Бесплатный фрагмент - Четверть века

***

Я — поэт, а мог бы просто жить.

Я мог бы быть отличным семьянином.

И до сих пор ту девочку любить

и каждый вечер видеть дома сына.

Ходить до магазина за мукой,

а в выходные ездить к её бабкам,

не говорить почти. Я там всегда такой:

приехал, посидел, потом обратно.

Она бы всё твердила мне про зал

в похмельное больное воскресенье,

но я бы уловил в её глазах

другое к нашей жизни отношенье.

Другое и ко мне, и сколько лет

уж пройдено. Мы вместе поменялись.

Теперь есть сын. И то, чего в нас нет.

И нет того, что было. Есть — осталось.

А впрочем, не беда, живут же так.

И мы бы жили. Как-нибудь да жили.

Копили бы совместные года

в той старой двухкомнатной квартире.

Казались бы другим, но спали врозь,

копя в сердцах привычные сомненья.

Я был бы семьянин. Она — женой.

И я бы не писал стихотворенья.

***

Верил в то, что случайностей мало,

до последнего в прошлом апреле.

В полдень, в бешеной гонке вокзала

ты о важном сказала — я верил.

Верил в то, что весна — есть начало

для всего и для счастья тем более.

Песней лета как будто бы мне прозвучало

это утро весеннее, что ли.

Там за шторами что-то другое,

превратившись в другой переулок,

по-другому меня наполняет спросонья

подростковою жаждой прогулок

средь людей и опять не таких же,

с не такою сокрытою плотью…

Задышалось вокруг — это вижу,

улыбаешься ты — я не против.

***

Не пробил час, но миг прошёл.

Я понял то, что непонятно.

Мне показалось, что нашёл,

но всё потеряно обратно.

В невозмутимой тишине

лишь звук бутылки да бокала.

И мира мало на земле.

И неба голубого мало.

***

Без ада рай, любовь без гнева.

Мне больше нечего сказать.

Ты села справа, я сел слева,

а сверху были небеса.

Напротив — озеро в покое.

И, боже правый, сколько лет

мы потеряли с тобой, Оля,

но ни к чему возврата нет.

***

Пройдёт и это, будет всё,

чего ты хочешь, дорогая.

И жизнь, ни капли не святая,

продлится чуточку ещё,

как мигом до. Теперь, отныне,

когда не хочется назад,

мне губы требуют сказать

о том, как жутко в этом мире.

Где мы с тобою лишь момент,

и ничего нам не поможет.

Возьмем вина и выпьем может

за то, что лучших шансов нет.

***

Звезда погасла, свет исчез.

Закончен день, не начат новый,

и с символических небес

на губы мне упало слово.

Спустился ангел неживой,

незримой тайною объятый,

а я, небритый и помятый,

стою, кивая головой.

***

Я взял на грудь чуть больше, чем хотел.

Оставил в сердце больше, чем возможно.

Признаться сложно, что переболел.

Что не болел отнюдь — не скажешь тоже.

Быть может, всё — кармический урок,

и этих строк ты вовсе не коснешься.

Мне снится сон, где ты смеешься,

а я рукой касаюсь твоих ног.

***

У нас был план, в котором плана нет,

и в пачке восемнадцать сигарет,

поскольку две мы выкурили до

у входа перед станцией метро,

и в подземелье двинулись на свет,

Где рельсы, как две линии судьбы.

Куда, мой друг, поедем, если мы

друг другу-то не знаем, как помочь?

А тут ещё декабрьская ночь,

лишь белый снег и чёрные следы.

Как будто в этом мире только так:

есть чёрное и белое, и мрак,

и купола у Храма на Крови.

Смотри и ничего не говори

под звон колоколов со снегом в такт.

А хочешь, говори, я не прошу,

ведь тоже за душою проношу

от всех людей сокрытые слова,

когда так выразительно едва

сказать смогу. Я лучше напишу…

Что голос мой, что руки, что я весь,

лишь волею декабрьских небес

в безволии своём рожден во вне,

чтоб в этот час на вымерзшей земле

с тобою замереть, смотря на крест.

***

Я выкурил ментоловый винстон и съел маасдам,

допил предпоследнюю кружку пшеничного пива.

Смотри, дорогая, над нами большая звезда,

и кажется так не банально сказать, как красива

ты в свете смартфона; и именно этот момент

как будто бы создан не нами, не нашею волей.

И если ты скажешь, что этим довольна вполне,

я тоже останусь вполне этим также доволен,

Как руслом река, как секундная стрелка часов,

не смея, не зная, не думая двинуться вспять,

и я повторюсь, как красива, ещё и ещё,

опять и опять.

***

В мутное окно трамвая №8

всматриваюсь я, как знающий про всё.

Даже ни о чем кондуктор не попросит,

молча подойдёт, отведя лицо.

Я, признав, что есть не сказочные вещи,

как бы промолчав, так же как она,

расплачусь за то, что кривые рельсы,

что я тут сижу прямо у окна.

За судьбу, за жизнь, за больную спину,

за уставший вид и пустой вагон.

Торжествуя тем, что я тоже сгину,

что я заплатил этим торжеством.

***

Я как призрак, а ты как видение.

Я — преследую, ты — ускользаешь.

Помнишь строки стихотворения:

«Ты меня никогда не узнаешь»?

Нет, не вспомнишь! Поскольку я выдумал

это всё, что коснется и канет…

Чтоб твой ангел тебе же завидовал,

что разлук никогда не настанет.

***

Тут я когда-то шёл

под звездами и снегом,

рождённый жить и знать,

что должен умереть

под самым дорогим

уральским серым небом,

вблизи кадильных труб

«Уралэлектромедь»

С улыбкой на лице,

что вряд ли приживётся,

сегодня к лицам тех,

кто память не пропил.

Тут светится пятно,

похожее на солнце.

Тут ангелы сидят

у глиняных могил.

***

Так хочется любви,

но только по субботам.

И что ни говори

тут лучше промолчать.

В твоих глазах горит

таинственное что-то

и ставит на меня

воскресную печать.

***

Мне нравится, что мы можем трезво мыслить,

и нравится, что можем срываться ниц.

Я знаю, что ты меня можешь возвысить

одним лишь взмахом своих ресниц.

Я вижу, что облака летят с юго-востока,

и чувствую то, что не поймет никто.

Ты идёшь в летнем платье и тебе одиноко,

я иду, завернувшись в своё пальто,

и мечтаю о том, чтобы сесть на поезд,

и сравнять стуки сердца со стуком колёс.

В твоём городе с неба крапит морось,

и нам больно, что всё это так всерьёз.

***

Когда есть сложные слова,

когда стихи ложатся криво

и ты лежишь, как ранняя трава,

невинно и достаточно красиво,

мне кажется, что в этом мире есть

чуть более, чем ненависть и злоба.

Что я твоя единственная месть,

что ты моя последняя до гроба.

***

Христос воскрес, а я пока не смог,

и, видит Бог, мне это неподвластно.

И если мне на свете что и ясно,

то ясно то, что это между строк,

что мне здесь есть невидимый предел,

чем я вполне могу быть недоволен.

И не согласен с тем, что божьей волей