электронная
200
печатная A5
547
18+
#1917: Человек из раньшего времени

Бесплатный фрагмент - #1917: Человек из раньшего времени

Библиотека «Проекта 1917»

Объем:
358 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-4484-8
электронная
от 200
печатная A5
от 547

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Любимой сестренке Лелечке Борисовой

с самыми светлыми чувствами, которые

только могут зародиться в душе человека


— Сразу видно человека с раньшего времени.

Таких теперь уже нету и скоро совсем не будет.


Монолог Паниковского из романа И. Ильфа и Е. Петрова

«Золотой теленок»

Часть первая «Antea»

Глава первая «Средь шумного бала…»

Антракт. Гудящий коридор,

Как улей, полон гула.

Напрасно классных дам дозор

Скользит чредой сутулой.

Любовь влетает из окна

С кустов ночной сирени,

И в каждой паре глаз весна

Поет романс весенний.


Саша Черный, русский поэт

Санкт-Петербург, 25 февраля 1887 года.


Зима была на исходе — и оттого особенно сильно бесновалась метель, да и морозы стояли порядочные, сравнить которые, пожалуй, можно было только с крещенскими деньками. Почти всю эту неделю погода держалась до минус 25, что вкупе со слякотью северной столицы не давало высунуть носу из отопленных каминами и паровым отоплением светских приемных, согретых голландками городских квартир и освещаемых наскоро разводимыми кострами нищенских трущоб.

Карета неслась по набережной Невы, взрывая клубы нападавшего за один вечер снега, которому, казалось нет конца с самого декабря. В этот день центр города был до крайности оживлен — градоначальник давал ассамблеи, на которые была приглашена вся местная знать (и даже московские гости), что, однако же, не мешало встретить там и тех, кто к знатным особам не принадлежал — это было скорее не церемониальное мероприятие, а народное гулянье, посвященное долгожданному окончанию снежного времени года.

Ближе к губернаторскому дворцу была устроена стоянка экипажей — и собственные кареты князей и надворных советников, и снующие взад-вперед по случаю большого скопления народа (и, как следствие, возможности заработка) извозчики толпились здесь, волей-неволей разделяя праздничное настроение своих пассажиров.

Карета статского советника Дмитрия Афанасьевича Светлицкого прибыла с небольшим опозданием — уже вовсю играла мазурка, зал был набит практически до отказа, когда сам Дмитрий Афанасьевич, его супруга и дочь ступили с подмостка кареты на невысокую, но широкую лестницу, ведущую ко входу в губернаторское жилище. По дороге Дмитрий Афанасьевич остановился и обернулся на дочь — ее долгие сборы стали причиной небольшого опоздания, но сейчас отец поймал себя на мысли о том, что, будь он хозяином сегодняшнего бала, нипочем не сердился бы на нерасторопных гостей; такая красота позволяла простить многое. Он невольно возвратился мыслями в майские дни далекого 1867 года, когда объяснился в любви ее матери. Пожалуй, сейчас Лиза предстала перед ним в образе своей родительницы — и он невольно перевел взгляд на свою супругу — которая была ничуть не менее красивой (во всяком случае, ему так казалось), чем двадцать лет назад. Улыбнувшись и поправив муфту на руках дочери, Дмитрий Афанасьевич продолжил путь по лестнице.

Раздев вновь прибывших гостей, лакей шепнул что-то на ухо шпрехшталмейстеру и тот поспешил в главную залу, чтобы представить семью чиновника остальным собравшимся. Между тем, для самого градоначальника такой необходимости не было — он вышел из своих покоев, увидев, наверняка, карету и ее пассажиров в окно, и дружески приветствовал старого боевого товарища, с которым познакомился еще в период службы, на русско-турецкой войне.

— Князь, — заулыбался градоначальник. Лиза сегодня впервые видела старого товарища своего отца — хотя до этого много о нем слышала. Отсутствие частых встреч в семейном кругу объяснялось сначала службой губернатора в должности министра внутренних дел и его чрезвычайной занятостью — правда, Лиза тогда еще была очень мала, и не придавала этому значения. В 1881 году, после покушения на государя императора, с должности этой он получил отставку, и длительное время жил за границей, как она слышала, в Ницце. И только год тому назад граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов возвратился в столицу Российской империи с тем, чтобы занять пост градоначальника.

Вид хозяина торжества произвел на Лизу завораживающее впечатление — несмотря на возраст, в нем была некая нескрываемая стать, которая была присуща не просто родовитым людям, но людям с высокой степенью внутренней духовной организации и особой культуры. Той самой, старой культуры, принадлежностью к которой в великосветских беседах часто козырял ее отец, добавляя, что «таких людей теперь не делают». Лиза вдруг подумала, что двадцать лет назад этот бравый вояка, должно быть, был очень привлекателен — и теперь убеленное сединами лицо ярко украшала окладистая борода, прежней героической отвагой боевого генерала сверкали карие почти юношеские, глаза, вступая в красивую игру света с форменными эполетами, орденами, украшавшими белый парадный мундир, и вообще со всеобщим окружающим ее сиянием этого светского суаре. Лиза впервые была на столь грандиозном мероприятии, но при виде одного только пожилого градоначальника могла сказать о себе, что почти влюбилась во все, что она видела.

— Граф, безмерно рад видеть… — отец и губернатор обменялись рукопожатиями и обняли друг друга. — Позвольте представить мою семью. Супруга моя, Катерина Ивановна, и дочь, Лиза.

Маменька вежливо подала руку и учтиво улыбнулась, опустив взор, а Лиза — как и подобало — сделала реверанс. Она немного волновалась, и оттого ей казалось, что реверанс вышел несколько неуклюжим, но впрочем на это никто не обратил внимания.

— Две несравненных жемчужины сегодняшнего бала, — не преминул проявить почтение к гостьям армянин — генерал.

— Ну что Вы… — засмущалась маменька. Лиза ничего не ответила — только покраснела пуще прежнего.

— Ну-с, и как Вам первый год в новой должности? — осведомился отец.

— Сложно сказать, мой дорогой. Свои тонкости, и, главным образом, хозяйственные. Признаюсь, служба в министерстве казалась мне куда легче теперешней.

— Отчего же? Я, напротив, придерживался мнения о том, что забот там куда больше, чем в городской управе.

— Там и ясности больше. Здесь — изволите ли видеть — за целую империю службу несешь, за каждое ведомство отвечаешь, а мне в мои годы это уже очень нелегко…

— Полноте, граф. Вам ли жаловаться? Коли уж государь император удостоил Вас этой чести, значит, во всей империи не отыскалось более подходящего кандидата на эту должность.

Лорис-Меликов улыбнулся.

— Великий Вы льстец… Только тем и утешаюсь. Что ж, мазурка, кажется, кончилась. Пора и к гостям.

В сопровождении графа Лиза и Катерина Ивановна прошли в общую залу. При виде несметного количества людей, собравшихся здесь, Лизе, кажется, стало еще хуже. Она, конечно, ждала чего-то подобного, но когда в 16 лет встречаешь такое сборище, то первое, что приходит на ум — это то, что они только на тебя и смотрят (и отчасти это правда; таково уж великосветское общество, что всякую «свежую кровь» изучают тщательно и оттого нещадно). Лиза вжала голову в плечи и опустила глаза — наподобие того, как маленькие дети, в смешных и отчаянных попытках спрятаться, зажмуривают глаза. Папенька и маменька меж тем обходили стоявших вкруг залы гостей, здоровались с кем-то беседовали… Лизе не удавалось уловить ни звука — настолько смущение поглотило ее всю без остатка. Она знала, что поднимать глаза опасно, но не знала, чтобы настолько — при первой встрече с чьим-то взором она конечно же увидела его.

— Лиза? Вы здесь?

Высокий и статный молодой человек, темноволосый и кареглазый, бодро выделился из окружавшей его толпы такой же молодой знати и подошел к ней без малейшего стеснения. От неожиданности она потеряла дар речи. Нет, она конечно знала, что ему как человеку знатного происхождения — он был из семьи дворян, хоть и разорившихся — наверняка полагается быть здесь. И когда ехала сюда, то всю дорогу только и думала, что о нем, и что замечательно было бы его встретить здесь. Нет, лучше бы наоборот не встречаться… Одним словом, этот юный красавец не выходил из ее головы уже очень давно. И она даже приготовила некое подобие монолога для встречи с ним. Но как назло все забыла — как и бывает в подобных случаях.

На звук знакомого голоса обернулся papan.

— Иван Андреич! Рады видеть!

— Сие взаимно, — князь и молодой человек поклонились друг другу.

— Давненько Вы у нас не бывали.

— Завтра же намеревался. Изволите ли видеть, кратковременный недуг не позволял мне вставать с постели всю прошлую неделю — морозы и слякоть в канун весны всегда напоминают моему шаткому здоровью о себе.

— Одевайтесь же теплее, Иван Андреич, — по-матерински заговорила Катерина Ивановна. — Без Вас у Лизоньки совсем скверно обстоят дела с грамматикой.

— Ничего не скверно, — совершенно не к месту влезла в разговор Лизавета.

— Лиза! — возмутился отец. — Что за манеры? И потом — маменька права-с, вчера я беседовал с твоим школьным учителем, он подчеркнул падение твоих успехов в продолжение недели без уроков Ивана Андреича…

Иван Андреевич Бубецкой — студент юридического факультета, хоть и происходил из родовитой семьи симбирских князей, но жил крайне бедно и вынужден был подрабатывать частными уроками. Он преподавал грамматику Лизе Светлицкой, дочери статского советника, за вполне умеренную плату.

— Как о моих успехах может говорить немец, который и по-русски-то едва говорит? — горячо возмутилась Лиза.

Бубецкой улыбнулся.

— Но он учитель, и надлежит к нему прислушиваться. И потом, Лиза, не спорьте — мне как Вашему преподавателю хорошо известны Ваши качества, среди которых присутствует самая чуточка лености.

Он говорил и улыбался, и улыбка его завораживала юную прелестницу. Она то и дело ловила себя на том, что буквально смотрит ему в рот, не в силах отвести глаз, что казалось ей страшно неприличным и за что она себя горько ругала мысленно.

— Так значит, завтра будете?

— Всенепременно.

— Очень будем ждать.

Они снова раскланялись.

— Папенька? — обратилась Лиза.

— Да, мой ангел?

— Если Вы не возражаете, мне бы хотелось немного поговорить с Иваном Андреичем.

— Что ж, если он не возражает, то дело Ваше.

Когда они остались одни, Бубецкой спросил у своей воспитанницы:

— Отчего же Вам мое общество интереснее общества самого градоначальника? Я вижу, они с Вашим папенькой — короткие знакомые, и, как мне кажется, иметь его в друзьях было бы для девушки, начинающей свой жизненный путь, крайне полезно…

— Мне с Вами интереснее… А почему Вы не хотите познакомиться с ним? Если изволите, я попрошу папеньку об одолжении представить Вас графу…

— Нет, увольте. Полагаю, что мы с Михаилом Тариэловичем очень уж по-разному смотрим на одинаковые вещи.

— Что Вы имеете в виду?

— Я имею в виду его политические взгляды. То, что для него благо — для прочих интеллигентных людей смерть.

— Вы, конечно, говорите о его политике по отношению к эсерам? Но как иначе министр внутренних дел должен реагировать на террористов?

— Во-первых, милая Лизонька…

«Он назвал меня милой…» — сердце Лизы сжалось как ребенок сжимается внутри роженицы.

— …не все эсеры — террористы. Во-вторых, он сам своей карательной политикой вызвал события 1 марта 1881 года, когда, как Вам конечно известно, погиб государь император.

— Вы станете оправдывать Гриневицкого?

— Оправдывать его или судить — дело истории, а вот на опрометчивые шаги руководства указывать должен каждый сознательный гражданин. Ну-ка, вспомните некрасовские строки, что мы с Вами недавно повторяли?

— «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», — улыбнувшись, выполнила Лиза приказ строгого учителя.

— Воот.

— А как же «диктатура сердца»? Ведь Лорис-Меликова не случайно так назвали. Консервативные реформы, учет общественного мнения…

— Вот и именно, что консервативные. Слишком уж консервативные! Прямо скажем, своим консерватизмом отрезающие себе дорогу в будущее! А учет общественного мнения, Вы говорите? Пустое. Если чье мнение и учитывалось — и могло учитываться — то только буржуазии. Кто и когда дал слово рабочим, крестьянам, служащим?

— Помилуйте, Вы призываете к революции в чистом виде. Этого не будет и не может быть при власти царя.

— Почему? На отдельных местах, в отдельных, так сказать, участках, это вполне допустимо и демонстрируется.

— Что именно?

— Учет мнения широких слоев общества, людей, без отсылки к их происхождению и социальной классовости.

— Любопытно… Покажите?

— Непременно. Только вот нынешнему хозяину вечера это нипочем не сделать.

— Вы явно недружелюбно к нему настроены. Почему же?

— Потому что необходимым к тому условием является самопожертвование и готовность в случае чего потерять общественный статус. А он даже после убийства монарха боялся этого как второго пришествия!

— Кто же теперь не боится… — опустила глаза Лизонька. Иван Андреевич посмотрел на нее — в этой обреченности, что сквозила в ее голосе, в этой отрезвляющей грусти слышалось несвойственное детству — а он ее считал ее ребенком, и не без оснований — понимание и знание жизни. С одной стороны, ему хотелось бы, чтобы все рассуждали именно так — здраво, приземленно, логично, со знанием. С другой стороны, подобный образ мыслей — как он полагал — не способен изменить будущего России, поскольку наряду с недостатками общества трактует слабосильность и неспособность каждого его члена что-либо в нем поменять.

— Пойдемте, — он взял ее за руку и повел в соседнюю комнату. Будучи кабинетом хозяина дома, сегодня она выполняла роль своего рода кружка. Здесь собрались те, кто по каким-либо причинам хоть и был приглашен градоначальником, но не образовал его ближний круг. В древние времена эту горстку можно было бы назвать «опала». Будь на то воля Лорис-Меликова, он бы и вовсе не стал звать их на свои ассамблеи. Однако же, все они были при неплохих должностях, и неучтивость по отношению к ним в его исполнении могла быть превратно истолкована.

В кругу таких же юных студентов с горящими глазами, как и Иван Андреич, стоял грузный, пожилой мужчина высокого роста. Его лицо окаймляла седая борода, между пальцев он держал сигару, а из большого, толстого стекла, фужера, потягивал вино.

— Кто это? — прошептала Лиза.

— Анатолий Федорович Кони, обер-прокурор Санкт-Петербургской окружной уголовной судебной палаты. Он читает у меня лекции по уголовному праву, и, строго говоря, если бы не его настояние, я бы вовсе сюда нынче не пришел.

Иван Андреевич с Лизой протиснулись сквозь толпу жадно слушающих Анатолия Федоровича молодых людей. «Надо же, — подумала Лиза. — Ведь в соседнем зале сам Лорис-Меликов, к нему можно и рукой притронуться при желании, и поговорить, а тут — какой-то никому не известный старичок и народу подле себя собрал в разы больше, чем градоначальник и герой войны…»

— Анатолий Федорович? — обратился к нему Бубецкой.

— А, Ваня.

— Позвольте представить Вам мою спутницу, Елизавету Дмитриевну Светлицкую.

— Дочь Дмитрия Афанасьевича, никак? — целуя руку новой знакомой спросил Кони.

— Да-с.

— Как же, как же, имею честь быть знакомым с Вашим папенькой по долгу службы в Санкт-Петербургской судебной палате. Справедливости ради, были бы знакомы и короче, коли я продолжил бы службу по цивилистической направленности…

— Отчего же не продолжили? — все еще плохо понимая, с кем говорит, спросила Лиза, чем повергла присутствующих в гомерический хохот. Анатолий Федорович строго — как это, должно быть, полагается классическим университетским преподавателям — взглянул на смеющихся, откашлялся и не счел за трудность ответить на вопрос.

— Несмешно, господа. Барышня, очевидно, не знает, что я всю свою сознательную жизнь трудился как специалист по уголовному праву и процессу, и потому цивилистика нимало не привлекает меня и не вдохновляет. Только что стараниями министра юстиции, графа Набокова, был я приглашен в департамент гражданских дел, да и то ненадолго.

— Министр, должно быть, не знает, о круге Ваших интересов? — вновь спросила Лиза.

— Да нет, милая. Мы с ним знакомы еще со студенческой скамьи и меня он знает более, чем положено…

Анатолий Федорович опустил глаза, и тут слово взял Бубецкой.

— Набоков, как и вся чопорная интеллигенция, осуждает Анатолия Федоровича за приговор по делу террористки Засулич.

— Это той, что стреляла в московского генерал-губернатора? Как его, в Трепова?

— Именно. Анатолий Федорович председательствовал на том суде и оправдал ее.

— Вы извращаете. Оправдали ее присяжные. Мне в вину общество с той поры ставит, главным образом, то, как я сформулировал опросный лист для присяжных. Отклоняясь от необходимости формального ведения процесса, я включил в него вопросы, касающиеся морально-нравственной оценки обществом поступка Засулич. Как то — вызывал ли Трепов своим поведением реакцию, приводящую к взрыву народного гнева? Можно ли оправдать ее, исходя из его «заслуг»? Насколько хотела она — профессиональная террористка — убить градоначальника, что стреляла ему едва ли не в руку? Насколько тяжелы оказались раны? Ну и тому подобное. Излишним будет говорить, что присяжные, отвечая на мои вопросы, меньше думали о юридической квалификации содеянного — и больше о нравственности. Целью моих вопросов и было призвание их к этому, ведь дача юридических оценок не может и не должна входить в компетенцию простых граждан, коими являются присяжные — она составляет прерогативу профессиональных юристов. Заступая на должность председателя суда, я застал институт присяжных в плачевном состоянии — председательствующий очень часто возлагал на них непосильное юридическое бремя, а я лишь возвратил их к тому исходному состоянию, в котором они и должны пребывать исходя из универсальной законодательной воли.

— И что же было потом?

— Потом состоялся оправдательный вердикт. В ходе рассмотрения дела Набоков с разной периодичностью предлагал мне либо склонить присяжных на сторону обвинения, либо — когда понял, что добиться выполнения первой просьбы от меня невозможно — вынести приговор с ошибками — с тем, чтобы возможно было опротестовать его в апелляционном порядке.

— Почему же Вы отказали ему в первой просьбе? Все-таки он же министр.

— А я — председатель суда! И ответил ему так, что и до сей поры каждое слово помню — «Ваше Превосходительство, ежели председатель московского суда станет подотчетен воле министра, то ни один судья во всей Российской империи не сможет чувствовать себя в безопасности, а потому о беспристрастности и независимости судебной системы как об основе государственного устройства придется позабыть!» Правда, тогда мне это высказывание дорогого стоило — с должности, как видите, сняли, долгие годы мытарств, да и теперь, хоть и возвели в обер-прокурора, а чураются. А меж тем, чураться нечему — я выполнял свой долг. И если бы каждый выполнял его таким образом, жизнь бы выглядела сейчас значительно иной…

Он говорил вполголоса, но в воцарившейся при его словах в кабинете абсолютной тишине слышна была даже каждая запятая. Все слушали его с таким вниманием, и даже Лиза, еще минуту назад с горечью обозначившая невозможность что-либо изменить в положении дел, вдруг поймала себя на мысли о том, что такой образ рассуждений, пожалуй, способен повернуть колесо истории. Правда, дальше ее мысль не зашла, но для шестнадцати лет и это было неплохо.

Меж тем начался котильон — и всем барышням, присутствующим на вечере, надлежало исполнить его в главной зале. Не желая расставаться со своей спутницей, Иван Андреевич последовал за ней и минуту спустя они закружились в залихватском танце, сопровождаемом французской мелодией. Лизе, как и Ивану, не терпелось поскорее окончить его и вернуться к беседе — они были знакомы полгода, но, казалось, в этот вечер в беседе своей настолько открылись друг другу, что конца ей не будет никогда.

Уморившись после танца, они прошли в буфет. Здесь Лиза встретила свою школьную приятельницу — Варю Филонову. Огненно рыжая хохотушка, она не происходила из знатной семьи, и потому оказалась здесь случайно. Во всяком случае, она остановила внимание Лизы.

— Ты чего здесь делаешь?

— Торгую на благотворительном базаре от общества святой Матроны. Кстати, не желаете ли купить что-нибудь?

На лотке вокруг нее были разложены всякие галантерейные штучки, обыкновенно покоряющие сердца светских барышень, но не Лизы — она была к ним равнодушна: куклы, блокнотики, бантики, чайные чашечки не вызывали в ее юном сердце трепета. Когда Иван Андреич отвернулся, чтобы поздороваться с приятелем, Варя набралась смелости и озадачила подругу:

— Кто это?

— А, — Лиза отмахнулась, — мой учитель грамматики.

— Ты танцевала с ним?

— Да, только потому, что прочие здесь присутствующие, не в пример скучнее.

— А мне показалось иначе, — заговорщически улыбнулась Варя.

— Это еще почему? Да ну тебя!

— А ну как если завтра вся школа об этом узнает?

— Покажешь себя дурой, — надулась Лиза.

— Перестань, я шучу. Но мне как своей подруге могла бы и рассказать…

Лиза сменила гнев на милость.

— Вот завтра и расскажу. Он будет давать мне урок, и обещаю тебе приоткрыть завесу тайны. Но только тебе! А сейчас мне пора.

Иван Андреевич этим временем перекинулся парой слов с товарищем по университету, Петром Шевыревым.

— Ты как здесь?

— По приглашению начальника канцелярии по принятию прошений на Высочайшее Имя, — лукаво прошептал Пьер.

— Однако, как далеко все зашло у вас…

— Ты даже не представляешь, насколько. Ну да мне пора, увидимся, как договаривались…

Лиза и Иван Андреевич скрылись в глубине главной залы. Варя смотрела им вслед с плохо скрываемой завистью. Тут мимо нее прошла сама Каменецкая — супруга какого-то видного придворного сановника. Варя вынуждена была отвести взгляд от удаляющейся парочки и поклониться знатной особе. Та, впрочем, прошла мимо нее и остановилась подле Шевырева.

— Пришел-таки?

— Как я мог игнорировать твое приглашение? — с похотливой улыбкой на устах ответил он.

— Льстец… За это и люблю…

— Когда мы увидимся, Marie?

— На будущей неделе.

— Боюсь, не дотерплю… Весна приближается, а кругом столько молоденьких курсисток… — она не заметила, как студент начал жадно целовать ее руку.

— Даже не шути так. В гневе я страшна, — она слегка ударила Пьера веером по носу.

— Прошу, ускорь встречу.

— Я подумаю, мне пора, — бросила она, освобождая длань из плена настойчивого студента.

— И что же? — спросила Лиза, когда они с Иваном Андреевичем уединились у камина.

— Что?

— Вы считаете Анатолия Федоровича законодателем общественного мнения, исходя только из того, что он выполнил свой профессиональный долг так как следует?

— Я считаю, что если каждый будет выполнять профессиональный долг именно как долг, а не как средство зарабатывания веса в общества и уж — упаси Бог — денег, то плачевную ситуацию, царящую в разных сферах общественной жизни, удастся изменить. Разумеется, если это будет возведено в ранг государственной политики!

— Что же должно произойти, чтобы государственная политика отклонилась от намеченного курса и последовала курсу Вашему?

— Ну, во всяком случае, ей следует отказаться от подобных вот «диктаторов сердца». — Иван Андреевич кивнул головой в сторону Лорис-Меликова, который упорно доказывал что-то одному из своих собеседников на глаза десятков гостей. Он был неприятен Бубецкому, и ему даже казалось сейчас, что он нарочито позирует перед собравшимися. «Шут», — подумал юный князь и незаметно для себя поморщился.

Меж тем по залу пронесся шепот. «Чайковский, Чайковский», — по отрывкам окончаний смогла разобрать Лиза. Это имя подействовало на нее магически — так, что она готова была даже прервать политическую дискуссию с диктатором своего сердца.

— Иван Андреевич… Там, кажется…

Незамеченным широкой публикой, в зале появился невысокий сухощавый человек с седой бородой и подчеркнуто стройный. Глаза его излучали грусть и одиночество — такие, какие обычно людям не свойственны и бывают только у людей, страдающих неизлечимым недугом. Присутствующий таким недугом страдал — его тяготило непонимание, презрение общества — нелюбовь, в общем, тех, кто, хоть и сам грешен с головы до пят, а грех другого возведет в религию. Лишь на редкие минуты мог он сломить это общественное сопротивление, когда завладевал умами и душами всех тех, кто корил его за личные качества несколько мгновений назад — когда садился за рояль и исполнял неслыханные по красоте вещи собственного сочинения. И в вещах этих, как и в походке, и во взгляде, и в голосе этого человека сквозила та неистребимая грусть, которую, в силу тяжелейшего давления и веса, можно было уже назвать обреченностью.

— Петр Ильич, с возвращением Вас, — сказала пожилая графиня, протягивая руку композитору. Завидев ее среди гостей, Чайковский улыбнулся. Они были давно знакомы — в Москве он когда-то снимал у нее комнату, еще, кажется, будучи студентом, и она притом была к нему чрезвычайно добра. Здесь это было, пожалуй, единственное лицо, которому композитор улыбался. Про остальных он не то, чтобы думал плохо или презрительно — его скорее тяготило, что они о нем думали, и потому предпочитал держаться от них на расстоянии.

— Благодарю, графиня. В Париже теперь не сезон — слякоть несусветная, так насквозь промокшим и простуженным вернулся я в наш холодный город. Хоть и ветра здесь почти тютчевские, и морозы, а все же роднее — и не скрываю своей надежды на выздоровление здесь.

— Непременно, непременно поправляйтесь. А как там Полина?

— Госпожа Виардо? Что ж в этом сезоне вернулась на сцену после почти пятилетнего перерыва — смерть любимого перенесла очень тяжело.

Присутствующие скорбно замолчали — всем здесь было известно, что французская певица испанского происхождения Полина Виардо-Гарсиа, супруга известного французского финансового аристократа, долго носила траур после смерти в 1883 году своего возлюбленного, русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева. Лиза три месяца назад по настоятельному требованию Ивана Андреича перечитала его «Вешние воды» и «Асю» и была поражена тому воздействию, что оказали на нее эти произведения — она впервые читала их года два назад, не будучи ни в кого влюбленной, и показались они ей чрезвычайно скучными и вообще малопонятными. Теперь же она была поражена той точностью, с какой автор описывает чувства, испытываемые совсем молодыми еще людьми, по отношению друг к другу. Закрывая книгу, она подумала тогда, что писать так может лишь человек, сам перманентно находящийся в состоянии влюбленности, самой живой и горячей.

— Меж тем, — продолжал Чайковский, — голос нимало не изменился, и очень порадовала меня своим исполнением некоторых моих работ.

— Когда же окончите «Моцартиану»?

— Здесь, увы, порадовать нечем — дел столько, да и Париж с его великосветскими настроениями и вылазками так отвлек от работы, — что раньше декабря и не чаю кончить.

Заслышав гостя, компанию вскоре разбавил и градоначальник.

— Петр Ильич, честь имею!

— Здравствуйте, Ваше Высокопревосходительство!

— Оказали-таки честь, вытянули мы Вас!

— Для меня Ваше суаре — как спасение из слякотного Парижа и ледяного Питера. Кажется, только здесь и согреюсь.

— Отчего же вина не пьете? Пейте, замечательное «Шато бель Эвек», прямиком из Франции.

— А я бы, ей-Богу, русской водочки не прочь!

— Как прикажете! Любезный…

Композитор опрокинул маленькую стопку — и глаза его заблестели, засветились излучаемой ими детской добротой.

— Порадуете нынче?

— И сам думал, и руки чешутся. А что сыграть — право, не знаю.

Здесь разномастная публика сошлась в едином мнении. Со всех концов зала послышалось: «Средь шумного бала… Средь шумного бала…»

Композитор сел за рояль — и вскоре из-под пальцев его полетели по всему залу, по всем комнатам, по всему дворцу чудные звуки, в объятиях которых даже самые жаркие споры и распри ненадолго утихли, а самые непримиримые враги умолкли и даже, казалось, ненадолго примирились. Графиня Белосельская-Белозерская пела под аккомпанемент автора, а весь мир замер и внимал музам говорящим:

Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты


Лишь очи печально глядели, А голос так дивно звучал, Как звон отдалённой свирели, Как моря играющий вал


Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид, А смех твой, и грустный и звонкий, С тех пор в моём сердце звучит


В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь — Я вижу печальные очи, Я слышу весёлую речь


И грустно я так засыпаю, И в грёзах неведомых сплю…
Люблю ли тебя — я не знаю, Но кажется мне, что люблю!

…Лиза была преисполнена впечатлениями. И всю дорогу до дома, и после ночью, когда ворочалась в постели и долго не могла уснуть, вспоминала она черты диктатора своего сердца, ловила каждое услышанное сегодня слово, анализировала каждую увиденную деталь. Ей казалось, что за один вечер прожита добрая половина ее жизни, и радовало то, что это не так — и впереди еще долгие ее годы, наполненные красотой и любовью.

Глава вторая «Беседы»

Университет — эта alma mater своих питомцев — должен напитать их здоровым, чистым и укрепляющим молоком общих руководящих начал. В практической жизни, среди злободневных вопросов техники и практики, об этих началах придется им услышать уже редко. Отыскивать их и раздумывать о них в лихорадочной суете деловой жизни уже поздно. С ними, как с прочным вооружением, как с верным компасом, надо войти в жизнь. Когда человека обступят столь обычные низменные соблазны и стимулы действий: нажива, карьера, самодовольство удовлетворенного самолюбия и тоска неудовлетворенного тщеславия и т. п., когда на каждом шагу станут грозить мели, подводные камни и манить заводи со стоячею водою, тогда не будет уже времени да, пожалуй, и охоты запасаться таким стеснительным компасом.


А. Ф. Кони, русский юрист

— …Именно поэтому принцип презумпции невиновности является одним из основополагающих, базовых начал уголовного процесса. Отступление от него недопустимо ни по одной категории уголовных дел, ибо его реализация является основной гарантией соблюдения процессуальных прав обвиняемого. За сим позвольте кончить на сегодня. Всех благодарю!

Дружными аплодисментами проводил зал Анатолия Федоровича Кони. В этот час в Университете уже никого по обыкновению не было — учебные занятия давно окончились, и только некие радетельные студенты собрались на факультативное занятие к любимому своему профессору уголовного процесса. На улице было темно — конец февраля давал о себе знать, и только несколько окошек на втором этаже университетского корпуса светились в этот поздний час. Хотя не такой уж он был и поздний — было всего-навсего шесть часов. Иван Андреич следил за часами — скоро ему предстоял урок в доме Светлицких, и потому он немного спешил, но не мог полностью отказать себе в удовольствии послушать речь любимого профессора.

Как водится, после окончания лекции Бубецкой подошел к Анатолию Федоровичу.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 547