электронная
270
печатная A5
464
18+
Частная практика

Бесплатный фрагмент - Частная практика

Психологический роман

Объем:
368 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-6917-8
электронная
от 270
печатная A5
от 464

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

В написании «Частной практики» мне помогало множе­ство людей. Главная благодарность и любовь — моим клиентам, которые вдохновляют, исследуют, подска­зывают, учат и радуют, придавая моей жизни смысл. Низкий поклон моим учителям, семье, психотерапевту и коллегам за совместность в познании человеческого.


мы летим как ракеты

в сияющий космос внутри

Егор Летов

Современный роман не принято сопровождать обращением к читателю. Писатели помоднее фыркнут: «Это так банально, несовременно…» Мол, надобно исполниться нар­циссизма и безразличия, делая вид, что читателя не существует. Однако для психолога, измененного навсегда основной профес­сией, такое совершенно не подходит. Ибо задача сего текста непроста, и без тебя, любезный читатель, никак не справиться. Позволь, автор не станет бубнить себе под нос заумные пси­хологические речи, а если вдруг начнет, останавливай его ре­шительно, требуя вернуться к теме. Ну, или потерпи немного, зевая и проливая вкусный чай на книжку.

Роман написан о людях, которые ходят к психологу, о са­мых обычных нормальных людях, вовсе не психах, как некото­рые думают, а ровно наоборот. Сейчас герои романа толпятся рядом, некоторые кричат, настойчиво дергают, пишут ночью эсэмэски и присылают телеграммы, требуя правды и только правды. Каждый просит слова, вопит о своей уникальности, рассказывает наперебой интересные истории и хочет, хочет, хочет.. Разобраться, понять, пережить, научиться, изменить­ся, внести свое в общее. Все как один хотят быть счастливы и любимы.

Конечно, не все согласились быть узнанными, поэтому при­шлось хорошенько поработать. Некоторым сменить имена, прически и место жительства. Другим, особо стыдливым, при­шлось даже поменять пол, но признаемся, это редкое исклю­чение. Всегда найдутся истинные герои, желающие рассказать о важных событиях своих жизней, семейных тайнах и от­крыть все то, что пришлось так долго скрывать, таить в себе и никому не рассказывать. Большие герои не боятся своих грешков и скелетиков, более того, уверены, что все должны о них знать! Что человечеству станет от этого лучше. В наших разговорах было много споров, доказательств, что человече­ству все равно, но настоящие герои всегда добьются своего. Пришлось сдаться. Во избежание скандала герои письменно подтвердили свои желания предстать в романе с их настоя­щими историями, личными именами и сексуальными предпо­чтениями. Также отметим, что терапия, показанная в тексте, была супервизирована лучшими специалистами города, за что им — особая благодарность.

Сейчас, оглядываясь назад, видно, что писать про психов было легко. В конце концов, психов держат в специальных местах, строят и содержат для них больницы, учат специаль­ных врачей, чтобы их лечить. Совсем не то с нормальными людьми! Посмотри вокруг, дорогой читатель, куда ни глянь — сплошная норма, представленная миллионами лиц. Как по­нять? Как выплыть в этом океане людей, считающих себя нормой, как не увязнуть в каше несочетающихся меж собой ингредиентов, как рассказать тебе о том, что известно спецам по этому делу?

Поистине, рассказ о психах более благодарен. Но назад дороги нет, только вперед, дальше, в любопытстве и самых разных чувствах! Дабы выяснить всерьез, что же такое пси­хическая норма и как она живет…

Норма — среднее словечко, предмет тревоги каждого.

Психологам повезло. Люди говорят им, что думают и чув­ствуют, без цензуры. Не сразу, но тем интереснее. Иногда надо поискать «своего» психолога. Но как только он найден, дело идет. Обычно люди хотят чуда, ждут его от психологов и даже требуют. Или, наоборот, имеют тайную цель доказать, что помочь им невозможно.

Более того, все мы считаем себя психологами, потому что так и есть. Без психологии — никуда. Как иначе понимать, что вообще происходит? И все же профессиональные психологи отличаются от обычных. Долгие годы весьма сложного обуче­ния они учатся осознаванию. Анализ, наблюдение, экспери­мент — в ход идет все, чтобы в тот самый волнующий момент, когда клиент сядет напротив тебя в мягкое кресло, ты бы знал, что делать. Как вообще один человек может помочь другому? Правда ли, что словами лечат, а не только убивают? И как не навредить? Да и самому не сбрендить от чувств и событий в жизни других — незнакомых, посторонних тебе людей, людей из другого мира, из разных социальных слоев, вероисповеданий и философий.

Так вот. Психологом стать непросто. Путь включает в себя долгие годы проживания сложных вещей: больных, любимых, стыдных и неправильных. Прекрасных и сладких, отврати­тельных и очень горьких. Многие сворачивают с дороги. На пути становится понятнее то, как на самом деле обстоят дела по ходу романа, который каждый из нас пишет, разыгрывает и дает почитать другим.

Один из героев книги описывает терапию так: «У меня была машина. Как-то я с ней управлялся. В основном я на нее орал, а она не слушалась. Сейчас я знаю, что у меня есть колеса, мотор. Очень важно, что у меня есть тормоз. Коробка передач тоже удобная вещь. Парктроник — высший психоло­гический пилотаж! Еще всякие кнопочки, рычажки, штучки, механизмы и датчики. Теперь я знаю, как ими пользоваться. Можно лучше понимать, что хочешь…» Он обожает рассуж­дать о терапии.

Есть и другая сторона медали. Психологов многие счита­ют странными, а идти к ним стесняются. Даже когда идешь к проктологу, можно представить, что будет происходить. А у психолога — непонятно. «Я никогда раньше не был у пси­холога.» — стандартное начало фразы «дикого» клиента. То ли жизни будут учить, то ли диагноз поставят. Скажут, что делать, и кто виноват? Расскажут, как управлять другими людьми?

Но жизнь меняется, и люди не дураки: если им что-то нравится, они рассказывают другим, те — третьим. Так все и работает. Психологи появились даже в самых отдаленных городках нашей необъятной и прекрасной Родины. Даже на Камчатке есть психологи.

Бла-бла-бла, психолог может говорить о себе бесконечно в силу присущей всем профессиям тяги к эгоизму и само­любованию. Обратимся лучше к филологам. Начали-то мы со слов, которыми люди говорят, когда разговаривают честно. Уважаемые филологи, делая своей задачей создание нормы языка и культуры в целом, доносят до нас мысль о том, что речь влияет на поведение, и злоупотребляющие неправиль­ной или грубой речью, скабрезными темами и прочими кун­штюками меняют мир к худшему. Уничтожают человеческую культуру и служат тьме.

Но как говорить о жизни честно? Как говорят наши со­временники с психологами — людьми из шкафа, сидящими в своих в кабинетах, как в исповедальнях? Как говорить о себе без страха, если скован жесткими нормами «слова и стиля»? Как говорить о любви, смерти и сексе? А ведь с ними, роди­мыми, мы совершенно разучились иметь дело.

Со всем уважением к братьям нашим по слову и языку, филологам, лингвистам и просто мастерам слова, автор не мо­жет принять ни одну из сторон в битве правильных слов с не­правильными и в своем изложении последующих событий ис­пользует, без лишней увлеченности, ту фиксацию реальности, которой сам стал свидетелем.

Говорят, Русский язык не подходит для говорения о дета­лях любовного процесса. Слова или возвышенные, или грубые. Пожалуй, в этой раздвоенности умещается вся соль нашей души — территории между высоким идеалом и неприглядной реальностью будто не существует. Конечно, нет. Могучий Рус­ский здесь совершенно ни при чем. Всему причиной шторки восприятия, диктующие эту раздвоенность. Нам все время хочется быть лучше, чем мы есть на самом деле.

Раздвинем шторки, начав издалека: заглянем на денек-дру­гой в детство старших героев — прекрасных стариков, наших отцов и дедов. Ну вы же знаете, психологи всегда начинают с детства. Ибо детство — приквел, точка сборки, завязка сю­жета, который взрослый будет разыгрывать всю последую­щую жизнь.

Миша Думов и Вася Михайлов хоронят Сталина

Миша Думов проснулся, сладко потянулся в кровати, перевернулся на другой бок и позвал сон обратно. Снилось море. Мятное блестящее море с сильным отливным течением. Он нырял в море с разбегу, рыбкой, прямо с пирса. Течение хватало и тащило от берега. Неведомая ужасная сила, во сто крат больше его самого, родителей, всех, кого он знал, завладела им полностью. Взяла в плен и играла с ним. И вдруг вышвырнула обратно на берег. Больше не нужен.

Живого моря Миша Думов никогда не видел, но мечтал о нем страстно. Мама говорила — учись хорошо, в Артек по­едешь, будет тебе море. Миша старался.

Вылез из кровати и вышел в коридор. Тихо. Радио молчит. Обычно оно болтает без умолку. Бабушка плохо слышит.

Все на кухне. Сидят со странными лицами.

— Что случилось?

Ему никто не ответил. Только отец сказал:

— Садись завтракать.

Мама налила сладкий чай, положила бутерброды с маслом и сыром.

Позвонили в дверь. Вошла соседка, растерянная тетя Катя, преподавательница марксизма-ленинизма. Они с папой рабо­тают в одном институте.

— Митя, здравствуй! — Катя обняла папу и горячо зарыда­ла. — Я не знаю, как жить дальше, Митя! Ты знаешь, что Зина­ида Петровна, как узнала… сразу умерла? Сердечный приступ. А «скорая» так и не приехала. Ты представляешь?

— Садись, Катя, я тебе чаю налью. — Папа проводил тетю Катю на кухню, и мама налила ей чаю.

— Я не могу есть, не могу пить! Спроси меня: что самое дорогое для тебя, Катя? Дочка, конечно! И вот скажи: отдай ее, и он воскреснет, — я бы согласилась!

— Катя, ну что ты говоришь… — Папа сжал губы, будто стыдясь за тетю Катю.

Мама отвела глаза.

— Нет, ну правда, что теперь будет? Что теперь с нами со всеми будет?! Я, как только узнала, сразу поняла: история кон­чилась. Это и есть конец света, Митя… И я живу в этот мо­мент! — Тетя Катя опять заплакала, ее плечи сотрясались и тя­нулись вверх к жалкому заплаканному лицу.

Миша поставил чашку с недопитым чаем на стол. Бросил вопросительный взгляд на маму. Он ничего не понимал Мама стояла за спиной тети Кати и сделала знак промолчать. Он не­заметно кивнул. Они с мамой хорошо понимают друг друга. Мама рассказывала про разведчиков и молодогвардейцев, кото­рые не выдали секретов фашистам и стали героями. Про своего отца — репрессированного полковника — героя Красной армии тоже ничего не рассказывала, равняться на него не следовало. И Миша Ду­мов учился молчать. Мишка-могила — гордилась им мать.

Он вышел с кухни и зашел к бабушке. Бабушка сидела на кровати в праздничном платье с белым кружевным воротнич­ком. Она улыбалась.

— Бабуль, что случилось? Тетя Катя плачет на кухне…

Бабушка встала, подошла к шифоньеру. На дверце висел небольшой портрет великого вождя и учителя, товарища Ста­лина.

— Сталин умер, Мишка.

Бабуля сняла портрет с дверцы и убрала его в ящик стола.

Наконец дошло. Сталин умер! Любимый Иосиф Виссари­онович, народное счастье, вождь и отец! Мишка вернулся на кухню. Тетя Катя уже не плакала, сидела молча, уставившись в одну точку. Мама отвернулась и смотрела в окно. Папа за­стыл неподвижно, повернувшись к плите. На мальчика никто не обращал внимания.

Грудь Миши Думова наполнило тяжелое, не дающее вздох­нуть чувство тревоги и обреченности. Он поспешил в школу. Учителя и дети ходили с тревожными испуганными лица­ми, комсомольцы собирались в отряды, тихо обсуждая что-то страшное. Огромный портрет Иосифа Сталина в черной вуали стоял в вестибюле.

В эту ночь Мишка даже не спал толком, вскакивал, смотрел в окно на реку, ходил по комнате и не мог заснуть. Слова тети Кати про конец света вспыхивали в голове неожиданно, каж­дый раз не вовремя, когда сон был совсем близко. Слова пу­гали непонятной ясностью. Ему казалось, что, если он заснет, случится что-то важное. Случится без него, и он не успеет. Что именно «не успеет», каждый раз ускользало из детского сознания. Пошел было к родителям, но они горячо шептались в своей комнате, и он не решился войти.

На следующий день общее молчанье и трагический голос из радио, возвещавший о смерти вождя, о его загадочном предсмертном дыхании Чейна-Стокса и народной скорби со­всем придавили мальчика. Родители ушли на работу, бабушка к соседке, поговорить не с кем. Надо идти к Ваське Михай­лову, закадычному дачному другу. Могила-могилой, но с Ми­хайловым они друзья — не разлей вода. После школы Миша отправился к другу на Пушкинскую улицу, бывшую Большую Дмитровку. Близко к центру, к Кремлю, к Дому Союзов, где народ прощается со Сталиным.

Вася Михайлов хоть и младше на два года — уже взрос­лый серьезный мальчик, мечтает стать инженером и создать такое оружие, чтобы никто не решился напасть на его страну. Никогда. Отец погиб в 1943-м в сталинградской мясорубке, обеспечив Советской армии коренной перелом в Великой От­ечественной. Последние дни операции «Уран», призванной взять немцев в кольцо, стоили уже дважды раненому отцу жизни. «Ни шагу назад», — повторял никогда ни видевший отца Васька, зачатый во время недолгого отпуска отца с фрон­та. Мужское воспитание Васька получал в гаражах, где часами валялся под серым трофейным «мерседесом».

Миша Думов вышел на Фрунзенскую набережную, в то время — огромную строительную площадку. Возводится но­вый район, ставший предметом мечтаний советской элиты. Рядышком с гордыми большими домами имперской, позже названной «сталинской», архитектуры доживают последние денечки деревянные домики с садами и огородами. Стройка работает.

Вся Москва собирается прощаться с товарищем Сталиным. Три дня сотни тысяч человек, никем не организуемые, стяги­ваются к центру города. Непререкаемая власть исторического события гонит людей в центр Москвы.

Миша быстро дошел до Метростроевской улицы, что полвека спустя вновь станет Остоженкой. Толпы людей со всех сторон подходили к бульварам. Он побрел вместе со всеми, и уже к концу улицы, ближе к Гоголевскому бульва­ру, толпа становится больше. Люди идут по бульварам в сто­рону улицы Горького. На многих черные траурные повязки. Некоторые плачут.

Толпа идет медленно, вздыхая грустным чудовищем, и Миша Думов, десятилетний мальчик, чувствует себя частич­кой этой толпы, песчинкой в миллионе песчинок, каждая из которых ничего не значит сама по себе. Время тянется ужасно медленно, транспорт почти не работает, и он идет до Васьки непривычно долго. Все афишные тумбы, коих в городе множество, заклеены белой бумагой. Темнеет, и улицы светят­ся белыми бельмами. Жутковатое чувство глубоко проникает в мальчика.

Дверь в Васькину квартиру открыта. Гигантская коммунал­ка-муравейник. Под потолком коридора висят разнокалибер­ные лыжи, санки, кучи потрясающего хлама. По круговому коридору можно кататься на велосипеде. Васькина комму­налка кажется Мише, живущему с родителями и бабушкой в трехкомнатной новой квартире, пределом мечтаний, таин­ственным замком, полным драгоценных сокровищ.

Вася Михайлов живет вдвоем с мамой в маленькой вось­миметровой комнате. Спит на сдвинутых стульях. Днем их ставят к крошечному обеденному столу, а вечером они пре­вращаются в Васькину кровать. Железная кровать матери рас­полагается за ширмой с китайскими птицами, главным их семейным сокровищем. Васькина мать долго не верила, что муж с войны не вернется. Плакала ночами в подушку. Работа­ла на двух работах. Истово любила Ваську и ради него бешено сцепилась со свекровью за наследство. Предметом спора стали две комнаты в дачном кооперативе «Беркут».

«Беркут» — огромный дачный кооператив с много­квартирными домиками и вековыми соснами — заселял­ся в основном большевиками первой волны, еще в 30-х, и принадлежал Васькиной бабушке. Бабушку за глаза зва­ли Гингемой, боялись и распускали сплетни. К «старым» большевикам бабушка отношения не имела, просто купи­ла две комнаты в кооперативе по случаю. Невестку бабушка не любила и в «Беркуте» после смерти сына не жаловала.

Обе женщины отличались железным нравом и волей. Мол­ча, без скандалов, как настоящие интеллигентные люди, они сражались друг с другом за власть. Васька навсегда запомнил битву зана­весок. Мать вешала занавески в голубенький цветочек. А к ве­черу на окнах уже появлялись серые в полоску, повешен­ные бабушкой. Занавески менялись на окнах несколько раз, и Васька, затаившись, ждал, когда разразится гроза. Сдержан­ные женщины эмоциям предпочитали поступки, и Васька от греха старался меньше появляться дома.

Апофеозом их конфликта стала невесть откуда появившая­ся Надя из Саратова, утверждавшая, что у Васьки есть сводная сестра, Васькиного же возраста симпатичная девочка с весе­лыми глазами и круглым лицом. Надя показывала ее чёрно-белую карточку, плакала и тоже желала поселиться в «Берку­те». Тут уж расклад сил изменился, и бывшие враги, свекровь и невестка, сплотились против «авантюристки легкого пове­дения из Саратова». В итоге две комнаты в кооперативе были поделены честно поровну, украсившись разными занавесками. Вася Михайлов подружился на всю жизнь с Мишей Думовым, также живущим в «Беркуте», а женщина Надя укатила обратно в Саратов, не оставив адреса.

От всего этого у Васьки кругом шла голова, он никак не мог понять, кто друг, а кто враг, есть у него сестра или нет, погибший отец — настоящий герой или жалкий изменщик и предатель. Все менялось быстро и непредсказуемо.

Миша нашел друга на кухне. Васька плакал навзрыд. Все пла­кали, и он плакал. Сидел на большой кухне с тремя газовыми плитами, где кашеварил их коммунальный муравейник, и го­ревал горе по товарищу Сталину. Рядом варила щи соседка, тетя Ася. Щи она варила вкусные, легендарные, чтоб ложка в капусте стояла, и Ваську, всегда голодного, подкармливала, а от других соседей вешала на кастрюлю замок. Сейчас же зыркала на него злобно:

— Ну что ты рыдаешь, Вася? Бандит ведь умер! Щас щи сварятся, и пойду посмотрю на него, бандита дохлого, полю­буюсь! — Тетя Ася с чувством выругалась трехэтажно и про­должила варить щи как ни в чем не бывало.

Васька рыдать перестал и замер с открытым ртом. Това­рищ Сталин — бандит? Любящий всех советских детей как родной отец, и его тоже, его — Василия Михайлова, ученика 3-го класса, безотцовщину и голытьбу! Бандит?!!

Таким ошарашенным и нашел его Миша Думов, успевший уже обойти по кругу всю коммуналку.

— Вот ты где! Я тебя ищу везде.

— Пошли отсюда, — выдавил Васька и увел друга в кори­дор.

Вышли в подъезд, встали у большого окна третьего этажа. Улицу перегородили грузовиками, живой солдатский заслон оставил узенький коридор для людей. Люди шли несконча­емым потоком. Миша и Вася смотрели и смотрели на тол­пу, пока не стемнело. Возвращаться домой смысла не было, и Миша Думов остался ночевать.

На следующий день народу стало больше. Никто уже нику­да не шел. Запертая грузовиками улица сжимала в смертель­ных объятиях растерянную толпу, в почти религиозном экс­тазе жаждущую попрощаться со своим бого-вождем. Толпа стояла и качалась на месте. Над головами людей, прижатых друг к другу в смертельной близости, стоял непрерывный гул. Толпа стонала, пытаясь вырваться сама из себя. Выхода не было. А новые люди прибывали и прибывали.

Тетя Ася вернулась в коммуналку только к вечеру, рассказы­вая всякие ужасы. Что, мол, на Трубной была страшная давка и Антихрист Сталин забрал с собой на тот свет невинных лю­дей. Она то шептала страстно, что Сталин пришел, чтобы нака­зать русских за безбожие и убийство царя, и теперь наказание закончилось, то громко материлась и плакала. Ползли слухи, что московские морги полны раздавленными людьми. Перед ее глазами всю ночь стояла распятая на фонарном столбе полная миловидная женщина с карими глазами навыкате. Белокурые нежные волосы облепили безумное от боли, немного детское лицо. Все звуки из ее нутра выдавила толпа. Ее мужа, высокого тощего офицера, толпа давно унесла вперед, и перед смертью она видела лишь чужие искаженные лица. Никто не мог ей по­мочь. Солдаты не убирали грузовики. Приказа не было.

А народ подпирал сзади, все новые и новые люди шли прощаться с умершим стальным человеком, при жизни за­ставившим миллионы людей делать ужасные и великие вещи. Злой могущественный бог, напомнивший недву­смысленно, что такое рабство духа и тела. При жизни, как и положено, бога никто не видел. Посмотреть после смерти хоть одним глазком.

Миша Думов позвонил матери — она волновалась, по Мо­скве расползались зловещие слухи. Он пообещал ей, что бу­дет сидеть у Васьки, пока все не кончится. Но чем больше он убеждал мать в том, что находится в полной безопасности, тем сильнее крепло его желание прорваться и посмотреть на мертвого Сталина. Нутром будущего историка он чувствовал, что не имеет права испугаться и остаться дома как маленький, что будет жалеть об этом всю жизнь.

Васька Михайлов идею поддержал, втихую они попробо­вали выйти на улицу, но не смогли. Двери дома оказались заперты снаружи. И черный ход тоже. Оставался путь по крышам, короткий и неплохо им известный.

Почти под утро, когда Васькина мать наконец перестала ворочаться, они тихонечко оделись, вышли из квартиры и вы­лезли на крышу через чердак, увидев неожиданно пустую Пушкин­скую улицу со следами грандиозного побоища. Сотни галош и башмаков, потерянных людьми в давке, валялись повсюду.

Дети долго глядели вниз. В предрассветной мгле кучи одеж­ды и ботинок казались лежащими людьми. Словно лежат те люди, стоны которых они слышали днем.

Прижавшись друг к другу, дрожа от холода мартовской ночи, два мальчика, которым предстоит прожить жизнь не­подалеку друг от друга, сидели молча на крыше. В их душах бушевали чувства. Один, навсегда испуганный, всю жизнь бу­дет пытаться побороть детский страх жестокого бога. Жуткий страх перед высшей силой, которая была везде, все слышала и за все наказывала. Даже самые маленькие грешки счита­лись большими преступлениями. И рассказывать о них нико­му нельзя.

Он потратит жизнь, пытаясь избавиться от этого страха, становясь то тираном, то жертвой. Будет бороться с тирана­ми большими и маленькими, мечтая о власти и ненавидя ее одновременно. Второй сохранит в душе тоску и горечь утра­ты доброго бога-отца, свидетелем обычной смерти которого ему суждено было стать. Он простит богу многое, оправдывая и любя его за хорошее, а не плохое. В Сталине он видит отца, который любил его, лично его как родного сына. Что бы ему потом ни говорили. Вождя, который победил ужасное зло и навел порядок, человека, который знал, что такое истинное величие замысла.

Эти дети вырастут, станут взрослыми мужчинами и будут много спорить друг с другом, переживут параллельно удачи и падения. Иногда им будет мерещиться новый бог. Они бу­дут, не сознавая, всегда ждать его возвращения. Один от этого будет в ужасе и гневе, другой в восторженной тихой надежде. Они родят и воспитают потомков, которые отвергнут мифо­логическое понимание реальности, соединят добро-зло в одно и обязательно в нем запутаются. Они даже породнятся друг с другом, но холодные мартовские часы 1953 года сделают их разными людьми в силу несокрушимой власти истинного тирана — детского впечатления.

Но это потом, потом, в далеком будущем! Через 30, 40, 50 лет, в следующем веке и новом тысячелетии, а сейчас надо до­браться в холоде и по крышам до точки сборки, до мертвого человека, соединившего в себе то, что разъединяет его потом­ков до сих пор.

Крыши оказались скользкими, чердак, через который они собирались вылезти, закрыт… Они долго искали другой выход, отсиживались на чердаках, замерзли, и Васька даже пожалел о всей затее. Но упрямый Мишка Думов шел вперед. На­конец они вылезли в темный открытый чердак, через него в красивое парадное и вышли на улицу уже совсем близко к цели.

Перед Колонным залом Дома Союзов стоит очередь, хотя сам дом еще закрыт. Когда дети будут вспоминать свое при­ключение, то напрочь забудут, как стояли в очереди, что за люди были вокруг, о чем они говорили или молчали. Зато яр­чайшей живой картинкой врезался им в память сам Сталин, лежащий в красном гробу. Васька открыл рот, когда увидел огромный зал, уставленный раскидистыми зелеными паль­мами, похожий на ботанический сад. После морозной холод­ной очереди и путешествия по крышам дети попали в ска­зочный мир. Сам Сталин показался им маленьким, старым и совсем не таким красивым, как на плакатах и картинах. Зато красный гроб утопал в живых цветах, а тело лежало на красной подушке и было укрыто красным покрывалом. Над головой Сталина, защищая его сзади, стояли пальмы, отчего вождь советского народа походил на вождя дикого племени, проживающего где-нибудь в джунглях. Миша Думов вздрог­нул от странного впечатления. Впечатление усиливалось тем, что стоящие вокруг члены Политбюро совсем не походили на индейцев или дикарей, наоборот, были одеты в парадные мундиры и лица имели очень серьезные.

Толпа подталкивала их сзади, они прошли мимо Сталина и потом еще много раз оглядывались.

Дарья Думова — отцы и дочери

Все это было давно, покрылось временной кор­кой, застыло в сознании следующих поколений не то стыдной, не то великой историей бабушек и дедушек, отцов и матерей. Впрочем, будущее эгоистично, и Даша Думова, младшая дочь Михаила Дмитриевича Думова, ставшего историком и спе­циалистом по великим тиранам, мыслит иначе. Такова мода и zeitgeist. К черту предков с их культом личности, развалив­шейся империей и устаревшими ценностями. Думать надо прежде всего о себе. И работать над собой. Мир открыт, и он общий. А все остальное — способ власти закабалить население. И точка.

23 сентября. День ее рождения, впереди долгий и слож­ный день. Даша зажмуривается. Сквозь прозрачные шторы пробивается солнце, по пути скользя по ветвям красной, отя­желевшей от спелости рябины. Пора поднимать тело с кро­вати. Родилось тело вечером, так что до страшной цифры еще есть целый день.

Галя, ее личный психолог, каждый раз возмущается, когда Даша ругает себя за несоответствие журнальным стандар­там. Психолог видит в стремлении к рекламной внешности навязанный культурой враждебный и пошлый нарциссизм. Настоящее безумие, которым болеет норма. Даша не соглас­на. В школе все девчонки хотели быть как Кейт Мосс, а ей с детства до английских худосочий как до Луны. Галя ее про­сто успокаивает. Сама-то сексуальная красотка в ярко-рыжих блестящих волосах. И фигура что надо.

Даша трет глаза, с трудом слезая с французской деревян­ной кровати. Изящной и соразмерной во всем. Нетерпеливо ждет только одно поздравление с днем рождения — от Семена. Ждет его с ночи, просыпаясь и проверяя телефон.

На их последней встрече он воодушевленно рассказывал про новые примочки в электронной музыке, про то, какой модный звук у советских синтезаторов. Про немецкий фести­валь, где собирается играть на электронной трубе. С трудом наскреб, чтобы заплатить за обед. Как можно так несерьезно относиться к жизни?

Про отношения и планы — ни слова. А Даша мечта­ет о серьезных отношениях. Она вообще любит серьезно. И ответственно. И в свои тридцать не хочет тратить вре­мя на «без обязательств», «посмотрим, как получится», «я еще не готов», «зачем обязательно что-то решать» и тому подобное. Расхотелось играть ради самой игры. Надоело. Хо­чется выполнить план, сделать успешный кейс и в конце получить бонус. Но с Семеном особенная история, слишком уж давно они знают друг друга. Есть между ними что-то не­уловимое, ради чего она интересуется советскими синтезаторами.

Даша варит кофе. Последние веяния в диетологии объявили врагом завтрак, а не ужин, поэтому завтрак строго запрещен. Очень хочется быть красивой. Два платья на выбор — черное, которое худит, и голубое, которое толстит, зато с красивым вырезом-сердечком. В нем высокая грудь, но попа толстая. Сложный выбор. Оба платья отправляются в парогенератор. Купленный недавно дорогущий парогенератор специально придуман для неуверенной в себе Даши. По крайней мере, одежда выглядит прекрасно. Космически модный стилист-гей, жестко заколотый филлерами по самые уши, запретил носить светлое, даже трусы. А голубой цвет костюма величал «сапфи­ровым», уверяя, что это и есть главный Дашин цвет.

Даша слушает стилиста, психолога, диетолога и изредка фитнес-тренера. В планах астролог, коуч и остеопат. Еще па­ра-тройка приложений в айфоне. Совершенно необходимых, чтобы стать достойной любви.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 464