печатная A5
518
18+
Чего хотят дрозды

Бесплатный фрагмент - Чего хотят дрозды

Роман-с

Объем:
240 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4483-1066-9

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Чего хотят дрозды,

снующие у меня под ногами?

Хотят они борозды,

наполненной червяками?

Хотят они света звезды,

сияющей где-то над нами?

Хотят они быстрой езды,

представив себя скакунами?

Хотят они крепкой узды,

устав от свободы местами?

Хотят они, может быть, мзды,

совсем одурев временами?

Чего хотят дрозды?

Дрозды хотят.

Валерий БРЮСОВ, из БОДЛЕРА

ПРОЛОГ

Одиннадцатого апреля одна тысяча девятьсот шестого года, поздним вечером, на Николаевской улице в Санкт-Петербурге, к дому Гагарина на полном скаку подлетела пролетка, безобразно узкая и высокая, с поднятым верхом. Три крепких человека в темно-синих, различимых в свете фонаря мундирах и барашковых шапках с султанами-шишаками из белого конского волоса, придерживая шашки, выскочили из нее и остались на месте, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь и, судя по всему, поджидая кого-то.

— Такое затеяли… в Великий пост… Канун Лазаревой субботы… Бог не простит, — бормотал один из них, Сазонов, приземистый, молодой, с татарским, плоским лицом.

— Не нашего ума дело, — приструнил его другой, Самсонов, уже пожилой, жилистый, с висячими седыми усами. — Ты за парадным смотри, чтоб не ушел…

— Небось, от меня не уйдет! — уже иначе, злобно и радостно, заговорил Сазонов. — Я ему, гадюке, руку сломаю, ногу отрублю.

— Вызвездило — страсть! — запрокинул в небо голову третий, великан с фигурой медведя, Сафонов, — интересно все же, что у них там… Едут! — тут же оборвал он себя. — Едут!

Вытянувшись в струнку, жандармы взяли под козырек.

Показавшиеся с разных сторон кабриолет с английской закладкой и коляска четвериком с форейтором подъехали одновременно, так, что затруднительно было определить, кто собственно на чем прибыл.

Государственный Контролер Лобко, Обер-Прокурор Священного Синода князь Оболенский, директор Департамента полиции Лопухин, военный инженер Шауфус фон Шафхаузен, портреты которого печатались на открытках, и рядом с ним — мужчина отличной растительности, похожий своим видом на ученого, еще какой-то человек сомнительных лет с изношенной наружностью и в неопределенной одежде, с металлической огромной трубой в руках, приседали и вытягивали на тротуаре ноги после неудобной и тряской езды.

— Однако, с Богом! — Лопухин, в пенснэ на тонкой черной ленте, задергал ушок звонка и, отстранив испуганного полуодетого швейцара, решительно, первым, прошел внутрь.

Отлично знавший устройство дома, уверенно он вел за собой остальных. На штучном итальянском паркете из розового дерева, перламутра и слоновой кости, мокрые, отпечатывались следы. Миновав анфиладу комнат, заставленных художественными редкостями, непрошеные гости добрались до нужной. Сопровождавшие жандармы чуть налегли на дверь, хрустальный, под потолком, брызнул свет — крепко стуча сапогами, все вошли и оказались в хозяйской спальне.

Стены затянуты были розовым дамаском, на расписных потолках меж фантастических цветов порхали невиданные птицы.

Дробясь во множественных зеркалах, Лопухин подошел к кровати — забрал, через одеяло, в горсть, живот спавшего:

— Вставайте, князь! Вас ждут великие дела! — Выбритый, во фраке, он взмахнул какой-то палочкой.

Гагарин дернулся, раскрыл глаза, рывком сел.

— Господа… — только и мог произнести он.

— Великие дела! Вели киедела! Ве ликиедела! — пели все, охватив его надежным полукольцом.

Встревоженная, не смея войти, в раскрытые двери заглядывала челядь.

Человек с железным лицом, военный инженер Шауфус фон Шафхаузен вынул стальной хронометр.

— У нас ¾ часа, — выговорил он с механической ноткой в голосе.

Государственный Контролер Лобко, человек с необыкновенно длинной верхней губой, сделал шаг вперед с четвертушкой синей парижской бумаги.

— Ч-человечество не останется вечно на Земле, — прочитал он, запинаясь. — Человек в семьдесят два раза слабее птицы, — он посмотрел в потолок, — но в сто сорок четыре раза умнее. Многие формы жизни стали новыми. Чисто русские голоса стали слышаться. Русский народ имеет призвание к освоению огромных незанятых пространств. Колонизация на все четыре стороны — да! Но сегодня этого уже недостаточно. Ибо равнина русская небоёмка. Завоевать пятую сторону! Устремиться ввысь! Освоить другие планеты! Обрусить их! Через трение к звездам! С Богом!

Полегоньку хозяина принялись вынимать из постели.

— Оставьте меня!.. Ах, невыносимо!.. Мне щекотно!.. Как это невеликодушно — поднимать спящего!..

Некоторая женственность проглядывала в его внешности и манерах общения.

— Князь! — Обер-Прокурор Священного Синода Оболенский, по годам старик с мрачным лицом старого нелюдима, протянул Гагарину панталоны. — Выдающийся изобретатель, — поморщившись, показал он пальцем на человека сомнительных лет с металлической огромной трубой в руках, — Константин Эдуардович Циолковский сконструировал ракету, а этот, — сощурившись, другим пальцем повел он в сторону мужчины, похожего своим видом на ученого, — университетский профессор Дмитрий Иванович Менделеев синтезировал для нее топливо. На рассвете двенадцатого апреля ракета взлетит с человеком внутри. Русским человеком. Дворянином незапятнанной репутации. С вами, Юрий Алексеевич!

Подозревая грандиозную мистификацию, Гагарин поискал улыбки — все лица оставались торжественно сосредоточенными. Тем временем жандармы Сазонов, Самсонов и Сафонов поверх ночной рубашки уже облачили его в панталоны и приноровлялись ловчее вдеть руки в рукава фрака.

По-прежнему не веря и полагая происходившее профанацией, все же Гагарин спросил:

— Почему именно я?

— Какой-никакой имеете опыт, — ответил кто-то. — Третьего дня вас видели на воздушном шаре… шампанское распивали с цыганкой Лизой Масальской.

— Но есть авиатор Сергей Уточкин, — пытался Юрий Алексеевич отговориться.

— Сергея Уточкина больше нет. Сгорел при первом, неудачном запуске.

— Голицын пусть летит, — уже осознавая, лепетал Гагарин. — Кутайсов… Кушелев-Безбородко… тот же Титов…

— Граф Герман Степанович Титов отправлен будет третьей ракетой… в случае чего…

— Нет, — тряся несоответственно для мужчины крутыми бедрами, слабо Гагарин принялся вырываться. — Я не хочу!.. Нет!.. Я денег дам!

— П-подписан Высочайший Указ, — из бокового кармана Государственный Контролер Лобко вынул четвертушку парижской бумаги. — «Властью, данной мне Богом и людьми, повелеваю дворянину Гагарину…» — он показал.

Медные трубы взыграли, русские голоса запели, тренькнула патриотическая струнка балалайки, явственно услышал Юрий Алексеевич, как в душе его гулко ударил колокол.

Потянувшись к стоявшей на ночном столике склянке с валерианом, в последний момент Гагарин передумал и выпил брому. Тотчас же ощутил он нервное спокойствие.

— Ну, ежели для Отчизны любезной…

Безропотно он позволил обуть себе штиблеты, нагнулся — достал из-под кровати большой походный несессер, откинул серебряные крышки, проверил склянки, щетки, духи, фиксатуры, туалетные инструменты.

— Господа, я готов…

Безобразно узкая и высокая, с поднятым верхом, пролетка, кабриолет с английской закладкой, коляска четвериком с форейтором и цугом запряженный возок мчались по Богом подмоченному Петербургу в сторону Комендантского аэродрома.

Голые, стояли городские деревья. Ветер свистал. Дрозды кричали. Было чувство весны.

Снег растаял, как прошлогодний.

— Облечен Высочайшим доверием… Монаршья милость… Горд и счастлив… — трясся всем телом Гагарин промеж двух жандармов, — Живота не пощажу… Жизнь возложу на алтарь Отечества… — оглядывался он на оказавшегося в том же возке Циолковского, — но, право, смогу ли?

— Не слышу! — кричал Циолковский в ответ. — Не слышу!

— Сможете, — за Циолковского отвечал Менделеев. — Собака сможет. Кошка… Привяжем вас к креслу — сидите себе, смотрите в иллюминатор. В кабине не до чего не дотрагивайтесь. Разок облетите Землю и вернетесь… Бог даст…

— Значит, не к звездам? — отлегло у Гагарина.

— Один виток, — повторил Менделеев, — вокруг Земли… К звездам — для красного словца…

Гулко, копыта стучали по Каменноостровскому проспекту. Уже подъезжали.

Лопухин протирал пенснэ, вглядываясь во тьму. Сосредоточенно князь Оболенский хмурился. Проголодавшийся Шауфус фон Шафхаузен доедал зандкухен.

Мелькнул пробившийся из-за деревьев луч прожектора — угадываемый в смешении тьмы и света жандарм поднял шлагбаум. Ретивые кони внесли внутрь огороженного пространства.

Выкрашенная в цвета триколора, дымясь, с распахнутой дверцей, огромная, стояла ракета.

Гагарина вынули из возка, дали глотнуть водки, облачили в резиновый костюм, перекрестили, надели на спину баллон с кислородом.

— Должно хватить, — Менделеев прикрикнул. — Более-менее.

— На старт! — Шауфус фон Шафхаузен ткнул пальцем в небо.

Теряющего сознание звездоплавателя поволокли к летательному аппарату, внесли внутрь, прикрутили ремнями, сунули в руки икону.

— Поехали! — вскрикивал он и истерически смеялся.

Трое жандармов налегли плечами — цельнометаллическая дверца захлопнулась.

Шауфус фон Шафхаузен вынул коробок — тотчас все отбежали и легли в окоп за насыпью.

Военный инженер чиркнул спичкой — пламя побежало по бикфордову шнуру, чудовищный прогремел взрыв, закувыркавшуюся ракету подбросило высоко в воздух.

Это был решающий, кульминационный момент. Все: Лобко, Лопухин, Шауфус фон Шафхаузен, Циолковский, Менделеев, жандармы — мыслями обратились к Богу, моля об удаче. И только Обер-Прокурор Священного Синода князь Оболенский внутренно не присоединился к ним — самая затея решительно была ему не по душе, и в тайне он ждал обратного результата.

Отчаянно скрежеща, зависнувшая было ракета выровнялась и, реактивно, устремилась в небеса.

Ликуя, люди повскакали с Земли и долго махали вослед.

Рассвет наступал.

Звезды медленно потухали.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. Странная филиация мыслей

В два часа пополудни в Летнем саду, на одной из скамеек, сидел человек лет сорока пяти или даже пятидесяти на вид.

Своей внешностью он мало напоминал русского. В нем не было прелести, привязывающей с первого раза. Огромная, как у карлика, голова, большой извилистый рот, какие встречаются у горбунов, одна бровь, посаженная заметно выше другой — еще какие-то легко определяемые на его лице черты заставляли думать о еврее. Одетый в белый парусинный пиджак, он держал на коленях «Вакханку» Ганггофера и играл тростью, на ручном конце которой красовалась головка одного из греческих мудрецов.

Сад обхвачен был чугунной решеткой.

Майские жуки, в сообществе разноцветных бабочек, кружились в воздухе.

По гладко убитым дорожкам ходили нарядные люди.

Няньки катили коляски.

Дети криками оглашали воздух.

Собаки задирали лапы и высовывали языки.

Мороженщик с грохотом подвигал свой голубой ящик.

Солнце против обыкновения ярко освещало Петербург.

Напевая несколько выше, нежели вполголоса, с интересом, сидевший заглядывал под зонтики проходивших дам и потому не сразу отозвался на окликавший его голос:

— Леопольд Семенович!.. Господин Ауэр!

— А, Вержбилович, — все же нерусский повернул голову и подвинулся.

Молодой человек, бывший действительно Вержбиловичем, пожал протянутую ему руку. Лет двадцати, может быть, двух, нескладный, с рябинами на лице, глазами цвета потускневшего олова, в верблюжьего цвета сюртуке и белых, из нитяного сукна, брюках со штрипками — довольно, впрочем, высокий — определенно не представлял он из себя ничего выдающегося.

Постанывая от блаженства, мимо них, на велосипеде, проехала девушка с открытой грудью, фероньеркой на лбу и в малиновом берете с пером.

— Скажите, Вержбилович, вы уже любили женщин? — Ауэр смотрел в кулак, свернувши его в трубочку.

— Думаю зачислиться в присутственное место для получения чина, — отвечал молодой человек невпопад. Он был бледен, пот каплями скопился на его лице. — Женщины? Любил ли? Не знаю. Еще нет.

— Сегодня же пришлю вам одну для услужения!

— Сегодня? Нет… решительно сегодня невозможно. Я батюшке обещал сохранить целомудрие до вступления в брак.

— Экий вы Хомяков! — Ауэр отогнал шмеля. — А батюшку вашего я в гробу видел!.. Захожу по случаю в церковь — гроб стоит. «Кого, — поинтересовался, — отпевают?» — «Вержбиловича Валериана, раба Божьего…» Серьезный, по всему, был мужчина. Чересчур даже. Насчет целомудрия, вам скажу, просто перегнул палку. В двадцатом веке живем! Девятьсот шестой год на дворе! С женщинами нынче дерзость нужна. Смотрите!.. — Ауэр сорвался с места, выбежал на дорожку, дернул за мантилью какую-то даму, переговорил с ней и возвратился. — Есипова Анна Николаевна, рассказал он, помечая в блокноте, — Стремянная, дом Авсеенко. Телефон: 613—25. Завтра вечером… Когда крендельками — тогда и готово!

— Крендельками? — мучительно силился молодой человек понять. — Что — готово?

— Это я к слову, — от души Ауэр принялся смеяться. — К слову!.. Куда вошло, оттуда и выйдет!.. Щедрин сам по себе, а Пушкин сам по себе!.. Все дело в корме! Он был находчив на цитаты.

Приторно-медвяной разливался запах липы.

Чиновник на соседней скамейке кормил институтку мятными лепешками.

— Помните, у Толстого, — Ауэр показал, — чертовски похоже написано: Сигонин, в саду, кормит Агафью Михайловну профитролями, а Свияжский с Петровым сидят против них, Петров в батистовой рубашке с хитрейшими складками, и он говорит Свияжскому, что пуговица и два ореха нашлись в ящике? Помните? Свияжский же по странной филиации мыслей не предполагает никакой возможности вовсе найти что-нибудь ненайденное в Европе. Не помните? Ну да ладно… Запамятовал, как вас по имени?

— Валериан, то есть, Алексей… Алексей Валерианович.

— Рассказывайте, Алексей Валерианович, для чего я вам понадобился. Что там у вас стряслось?

— Леопольд Семенович… — трудно Вержбилович выговорил, — у меня дома труп.

Глава вторая. Быть практическим человеком

В детстве он любил следить за облаками, воображая в них фигуры гор, зверей, птиц.

Позже заинтересовался бабидами.

Рано развил в себе понятливость, изучал движение идей.

Юношей вел горячие споры о самых отвлеченных предметах по части философии и морали — от него бежали как от зачумленного.

«Умозрением и философией жить нельзя, — понял он тогда, — а надо жить положительно, то есть быть практическим человеком».

Потом эту мысль он нашел у Толстого.

Он плясал по трактирам, играл на скрипке.

В игре его, кроме мастерского приема, слышалось что-то энергическое.

Мужик украл у мельника муку! Идут переговоры с мужем о разводе!

«Капельдинер, кланяясь, отворил ему дверь абонированной ложи», — читал он у Берты фон Зуттнер и грезилось: это ему открывает дверь старик с шейной медалью, а в ложе загодя приготовлен стол с шампанским и его ждет женщина под вуалем.

Думал о своих будущих наслаждениях.

С эспантоном в руке смотрел на картину: Карл Занд, убивающий Коцебу.

Он — Карл Занд.

Не донкихотствующий зубоскал — радикальный скептик!

Моя сестра благодарит вас за поклон.

«Ежели кто хочет жить и молод, то в России нет другого места, как Петербург. Какое бы направление кто ни имел, всему можно удовлетворить», — пришло однажды.

Потом и эту мысль он нашел у Толстого.

В умственном и нравственном отношении независимый, он приобрел золотой хронометр и абонировал безопасный ящик в Петербургском городском кредитном обществе.

Никто не мог казать в точности, чему он посвятил последние тридцать лет — он дал себе слово никого не знакомить со своим формуляром.

Да, я служил на телеграфе. Как звучен, как прекрасен греческий язык!

Было трудно — он принимал бромурал.

Невмоготу — обкладывался книгами.

Он был на дружеской ноге с квартальными и частными приставами.

В первую голову получал все новости.

Сотканный из практических стремлений, обещаясь, старался все же не отвечать определенно.

Должно быть, поезд опоздал. Спокойной ночи — приходите завтра!

Он жил игрой ума.

Леопольд Семенович Ауэр был горбат и отличался удивительными способностями.

О чем ты плакала, мама?

Глава третья. Труп в гостиной

Три отпускных офицера прошли в обществе двух фармацевтов.

— Леопольд Семенович, — трудно Вержбилович выговорил, — у меня дома труп.

— Преставилась бабушка? Искренние мои соболезнования! — Ауэр снял шляпу и помахал ею старухе в чопорном, с накрахмаленными фалборами, чепце и чистейшем батистовом капоте. — Знаете, кто это?.. Баронесса Радошевская!.. Замечательные, скажу вам, пишет романсы, с полным набором… вся эта поэтика кутежей, гусарских загулов, троек с бубенцами. Идеал, так сказать, мимолетного русского счастья!.. «Захочу — разобью, захочу — заблюю, я над сердцем вольна, жизнь на радость дана!..» — пропел он приятным голосом. — Правда же, хорошо?! Вы, Вержбилович, пишете романсы? Нынче все пишут! Почему молчите, что за манера? Скажете, наконец, по какой-такой причине оторвали меня от дел?.. Собственно, чего хотят дрозды?! — с досадой Ауэр пристукнул ногой.

— Они хотят, то есть, я хочу просить вас помощи по весьма конфиденциальному делу — в доме у меня женщина, мертвая… я не знаю, кто она…

— Что за ифигению вы несете? — бросил Ауэр перемигиваться с институткой. — Решили меня разыграть?! Живых женщин, видите ли, у него не было — мертвые нате, пожалуйста!.. Да подите вы в монастырь — слушать ефимоны архиерея!

— Клянусь, Леопольд Семенович, это правда!.. Святой истинный крест!.. Мертвая лежит, скалится…

— Вы убили ее? В таких делах я не помощник!

— Нет же! — молодой человек удержал горбуна за руку. — К смерти ее, верьте, я не имею никакого касательства — и тем не менее, по всему судя, угодил в историю, выпутаться из которой не знаю как и посему заклинаю вас спасти безвинного от множественных неприятностей, воспоследовать которым предстоит, может статься, с минуты на минуту!.. Вонмите моему отчаянию!

— В девичьей пахнет утюгом!.. — повел Ауэр большим искривленным носом. — А почему вы обратились ко мне?

— Но не в полицию же обращаться!

— Верно… и все же вы могли найти человека, более доступного в смысле издержек.

— В моем положении экономить не приходится. Здесь надобен специалист с репутацией. Надобны вы, Леопольд Семенович!.. Тетушка моя была из людей весьма достаточных и отказала мне некоторое состояние…

— Ну что же, — Ауэр поднялся, — посмотрим, что можно сделать.

Они взяли первого извозчика и скоро очутились на Песках.

Труп лежал в гостиной. На спине, с папиросой во рту.

— Чудесная картина. Это художника Шишмачевского!

Наклонившись, Ауэр посмотрел, и написанное на его лице праздное любопытство сменилось на выражение крайнего удивления.

— Теперь вы женаты и будете жить вдвоем, — он присвистнул. — В самом деле не знаете, кто это?

— Поверьте, не знаю, — Вержбиловича затошнило.

Глава четвертая. Детские годы чудесные

Детские годы Алексея Валериановича прошли при самых неблагоприятных обстоятельствах.

Его мать, известная прелестью ума и кротостью своего облика, еще в девичестве была ангажирована офицером, узнала любовь в самой отталкивающей форме и на всю жизнь осталась в душе старой девой, презирающей свое тело.

Склонная немного к меланхолии, как потерянная, бродила она по комнатам, и загадочная улыбка подергивала углы ее рта. Самоуслажденно печальная, перебирая бахрому платья, она отпускала поводья своему настроению, и скука накапливалась в старом доме.

Отец, по манерам департаментский вице-директор, в порядке государственной службы не поднимался выше положений третьестепенных. Будучи весь день на ногах, он изнашивал множество шерстяных носков. Откидывая назад голову и утомленно закатывая глаза, мать вязала новые.

В богоспасаемом губернском городке ночью по улице бродили волки. Громадные осокори ветвями стучали по крыше. Дуговой фонарь шипел в темной листве. Пахнувшая стирочным мылом, мать целовала рот ребенка, и в ее лице появлялось что-то иконописное.

Отец, хмурый однодум, держался бирюком.

Томясь, словно в лихорадке, с горьким смехом, мать говорила сбыточные и обыкновенные вещи. Гневливый, отец непомерно сердился, с его языка срывались живые, пламенные речи. Заткнув руками уши, Алексей твердил уроки. Мать принимала веротрин, пила микстуру Ривери с лавровишневой водой.

Глухо, сторож бил часы. Мухи неподвижно висели в воздухе.

Отец, напиваясь пьян, ходил по паркету как на лыжах, исправляя рукой по стенке свое направление. Воздух был удушлив и пропитан лекарствами…

Неожиданное обстоятельство изменило порядок их жизни.

Отдавшись настроению минуты, в каком-то ожесточенном состоянии, отец решился на крупный ложный шаг и в одночасье перебил мебель в доме. Одним пинком он повалил на пол все ширмы, которыми от него отгораживалась мать, и исщипал их на куски — потом начал бить окна, не колотя по стеклам, а ударяя по переплету, так что от одного удара разлеталась вся рама.

Дом пришел в ветхость.

Распродав последнее, семья перебралась в столицу, к давшей им приют дальней родственнице, странной даме, с вывернутой назад ступней, натиравшей себе зубы угольным порошком. Ее дыхание было дыханием болезненной женщины.

Вскорости после переезда с отцом сделалась желчная горячка, и раб Божий Валериан почил в Бозе.

Похоронив мужа, мать пристрастилась к кладбищам, собирала землянику на Смоленском с могилы блаженной Ксении и вдруг, при загадочных обстоятельствах, бесследно исчезла, не оставив даже записки.

Глава пятая. Исполнительница цыганских романсов

Погруженный в тихую задумчивость, Леопольд Семенович закинул голову на задок стула.

Потолок расписан был в помпейском вкусе.

На столе, оклеенном вырезным деревом, стояли вазы с парафиновыми цветами. Воздух напитан был запахом нафталина. Ситцевые занавески у окон шевелили красной шерстяной бахромой. На стене висела гравюра гологрудой женщины. Две восковые свечи в серебряных подсвечниках, под которыми были подложены бумажные, со стеклярусными краями, коврики, дополняли убранство комнаты.

Звонко, совсем рядом, ударило — малиновый, поплыл благовест церкви Рождества.

— Действительно вы не знаете, кто это? — Ауэр протянул по ковру скрещенные ноги.

— Откуда мне знать! — возвратившийся, по всей видимости, из уборной Алексей Валерианович морщился и платком вытирал рот. — Утром, говорю вам, проснулся, вышел сюда — лежит! Я чуть умом не тронулся — гадость какая… Анна, видите ли, Каренина! — отворачиваясь, старался он не смотреть в сторону бесстыдно растянутого тела.

Впервые, может быть, Леопольд Семенович взглянул на молодого человека с интересом. Реминисценции действительно было место — не по сходству, а по контрасту. Лежавшая на ковре, в противоположность толстовской красавице, не имела приятных женских признаков. Мужеподобная, с волосами на лице и по всему телу, в малиновом халате нараспашку, с костистой плоской грудью, ни при каких обстоятельствах она не могла бы стать героиней романа.

— Вы ведь поможете мне? — тем временем испытывал Вержбилович подавленность духа. — Поможете, да?! — произносил он удушливым голосом, и мысли его путались. — Всегда я слыл за славного малого! Отец предназначал меня по юридической части! Со всей стремительностью моих детских ног, бывалоча, перебегал я комнату! Однажды мать моя ответила офицеру шаловливой гримасой! Порывисто он ущипнул ее за подбородок! В бекеше со шнурками и собольей опушкой! Откидывая многое! Моя тетушка белье стирала ногами! Она вкладывала деньги в книги!!! — порывисто Вержбилович выбежал и, возвратившись с «Историей Польши» Бобржинского, вытряс из-между страниц целый дождь ассигнаций.

— Тихо-тихо в полях после грохота поезда! — определенно Леопольд Семенович смотрел сейчас на молодого человека с симпатией. — Однако, экий вы! Похожи, вам скажу, на Швайншниццеля… читали, может быть, «Долой приличия» Берты фон Зуттнер? Там, кстати, и ситуация та же: этот Швайншниццель, представьте, просыпается утром и обнаруживает у себя в постели труп не известной ему дамы. Молодой человек едва не теряет рассудок — решительно он не знает, что предпринять и обращается за помощью к некоему Пфаннеру…

— Помог? Пфаннер помог Швайншниццелю?! — с надеждой Алексей Валерианович взмахнул ресницами.

— Вы забываете — это Германия! — Ауэр рассмеялся. — Не мешкая, добропорядочный бюргер донес в полицию.

— Но все выяснилось? Молодой человек не пострадал? Его оправдали?

— Ничуть нет. Швайншниццель оказался одержим дьяволом, прилюдно был казнен, а Пфаннеру отошла восьмая часть его имущества.

— Как… его… казнили?

— Швайншниццеля зажарили на костре… шучу — его повесили, — Леопольд Семенович отогнул занавеску.

По улице, топая сапогами, прошел отряд городовых, с околоточным во главе.

Решительно бывший под влиянием какого-то столбняка, беззвучно Вержбилович давился и вываливал язык.

— По-прежнему, вы не желаете знать, кто она? — Ауэр показал пальцем. — Алексей Валерианович, ау!

— Какая мне разница, — мысленно примеряясь, молодой человек висел на веревке. — Впрочем, скажите.

— Это Панина. Варя. Исполнительница цыганских романсов… Почему вы убили ее?

— Я не убивал. Помогите мне.

— Попробую, может быть, — кончиком туфли Ауэр набросил угол ковра на лицо покойной. — Сейчас вы уйдете и возвратитесь утром. Переночуете в городе. И разумеется — никому ни слова.

Глава шестая. Плыла, качалась лодочка

Выйдя, как в тумане, долго Алексей Валерианович шел, сам не зная куда, пока не оказался на Невском.

В цельных стеклах магазинов светились и играли бронзы, хрустали, драгоценные камни.

Нетанцующие дамы шли с открытыми шеями.

Господин, сразу дававший узнать в себе иностранца, промчался на вороном клепере — вернулся, пожал Алексею Валериановичу руку. Волосы господина были завиты, и кок напереди поднят высоко, в форме букли.

У дверей Милютиных лавок для соблазнения прохожих валялись устричные раковины — в окнах, помещенные в стеклянных шарах, плавали золотые рыбки. Страсбургские пироги тяжко вздыхали на полках. Освежившись рюмкой водки, приказал Алексей Валерианович вестфальский окорок совлечь с гвоздя и обернуть серебряной бумагой.

«А ну как донесет еврей в Управу благочиния?» — вертелось по кругу.

Полицейский хожалый шел позади, отражаясь в витринах. Сердце Алексея Валериановича сжималось самой мучительной тоской.

Резвясь, из пансиона Мешковой выбежал мальчик, одетый жандармом, задел за живое — в сердце Алексея Валериановича побежали испуги.

«Донесет! Как есть донесет! Как пить дать! Еврей!» — выскочило. Мысль, распадаясь, звенела, как отсекаемый мрамор.

Лайба, нагруженная дровами, плыла по Фонтанке.

Лодочник, вероятно подагрик, в теплых плисовых сапогах, вез в ялике чиновника с извивающимися губами — причалил, остался Алексея Валериановича ждать.

— Выйдя в отставку, я сожгу свои корабли, — бормотал, сумасшедший.

Благовестило к всенощной.

Весла ходили перед глазами.

Плескала, за бортом, вода.

Не покидало Алексея Валериановича тяжелое, гнетущее раздумье — соскакивал Алексей Валерианович в детство свое, младенчество и даже в собственное зачатие…

Блестящий офицер, ангажировавший в одночасье его матушку, тотчас оставил ее, узнав о неблагоприятном для него стечении обстоятельств — вынужденная прикрыть грех, матушка сочеталась браком с неким Вержбиловичем, уже разваливавшимся человеком, домогавшимся ее, еще когда крошкой она сидела у него на коленях, и, наконец, получившим шанс. Признавший впоследствии младенца, давший ребенку свое имя и числившийся по всем бумагам законным отцом его, фактически Валериан Вержбилович таковым не являлся и являться желания не имел — вскоре, развалившись окончательно, вообще перестал он играть какую бы ни было роль в жизни подраставшего Алексея, в то время как офицер, наведя справки и узнав, что Валериана Вержбиловича более нет, а семья его перебралась в Петербург, напротив, стал появляться в доме на Песках — крутил усы, гремел шпорами и всячески выказывал ребенку свое расположение, в подтверждение которого одаривал Алексея книгами военного и наставительного содержания, а однажды принес весьма странную, внушительных размеров, статуэтку коровы с золотыми сосками. Отец-офицер свел его с приемным своим сыном Александром, погодком Алексея, наказав сводным братьям дружить и во всем поддерживать друг друга. Нельзя сказать, чтобы мальчики шибко прикипели — слишком они были разные — однако же, следуя отцову наказу, время от времени положили они видеться, и традиция эта не прервалась после их возмужания.

Именно к Александру плыл теперь Алексей Валерианович, намереваясь скоротать там эту тревожную для него ночь.

Глава седьмая. Брюнет, но с голубыми глазами

«Лахтинская улица, дом №3, квартира 44, пятый этаж, — сверился он по записи. — Здесь».

Подъемная машина выпустила его на площадке третьего этажа.

Толкнули в бок — бабушка в темном повойнике прошмыгнула с испитой мозглявой девочкой.

— Пропасти на него нет! — голос старушки дрожал и надрывался.

Алексей Валерианович дернул ушок звонка — Александр открыл: правильный холодный профиль, смелого и благородного рисунка нос. Брюнет, но с голубыми глазами.

В черной длинной хламиде, окинул брата особенным глубоким взглядом.

Алексей Валерианович вошел — не зная куда дальше, толкнул ближнюю дверь — тут же его подало назад: комната была набита женщинами. Молодые и старые, уродины и прехорошенькие, в изысканных дорогих нарядах и одетые оборванным образом, они стояли, ходили, сидели на полу и подоконниках.

— Дамы освидетельствованы доктором — можешь быть не особенно осторожным! — Александр дохнул в ухо. — Хочешь вон ту? — он поманил девушку со свежим, красным, здоровым цветом лица. — Отличной, между прочим, фамилии: мадмуазель Свиньина!

— Ты же знаешь — я обещался отцу, — отчаянно Алексей Валерианович покраснел.

— Минуту обожди — я закончу! — Александр запрыгнул на стул:

— «Есть многие развратнее меня,

Но разве пламень — он не сын огня?!»

С каким-то идеальным выражением в лицах женщины стали выходить.

Посторонившись, Алексей Валерианович нюхал надушенный воздух.

— Пойду оденусь, — Александр запахнул хламиду.

Несколько Алексей Валерианович осмотрелся.

Притягивала взгляд картина Касаткина — «Трамвай пришел». Лишенный всякого поощрения и помощи, не получивший никакого образования художник со всем реализмом новой школы изобразил толпу озверелых людей, разрывающих в клочья мертвецки пьяного вагоновожатого — о чем он думал? На заднем плане что-то горело, виднелся сошедший с рельсов, опрокинувшийся трамвай, лежали в разных позах разрезанные и раздавленные люди. Повешенный для острастки, со сморщенным лицом ребенка в английской болезни, болтался на фонаре, качаемый ветром, безвинный кондуктор.

Алексею Валериановичу сделалось дурно — он уронил голову на руки, закрыл глаза.

Александр вошел, в сюртуке цвета индийской бронзы, поставил на стол безобразнейший, до половины уже съеденный пирог.

— Возьми вот, — очнувшись, вспомнил Алексей Валерианович о вестфальском окороке.

В кресле с извращенными формами, прихотливо, Александр ел.

На скатерти, не в первой чистоте, лежали крошки черного хлеба и не совсем свежей колбасы.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.