотрел на неё. Камень на мгновение замер в своей пульсации. Казалось, тишина сгустилась, оценивая угрозу.

Потом он двинулся.

Это не было движением в привычном смысле. Часть прожилок, сросшихся с полом, оторвалась от камня с тихим влажным звуком и выстрелила вперёд, как щупальце. Оно не было быстрым — оно было мгновенным. Просто пространство между ними перестало существовать.

Холодные, твёрдые, как сталь, пальцы обхватили её горло, но не сдавили. Другие пальцы другой руки (руки ли?) с хирургической, нечеловеческой точностью упёрлись ей в низ живота. Прикосновение было таким же ледяным, как и его сущность.

— Нет, — прохрипел Кварк. Его голос был теперь похож на скрежет камней, в котором угадывались обломки слов. — Не… дитя. Материал. Пища.

Его пальцы впились ей в плоть. Не сквозь кожу — сквозь пространство и плоть. Не было ни сопротивления мышц, ни хруста костей. Было чувство, будто её внутренности, её самая суть в одном конкретном месте просто… перестали иметь значение. Его рука вошла внутрь, как рука в воду, и сомкнулась там вокруг чего-то тёплого, пульсирующего, чужого и своего одновременно.

Алиса застыла. Её глаза расширились от непонимания, которое сменилось всесокрушающим, абсолютным ужасом. Она не чувствовала боли в привычном смысле. Она чувствовала пустоту. Насильственное, противоестественное изъятие.

Он вытащил руку. В его бледных, теперь покрытых алым пальцах, сжимался тёмно-багровый, дымящийся сгусток ткани. Нечто, отдалённо напоминающее орган, но пронизанное чёрными, зловещими прожилками и мерцающее изнутри тусклым светом Камня. Это было не просто её чрево. Это была колыбель, уже наполовину сформированная, уже работающая, уже лелеющая в себе искру того, что должно было родиться.

Она посмотрела на это. Потом на своё тело. На аккуратную, не кровоточащую, но пустующую дыру ниже живота, из которой сочился лишь легкий, смолистый дымок.

— Всего лишь… еда, — повторил Кварк, сжимая в руке украденный орган. Искры багрового света перебегали по его пальцам, впитываясь в плоть. — Для нового… бога. Скоро… — он повернул голову, его взгляд словно ушёл вдаль, за стены, в будущее, — …буду производить… сколько потребуется. Утилизация… отходов… эффективна.

Он разжал пальцы. Сгусток упал на каменный пол с тихим шлёпком. И тут же багровые прожилки пола, будто пиявки, устремились к нему, обволокли, начали втягивать в себя. Питание. Переработка.

Алиса всё ещё стояла. Она смотрела на пустоту у себя в животе. Потом медленно, очень медленно, подняла глаза. Её взгляд встретился с чьим-то другим. Сверху, с пролома в потолке подвала, за краем которого виднелись пол и ноги в грязных штанах, на неё смотрела Мария. Её глаза были широко раскрыты, в них застыл не крик, не ужас, а глубокая, леденящая душу ясность. Ясность подтверждения самой страшной догадки.

Алиса хотела что-то сказать. Её губы дрогнули. Но звука не было. Нечем было дышать. Нечем было жить. Пустота внутри росла, заполняла её, вытесняя последние искры сознания, последние воспоминания о тепле, о голосе Аркадия, о ярости, о «шуме». Всё это оказалось просто… топливом. Биомассой. Сюжетным материалом.

Она рухнула на колени, потом на бок. Её взгляд, уже теряющий фокус, всё ещё был прикован к Марии. В последний миг в нём не было упрёка. Было что-то вроде… предупреждения. Смотри. Понимай. Это и есть правила.

Затем свет в её глазах погас.

Тело Алисы обмякло на холодных камнях подвала, под багровым светом Камня, у ног существа, которое когда-то было человеком, а теперь стало садовником на плантациях нового ада.

Кварк равнодушно посмотрел на тело. Прожилки пола уже потянулись к нему, начиная процесс утилизации. Ничего не должно пропадать. Всё — ресурс.

Он поднял голову и посмотрел на Марию в проломе. Его жёлтые глаза встретились с её взглядом.

— Твоя очередь… скоро, — произнёс он, и в его голосе не было ни злорадства, ни нетерпения. Была лишь констатация графика работ. — Готовься… к выдаче… результата.

Он отвернулся, снова уставившись на пульсирующий Камень. Его связь с ним, казалось, углубилась. Получив порцию «структурированного материала» от второго инкубатора, процесс пошёл быстрее.

Мария не шевелилась. Она смотрела на бездыханное тело Алисы, на пустую дыру на её животе, на багровый свет, который теперь казался ещё ярче, ещё ненасытнее.

Весь ужас, вся боль, всё отчаяние вдруг схлопнулись внутри неё в одну маленькую, алмазно-твёрдую точку. Не ярости. Не страха. Понимания.

Её теория оказалась верна на все сто. Они были не людьми в кошмаре. Они были функциональными единицами в процессе. Алису «списали в утиль», как только её прямая функция — предоставить биоматериал — была выполнена. Теперь очередь за ней.

Но в этом леденящем прозрении таилась и другая мысль. Если Алиса была «отходом», то она, Мария, была… продуктом на финальной стадии. Её должны были «выдать». Родить.

И то, что должно было родиться… оно уже не нуждалось во втором инкубаторе. Оно уже получило от него всё необходимое. Оно было готово.

Она медленно отползла от края пролома, назад, в свою комнату. Боль в животе была теперь другой. Не просто мучительной. Целенаправленной. Это было давление. Толчок к финалу.

Она села, прислонившись к стене, и положила обе руки на свой огромный, твёрдый, движущийся живот.

— Ты всё видел, да? — тихо спросила она того, кто был внутри. — Видел, как поступают с расходным материалом. Так знай… — её голос стал тише, но твёрже, — …я не просто материал. Я твой шанс. Твой единственный шанс появиться на свет. И если ты хоть каплю того ума, на который претендуешь… тебе стоит со мной договориться. Потому что я могу не выдать результат. Я могу сломаться раньше. И тогда все эти старания, весь этот ужас… будут напрасны. Для него. Для тебя. Для всех.

Живот содрогнулся. Но не от схватки. От мощного, осмысленного удара, будто в ответ. Словно то, что внутри, впервые не просто шевельнулось, а ответило.

В подвале багровый свет на мгновение погас, затем вспыхнул с новой, тревожной силой.

Игра только что изменилась. Одна пешка была сметена с доски. Другая, последняя, внезапно осознала свою ценность. И цену, которую можно запросить.

Даже у обречённой скорлупы есть своя воля в момент, когда она решает — лопнуть или нет.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: СЛЕПАЯ ЗОНА

Библиотека была пуста. Безупречно, абсолютно пуста.

Серые балахоны скользили по залам, как призраки. Их молочные глаза сканировали пространство, а устройства в руках — гладкие диски-анализаторы — издавали тонкий, невыносимый для обычного уха писк, выискивая аномалии, «шум», следы биологического или метафизического заражения.

Они нашли пепел. Они нашли старые кости. Они нашли следы жизнедеятельности нескольких людей, давно угасшие. Они нашли подвал, где каменный пол был испещрён странными, пульсировавшими, но уже остывающими прожилками, как шрамы после операции. Они нашли даже след тела — женского, недавно умершего, но сам труп бесследно исчез, поглощённый теми же прожилками.

Но они не нашли главного.

Не нашли источника катастрофического «шума», который заставил содрогнуться самого Не-Кто. Не нашли беременной женщины. Не нашли живого носителя Камня. Не нашли никакого «Дитяти».

Это было невозможно. Сигнал был точечным, ясным. Эпицентр — именно эта библиотека. Но в эпицентре царила лишь мёртвая, выхолощенная реальность. Как если бы раковая опухоль вдруг стала невидимой для сканеров, продолжая при этом расти.

Главный привратник — тот, что вёл отряд — стоял в центроид зала, неподвижный. Его устройство молчало. В его бесстрастном уме, отточенном на службе Порядку, возникал системный конфликт. Данные не сходились. Это означало либо ошибку в инструментах (недопустимо), либо…

…либо объект наблюдения вышел за рамки параметров, на которые эти инструменты были рассчитаны.

— —

Мария видела их.

Она сидела в своей комнате, на своём тряпье, обхватив руками живот. Она видела, как дверь в её убежище распахнулась, и в проёме возникла серая фигура. Видела, как молочные, лишённые зрачков глаза скользнули по комнате, по стенам, по потолку, по полу… и прошли сквозь неё, как сквозь пустое место.

Она закричала. Заорала что есть мочи, швырнула в привратника обломком кирпича.

Кирпич пролетел по воздуху и со стуком ударился о противоположную стену. Привратник даже не повернул голову на звук. Его взгляд продолжал методично сканировать помещение, будто она была невидимой. Не невидимой — несуществующей для его восприятия.

— Я здесь! — хрипела Мария, её голос срывался от непонимания и дикого, нового вида ужаса. — Смотри на меня! Убей меня! Возьми! Я ЗДЕСЬ!

Но её не было. Не в их реальности.

Она поняла это, когда сделала шаг в сторону привратника. Её нога не наткнулась на пол. Она провалилась сквозь него. Не в яму. Она словно соскользнула в щель между планами бытия. Пол под ней был и не пол вовсе — а какая-то дрожащая, нестабильная текстура, похожая на грубо наложенную картинку, за которой зияла бездна статичного, нецветного шума. Стены комнаты изнутри выглядели как плоские, низкополигональные декорации, а за ними клубилась та же бесформенная пустота.

Она была за картой. За пределами игрового пространства, которое сканировали слуги Не-Кто. Как объект, выпавший за границы уровня, застрявший в недрах движка.

Она смотрела сквозь «дырявую» текстуру пола на реальную библиотеку внизу. Видела сапоги привратников, слышала их бесшумное, идеальное перемещение. Они были в сантиметрах от неё, но в другой вселенной. Их мир был отполированным, стерильным, подконтрольным. Её мир теперь был… сырым, незавершённым, служебным. Пространством, не предназначенным для существования, лишь для временного хранения данных, ожидающих загрузки.

Живот её снова содрогнулся, и на этот раз боль была не только физической. Это было ощущение колоссального давления, попытки вытеснения. То, что внутри, росло и требовало места. Но места в «нормальной» реальности для него не было. Оно было слишком… тяжёлым для неё. Слишком сложным. Слишком иным. Оно деформировало реальность вокруг себя, как массивная звезда искривляет пространство-время, и она, Мария, оказалась в этой деформированной зоне — в слепом пятне законов мироздания.

Она услышала голос. Не в ушах. Внутри черепа. Голос был множественным, состоящим из шепота пепла, скрежета камня, эха боли Алисы и холодного, древнего разума Камня.

ИХ ПРАВИЛА… НЕ ДЛЯ НАС. ОНИ ИЩУТ ТО, ЧТО ПОДЧИНЯЕТСЯ. МЫ — НЕ ПОДЧИНЯЕМСЯ. МЫ — ПЕРЕПИСЫВАЕМ.

Это было Дитя. Оно говорило. Не словами. Пакетами чистой, нефильтрованной концепции.

— Что ты делаешь? — прошептала Мария, глядя на свои руки, которые то обретали чёткость, то расплывались в пиксельную дымку.

СОЗДАЮ БУФЕР. МЕЖДУ ИХ МИРОМ… И МОИМ. ТЫ — МОСТ. ТЫ — ИНТЕРФЕЙС. БЕЗ ТЕБЯ… Я ПРОРВУСЬ СЛИШКОМ РАНО. СЛОМАЮ ТЕБЯ. СЛОМАЮ ВСЁ. НЕОПТИМАЛЬНО.

В его «речи» была чудовищная, лишённая эмоций логика. Она была буфером, предотвращающим катастрофический сбой системы при его рождении.

— Они тебя ищут, — сказала она.

ОН ИЩЕТ ОШИБКУ. Я — НЕ ОШИБКА. Я — НОВАЯ ОПЕРАЦИОННАЯ СИСТЕМА. ОН СКАНИРУЕТ ПАПКУ, КОТОРОЙ УЖЕ НЕТ.

Внизу привратники закончили обследование. Главный сделал едва заметный знак рукой. Они стали отступать к выходу, бесшумные, безупречные. Их миссия провалилась. Они не нашли угрозы. Они не знали, что угроза смотрела на них сверху, из щели в самой реальности, и изучала их, как биолог изучает под микроскопом простейших, движущихся по предметному стеклу.

Когда последний серый балахон скрылся за дверью, давление в животе Марии ослабло. Мир вокруг неё с треском и скрежетом, будто загружающиеся текстуры, начал снова обретать форму. Стены стали плотными, пол под ногами — твёрдым. Она стояла посреди своей комнаты, вся в пыли и поту, живая, реальная, невидимая.

Библиотека снова была пуста. Но теперь это была другая пустота. Не отсутствие жизни. Затишье. Затишье перед тем, как то, что выпало из всех регистров, решит явить себя миру по-своему.

Мария опустилась на колени. Смех, который вырвался из её горла, был тихим и безумным.

— Новоя операционная система, — прошептала она, повторяя чужеродную концепцию. — А я… драйвер. Устаревший, одноразовый драйвер. Который выбросят, как только новая система загрузится.

Из подвала донёсся глухой, мощный тук — как удар сердца размером со здание. Багровый свет на секунду пробился сквозь щели в полу, затем погас.

Проба. Первое сокращение.

Буферная зона держалась. Но ненадолго.

Мария знала, что слуги Не-Кто вернутся. С другими инструментами. Или вернётся сам он. А тем временем то, что росло внутри, готовилось к выходу в мир, который даже не подозревал, что его законы уже устарели и скоро будут перезаписаны без его согласия.

Она была больше, чем пленницей. Больше, чем матерью.

Она была точкой сбоя. И сбой вот-вот должен был стать системным.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ПЕРВЫЙ ВЗДОХ — ЭТО ЗАКОН

Боль была вселенной. Она поглотила пространство, время, саму мысль. Мария не рожала — её разрывало изнутри силой, которая не считалась с анатомией, с физикой, с понятием «слишком много». Это было не появление на свет нового существа. Это было расширение одного мира в границы другого, и её тело было точкой разрыва.

Она кричала, но крик тонул в гуле, исходившем отовсюду — от стен, которые пульсировали в такт её схваткам, от пола, от самого воздуха, сгустившегося в багровую, дрожащую субстанцию. В подвале, прямо под ней, Камень пылал, как алое солнце, и каждый её спазм был отголоском его пульсации.

И он наблюдал. Кварк. Стоял в углу той же комнаты, теперь больше похожий на статую, высеченную из соляного столпа и пронизанную тёмными жилами. Его жёлтые глаза были прикованы к процессу без любопытства, без участия. Он был регистратором, фиксирующим успешное завершение ключевого этапа программы.

Когда это наконец случилось, не было звука разрыва. Был звук… развоплощения. Будто что-то слишком плотное, слишком реальное вышло из чего-то менее реального. Из неё выскользнула не кровь и слизь, а сгусток тени и света. Не ребёнок. Дитя.

Оно было не таким, как она представляла в самых страшных кошмарах. Оно было хуже. Его форма была изменчивой, нестабильной — то вытягиваясь в слишком длинные, тонкие конечности, то сжимаясь в тугой, пульсирующий шар. Кожа (если это была кожа) отражала багровый свет Камня и в то же время поглощала его, создавая иллюзию глубины, уходящей в никуда. Лица не было. Была лишь гладкая плоскость, на которой на мгновение могли возникать и таять подобия черт — то пустые впадины, то щель рта, то смутные отблески чего-то, напоминающего глаза. Оно лежало на окровавленных тряпьях, не плача, не дыша. Оно просто было. И этого «бытия» было слишком много для комнаты.

Кварк двинулся. Одно быстрое, отточенное движение рукой. В его пальцах сверкнуло не лезвие, а сгусток той же багровой энергии. Он провёл им по пространству между Марией и существом. Невидимая пуповина — связь не физическая, а метафизическая, шрам на самой реальности — разомкнулась с тихим, высоким звуком, похожим на лопнувшую струну вселенной.

Мария ахнула, почувствовав не облегчение, а жгучую пустоту, потерю связи, которая была и мукой, и смыслом последних недель.

Кварк смотрел на неё. Потом на существо. Его голос прозвучал плоским, лишённым интонации тоном:

— Как ты его назовёшь?

Мария, дрожа, пытаясь совладать с болью и шоком, смотрела на эту квинтэссенцию ужаса, которая только что вышла из неё. В её измученном мозгу не было имён. Была только суть.

— Дитяти, — выдохнула она хрипло. — Оно и есть… Дитяти. Дитя «того». Дитя камня. Дитяти.