электронная
108
печатная A5
459
16+
Чань, Дзэн и Дао

Бесплатный фрагмент - Чань, Дзэн и Дао

Антология. Часть 1: Чань-буддизм и культура психической деятельности в традиционном Китае

Объем:
288 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-4596-6
электронная
от 108
печатная A5
от 459

ПРЕДИСЛОВИЕ
(ко второму изданию)

Изучение культуры психической деятельности на­родов Востока, их культурно-психологических тради­ций представляет собой новое, динамично развиваю­щееся направление в отечественном востоковедении, возникшее на стыке различных научных дисциплин гуманитарного характера — истории, культурологии, психологии, философии, этнографии и др.

Хотя систематические и целенаправленные иссле­дования в этом направлении начаты в нашей стране сравнительно недавно, вопросы соотношения и взаи­модействия психологии и культуры в духовной жизни различных народов вызывают постоянный и все воз­растающий интерес специалистов в области психоло­гии культуры, этнопсихологии и сравнительно-истори­ческой психологии. Интерес к этим вопросам, особенно усилившийся в по­следние годы, очень симптоматичен и закономерен в свете возросшего внимания исследователей истории культуры, в том числе и восточной, к проблеме чело­века вообще и к роли человеческого, индивидуально­-психологического и социально-психологического факто­ра в культурно-историческом процессе — в особенности.

Актуальность историко-культурологического иссле­дования этой сложной и многоаспектной проблемы обусловлена прежде всего важным значением, которое имеет изучение психологических особенностей челове­ка, сформировавшихся в процессе его социализации в определенной этносоциальной и культурно-историче­ской общности, для понимания механизмов влияния идеологических процессов на социальную историю.

С одной стороны, идеологические процессы оказы­вают влияние на социальное поведение личностей и социальных групп, а следовательно, и на социальную историю, опосредуясь психологическими особенностями человека как личности и субъекта деятельности. С другой стороны, общественно-экономические условия отражаются в идеологической сфере, преломляясь че­рез призму социальных установок, стереотипов мыш­ления, ценностно-ориентационных структур и т. д.

Все это вызывает необходимость всестороннего ис­торико-культурологического исследования человека, причем не только как индивидуальности, но и как ти­пичного представителя определенной этносоциальной и культурно-исторической общности. В связи с этим огромное значение приобретает и изучение тех явле­ний культуры, которые оказывали непосредственное воздействие на формирование психологических особен­ностей базисных (репрезентативных) для данной культуры типов личности, а значит, и характерного для них способа психической деятельности.

Именно к таким явлениям следует отнести рас­сматриваемые в данной монографии психокультурные и психотехнические традиции, которые в древнем и средневековом Китае, как убедительно показал автор, играли исключительно важную роль в культурно-психологическом развитии человека и в совокупности об­разовывали определенную культуру психической дея­тельности, сложившуюся в процессе интенсивного взаимодействия и «взаимопроникновения» психологии и культуры в духовной жизни традиционного китай­ского общества.

Правомерность выделения культуры психической деятельности как самостоятельного объекта исследова­ния и необходимость ее комплексного конкретно-исто­рического изучения в контексте традиционной китай­ской культуры были впервые обоснованы автором на XIII конференции «Общество и государство в Китае». Наиболее актуальные и первоочередные задачи исследований в этом направлении на материале ки­тайского буддизма рассматривались также в докладе автора на II Всесоюзной конференции китаеведов.

Результатом дальнейшей работы в намеченном на­правлении на материале чань-буддизма и традицион­ных китайских учений (конфуцианство, даосизм), а также генетически связанных с ними культурно-психологических традиций явилось первое издание данной монографии [1983]. Обсуждение работы специалистами-востоковедами и публикация ряда других работ, развивающих это направление, рассматривающих различные аспекты данной темы, показали не только продуктивность такого подхода при изучении традиционной китайской культуры и китайского буд­дизма, но и его перспективность для историко-культу­рологического анализа других регионов Востока.

Поэтому представляется очевидной необходимость второго, переработанного и дополненного, издания данной монографии, в котором уточняются и развива­ются некоторые ее положения, расширяется источниковая база и вводятся в оборот новые материалы о культурно-психологических традициях в средневеко­вом Китае. Большой интерес вызывают, в частности, прилагаемые к новому изданию переводы таких круп­нейших памятников средневекового чань-буддизма, имеющих принципиально важное значение для выяв­ления характерных особенностей чаньской культуры психической деятельности, как «Сутра Помоста Ше­стого патриарха [Хуэйнэна]» и «Записи бесед Линьцзи». Важно и актуально также введение новых мате­риалов о возможностях использования традиционных восточных методов психофизической подготовки в со­временных условиях. Разработки автора в этом на­правлении свидетельствуют о том, что изучение куль­турно-психологических традиций народов Востока представляет не только научно-теоретический, но и практический интерес для освоения восточных методов психофизической подготовки и тренировки.

Л. П. Делюсин, доктор исторических наук, г. Москва, 1989

ВВЕДЕНИЕ

Традиционная китайская культура, которая, как известно, является одной из самых древних и разви­тых, достигла в процессе своего многовекового разви­тия очень высокой степени культуризации явлений действи­тельности. По глубокому и точному определению вы­дающегося русского исследователя китайской культу­ры академика В. М. Алексеева, традиционный Ки­тай — это «страна интенсивной культуры, которая не оставила ни одного явления жизни в первоначальной форме» [Алексеев, 1966, с. 107].

Развиваясь в общем русле антиэнтропийных тен­денций человеческой культуры, традиционная китай­ская культура стремилась к максимальному упорядо­чению первозданного хаоса, к уменьшению меры эн­тропии в окружающем мире, причем не только на макрокосмическом, но в на микрокосмическом уров­не,. на котором протекает внутренняя духовная жизнь человека. Поэтому на самых ранних этапах развития китайской культуры интенсивной культуризации, вно­сящей момент организации и управления во все явле­ния и процессы, подверглась и психическая деятель­ность человека, в результате чего в рамках общего, очень сложного и многоаспектного культурного орга­низма сформировалась относительно самостоятельная культурно-психологическая традиция, которую мы оп­ределяем как культуру психической деятельности, или, иначе, психическую культуру (психокультуру).

В широком и самом общем смысле культура пси­хической деятельности — это определенная степень психического развития личности в направлении, опре­деляемом общими тенденциями развития всей куль­туры, тот уровень психического совершенствования человека как личности и субъекта деятельности, кото­рый достигнут в процессе освоения определенных цен­ностей, выработанных в данной культуре, приобретения определенных характеристик «культурного чело­века». Психическая культура является основной и оп­ределяющей чертой культуры личности, показателем определенных качественных изменений в ее психиче­ской жизни по сравнению с некоторой исходной сту­пенью, с которой начинается культурное развитие личности.

Являясь органичной составной частью метакультурной целостности и выполняя общие для всего куль­турного организма антиэнтропийные функции, культу­ра психической деятельности имела в то же время свою достаточно определенную сферу функционирова­ния и решала вполне конкретные задачи, приобретав­шие нередко значительную специфику в зависимости от того, в рамках какой подкультуры (конфуциан­ской, даосской, буддийской) она сформировалась. Эти задачи сводились главным образом к тому, чтобы раз­вивать и совершенствовать, «воспитывать» (культиви­ровать) и тренировать «естественные» психические способности человека с целью максимальной реализа­ции всех потенциальных возможностей его психики, обучить его методам управления психическими про­цессами, всем своим эмоционально-психологическим состоянием с тем, чтобы оптимизировать свой психо­физиологический и биоэнергетический статус в соот­ветствии с определенными нравственными, религиозно-­философскими и социально-психологическими норма­ми и критериями, выработанными в тех или иных школах традиционной китайской мысли.

Таким образом, культура психической деятельно­сти — это особый пласт традиционной китайской куль­туры, ее отдельная, относительно самостоятельная область, вместе с тем теснейшим образом связанная с другими составными элементами и частями всей метакультурной общности.

Автономность этой культурно-психологической тра­диции по отношению к другим элементам духовной культуры традиционного Китая (художественная тра­диция, изобразительное искусство, культура философ­ско-теоретической рефлексии, политическая культура и т. д.), своеобразие ее взаимосвязи с этими элемента­ми и специфичность ее социокультурных функций проявились прежде всего в том, что она обладала сво­ими собственными, специфическими механизмами де­терминации сознания и социального поведения чело­века, связанными самым непосредственным образом именно с его психической деятельностью, через кото­рую и посредством которой она и оказывала воздейст­вие на социально-культурные процессы, на все другие явления культуры.

Но культура психической деятельности не может быть целиком отнесена только к сфере индивидуаль­ной психологии, поскольку человек как субъект пси­хической деятельности является общественным инди­видом, в котором психическое, социальное и культур­ное тесно взаимосвязаны. Ее основная социокультур­ная функция как раз и заключалась в том, чтобы содействовать наиболее гармоничному балансу индиви­дуально-психологического и социально-культурного, субъективного и объективного, соединяя в органичное целое психологию и культуру, придавая психике чело­века культурно организованный характер, делая куль­туру наполненной глубоким эмоционально-психологи­ческим содержанием, пронизанной творческим вдохно­вением и озарением.

Поэтому культуру психической деятельности сле­дует рассматривать не как чисто психический, куль­турный или социальный феномен, а как интегральный фактор, формирующийся и функционирующий в про­цессе интенсивного взаимодействия, взаимопроникно­вения и переплетения психологических, культурных и социальных аспектов. Возникнув в результате их взаи­модействия как совокупный продукт, этот фактор сам начинает играть по отношению к ним интегрирующую роль, содействуя их дальнейшему взаимопроникно­вению.

Вместе с тем, интегрируя в себе психологическое, культурное и социальное, культура психической дея­тельности способствовала повышению устойчивости социально-культурной традиции и сама функциониро­вала как один из ее наиболее традиционно-устойчивых элементов, обеспечивающих ее преемственность и пе­редачу из поколения в поколение устоявшихся, за­фиксированных в данной культуре и рассчитанных на повторение способов психической деятельности и ме­тодов регуляции социального поведения. Поэтому культуру психической деятельности следует одновре­менно рассматривать и как определенную, относитель­но самостоятельную и специфическую социальную и культурно-психологическую традицию (или, точнее, комплекс таких традиций, связанных с различными субкультурами традиционного Китая).

Поскольку ее механизмы социокультурной детерминации оказывали более непосредственное (по сравнению с другими яв­лениями базисного и надстроечного характера) влия­ние на психическую деятельность человека, на стиль его мышления и социального поведения, то культурно­-психологическая традиция нередко играла решающую роль в формировании основных стилевых характери­стик всей традиционной китайской культуры, т. е. тех специфических черт, которые придавали ей неповтори­мый облик. В силу этого культура психической дея­тельности стала одной из наиболее фундаментальных основ духовной культуры традиционного Китая, одним из наиболее действенных функциональных элементов, пронизывающих ее самые глубинные слои.

Разумеется, стилевые особенности традиционной китайской культуры в целом и сформировавшейся в ее рамках культуры психической деятельности в част­ности были детерминированы в первую очередь обще­ственно-экономическими факторами, определившими характерные для древнего и средневекового Китая особенности социальной институализации тех или иных элементов духовной культуры, их социокультур­ные функции, конкретные механизмы взаимодействия с другими надстроечными явлениями и т. д.

Тем не менее, обладая относительной самостоятельностью, культура вообще может выступать не только как за­висимый, но и определяющий фактор в социальной динамике, имеющий свою внутреннюю логику и дина­мику развития, собственные механизмы социокультур­ной детерминации. Это относится и к культуре психической деятельности, но ее роль как определяющего фактора была особенно значительной именно благодаря тому, что она имела более непо­средственные и действенные механизмы детерминации способов психической деятельности человека, чем дру­гие элементы духовной культуры.

Столь важное, нередко определяющее, значение культуры психической деятельности в формировании стилевых особенностей китайской культуры обуслов­лено тем, что в силу отмеченной академиком В. М. Алексеевым особой интенсивности процесса культуризации в традиционном Китае здесь бы­ли, разработаны самые разнообразные и очень эффек­тивные методы целенаправленной и систематиче­ской регуляции различных психических процессов, управления психической деятельностью человека, кото­рые позволяли весьма радикально изменять, пере­страивать исходные психические структуры (т. е. структуры, сложившиеся в процессе социализации че­ловека до применения специальных методов, вырабо­танных в русле данной традиции).

Однако человек — не только объект культуризации, но и субъект культур­ной деятельности, и подобная перестройка, преображе­ние его психических структур оказывали огромное влияние на стиль мышления и поведения, на весь об­раз жизни и деятельности человека, подвергшегося та­кому воздействию.

Согласно фундаментальному принципу исторично­сти психики, разрабатываемому в отечественной психоло­гии, психика есть продукт развития индивида в опре­деленной социокультурной среде, а не нечто исходно биологически заданное и детерминирована в первую очередь социально-экономическими факторами. Поэто­му как содержание психики, так и механизм ее функ­ционирования могут существенным образом меняться в зависимости от тех социокультурных условий, в ко­торых она формировалась, но в то же время они (т. е. содержание и механизм функционирования психики), в свою очередь, оказывают на культуру определенное влияние, хотя это происходит чаще всего стихийно.

В традиционном Китае это влияние многократно уси­ливалось и приобретало более целенаправленный ха­рактер именно благодаря наличию развитой, более специализированной и в гораздо большей степени ор­ганизационно оформленной, чем, скажем, в средневе­ковой Европе, культуры психической деятельности, которая обладала богатым арсеналом специальных средств психического воздействия, специальной психо­техники, способствующей самореализации творческих способностей человека и позволяющей управлять са­мим процессом творчества, т. е. придавать более орга­низованный характер процессу преобразования фено­менов психической жизни в продукты культуры (Абаев, 1983).

В целом же разнообразные практические методы психической саморегуляции и тренировки психических и вегетативных функций, дававшие человеку возмож­ность сознательно управлять своим нервно-психиче­ским состоянием и повышавшие способности к регуля­ции непроизвольных функций организма, делали более продуктивной всякую культурно и социально значи­мую деятельность, служа эффективным средством мо­билизации духовных и физических сил человека для решения тех или иных конкретных задач. Общекуль­турное и социальное значение этих методов заключа­лось также в том, что наряду с решением основной задачи по качественной перестройке исходных психи­ческих структур они выполняли психотерапевтические, психогигиенические, психопрофилактические, общеоз­доровительные и многие другие функции, тем самым существенно повышая уровень адаптационных воз­можностей человека как личности и субъекта деятель­ности (Абаев, 1982, с.161—166)..

Особая роль и место культуры психической дея­тельности в китайской культуре во многом обусловли­вались тем, что она приобрела характер очень устой­чивой традиции, в процессе развития которой были выработаны достаточно стабильные организационные формы и специальные «технические» приемы и мето­ды психического воздействия, бережно хранившиеся и передававшиеся из поколения в поколение в течение многих столетий. Длительность и устойчивость этой своеобразной культурной традиции позволяли посто­янно отбирать, систематизировать и совершенствовать наиболее эффективные приемы и методы, в результате чего сложился целый ряд различных систем психотре­нинга и психической саморегуляции, носивших доста­точно формализованный и специализированный харак­тер и требовавших специального изучения и освоения.

Активное функционирование этой непрерывной, устойчивой и мощной традиции, имевшей под собой весьма действенную практическую основу (т. е. прак­тику психотренинга и психической саморегуляции), с одной стороны, давало твердые гарантии, что чело­век, полностью освоивший ту или иную систему пси­хотехники, сможет продуцировать в себе определен­ный режим психической деятельности, по многим параметрам качественно отличающийся как от его собственного психического состояния на исходной ста­дии, так и от среднестатистических норм, которым подчиняется большинство индивидов, не занимающихся специальной тренировкой. С другой стороны, функцио­нирование такой традиции создавало достаточно специ­фическую сферу или область человеческой деятельно­сти, направленной на освоение этих методов и приемов, что и дает нам основание выделить особый пласт тра­диционной китайской культуры, который мы называем культурой психической деятельности.

Общепринятым в отечественной культурологии считалось определение культуры как внебиологически выра­ботанного и передаваемого способа всякой человече­ской деятельности [Маркарян, 1969]. Исходя из этого определения, но вместе с тем учитывая указанную выше специфич­ность методов и форм психической деятельности и то, что в традиционном Китае она образовывала относи­тельно самостоятельную сферу культурной деятельно­сти, мы можем конкретизировать понятие культуры психической деятельности как совокупность способов психической деятельности, зафиксированных в культуре и предписываемых ею в целях реализации культурно-одобряемого психического развития, методов изме­нения режима функционирования психики и ее пере­хода на качественно новый уровень, способов переда­чи этих методов по традиции, а также как саму психическую деятельность индивида, освоившего данную культуру, т. е. деятельность, ставшую уже (по отно­шению к данной культуре) культурной.

Являясь одной из многих составных частей и эле­ментов, образующих метакультурную целостность, культура психической деятельности, в свою очередь, представляет собой достаточно сложное, многокомпо­нентное образование. В соответствии с важнейшими психическими функциями (эмоции, мышление, память, восприятие и пр.) она может подразделяться на ряд основных компонентов — культуру эмоций, культуру мышления, памяти и т. д. Однако применительно к традиционной китайской культуре такое разделение очень условно, так как в ней не было принято выде­лять какую-то одну психическую функцию и делать на ней исключительный акцент, а скорее, наоборот, практиковался целостный подход к человеческой пси­хике как к нерасчленимому структурно-функциональ­ному единству, в котором все функции взаимосвязаны и выпячивание, гипертрофированное развитие одной из них может нарушить эту целостность.

В древнем и средневековом Китае культура психи­ческой деятельности носила сугубо гетерогенный ха­рактер и включала в себя ряд самостоятельных тради­ций, генетически связанных с различными школами и направлениями китайской мысли, что было обусловле­но общей полицентричностью китайской культуры и ее синкретичностью, особенно четко проявившейся в характерной для средневекового Китая системе рели­гиозного синкретизма [Алексеев, 1978]. Эта самостоятельность, разумеется, была очень относительной, так как в силу синкретичности и синтетической универсальности ки­тайской культуры различные традиции психокультуры находились в состоянии постоянного взаимодействия и взаимовлияния, зачастую опираясь на общие мето­дологические установки и общий категориальный ап­парат, нередко заимствовали друг у друга чисто тех­нические приемы, в результате чего возникали много­численные гибридные явления.

Тем не менее, тесные исторические связи различ­ных психокультурных традиций с китайскими учения­ми, в рамках которых они складывались и развива­лись в течение многих столетий, обусловили их свое­образие, специфические особенности, существенно от­личавшие эти традиции друг от друга по многим параметрам. Поэтому каждая из них могла вносить свой вклад в общекитайскую культуру психической деятельности, обогащая ее собственными оригиналь­ными достижениями в деле культуризации человече­ской психики.

Весьма полезной была и полемика о путях психи­ческого развития человека, постоянное столкновение взглядов представителей различных школ, позволяв­шее отсеивать самые нежизнеспособные концепции, и даже само наличие альтернативных вариантов, ко­торое давало возможность выбирать наиболее опти­мальный для конкретного индивида путь, создавало благоприятные условия для более интенсивной куль­туризации психической деятельности, повышая дейст­венность механизма присвоения индивидом определен­ных культурных характеристик в силу того, что он принимал гораздо более активное участие в этом про­цессе при добровольном и осознанном выборе опреде­ленного пути психического развития. Вместе с тем в условиях такого плюрализма широко практиковались различные сугубо мистические, обскурантистские си­стемы психической тренировки, культивировавшие крайние формы аскетизма, квиетизма и эскапизма.

Наиболее заметный вклад в формирование и раз­витие культуры психической деятельности в древнем и средневековом Китае внесли самые популярные и влиятельные традиционно китайские учения — конфу­цианство и даосизм, а также пришедший из Индии буддизм. При этом как степень, так и характер влия­ния каждого учения на психическую культуру были разными, так как они занимали разное положение в традиционно китайской системе синкретизма, играли неодинаковую роль в социальной и культурной жизни страны, придавали разное значение психологическим проблемам и вырабатывали разные методы их решения.

Существенное различие в социально-политическом статусе и культурной роли самых популярных китай­ских учений заключалось, в частности, в том, что кон­фуцианство являлось господствующей, официальной идеологией традиционного Китая и заложило основы официальной культуры, а буддизм и даосизм всегда находились в некоторой оппозиции к официальной идеологии и культуре и в целом были ближе к народ­ной культуре, хотя во все времена многие представи­тели господствующих сословий увлекались как буд­дизмом, так и даосизмом, а в народной традиции до­статочно глубоко укоренились и конфуцианские прин­ципы. Необходимо также учитывать, что буддизм и даосизм подразделялись на множество школ, направ­лений и сект, которые значительно расходились в ин­терпретации тех или иных религиозных, этических, фи­лософских, психологических и социальных проблем.

Из всех этих учений особую роль в развитии культуры психической деятельности в средневековом Китае сыграла одна из самых влиятельных школ ки­тайского буддизма, оказавшая сильное воздействие на всю китайскую культуру, — школа чань (яп. дзэн), сформировавшаяся на рубеже V — VI вв. н. э. в про­цессе синтеза буддизма махаяны с традиционно ки­тайскими умениями. Это было обусловлено многими факторами и прежде всего тем, что вопросы психиче­ского развития человека занимали в чань-буддизме центральное место, причем в отличие от многих других учений на них делался особый акцент и их разработ­ке уделялось специальное внимание, в результате че­го в рамках школы чань сложилась весьма своеобраз­ная традиция психической культуры, в основу кото­рой легли очень эффективные методы психического воздействия (Абаев, 1976; 1978: 1981).

При этом в чаньской культуре психиче­ской деятельности был обобщен многовековой опыт двух древнейших и величайших психокультурных тра­диций — китайской и индийской, что позволяло чань-буддистам достигать поразительных результатов в пре­ображении исходных психических структур и форми­ровании определенного типа личности с заданными психологическими характеристиками. Преображение структуры личности и субъекта деятельности в сис­теме чаньской практики психотренинга и психической саморегуляции порой носило столь глубокий и тоталь­ный характер, что затрагивало самые глубинные слои психики, в результате чего весьма радикально меня­лись не только ценностные ориентации и обобщенные установки, но и элементарные фиксированные уста­новки, разрушались эгозащитные механизмы лично­сти, существенной перестройке подвергались даже такие базальные структуры психики, как подсозна­тельное и «невыражаемое». В процессе такой пере­стройки вырабатывался очень своеобразный тип лич­ности, который по многим социально-психологическим установкам, по своим структурообразующим психиче­ским параметрам значительно отличался от базисного в официальной конфуцианской культуре типа личности.

Необходимо отметить, что проблема выявления ос­новных мировоззренческих, нравственных и психоло­гических атрибутов определенной базисной (репрезен­тативной) личности с целью их последующей реализа­ции рассматривалась едва ли не как самая важная в ряду других — гносеологических, космологических или социологических проблем. В значительной мере это было обусловлено тем, что в старом Китае фило­софия так и не выделилась в самостоятельную науч­ную дисциплину с отдельным, четко очерченным пред­метом изучения и строго специализированным катего­риальным аппаратом, развиваясь в тесном единстве с другими протонаучными (а также квазинаучными) дисциплинами, которые имели сугубо прикладное зна­чение и способствовали достижению каких-либо реаль­ных или иллюзорных практических результатов, — теорией государственного управления, социальной пси­хологией и этикой (конфуцианство, моизм, легизм), медициной и алхимией (даосизм) и т. д.

В силу практической направленности и синтетиче­ской универсальности традиционно китайских учений огромное значение в них придавалось преодолению дуализма знания и действия, теории и практики. Это, в свою очередь, предопределило самое пристальное внимание к проблеме человека вообще и к репрезен­тативной личности, аккумулирующей в себе те или иные идеалы и претворяющей их в жизнь, в особенно­сти, поскольку подразумевалось, что самый страстный призыв к действию может остаться гласом вопиющего в пустыне, если он не обращен к конкретному испол­нителю каких-то предписаний и не учитывает непо­средственного субъекта действия со всеми его достоин­ствами и недостатками. Более того, китайские мысли­тели неоднократно подчеркивали, что из двух элемен­тов коррелятивной пары «знание — субъект знания» последний является безусловно определяющим. Так, например, Конфуций утверждал: «Человек может сделать великим учение, которое он исповедует, но учение не может сделать человека великим» [«Лунь-юй», гл. 15, §28, с. 345]. А в даосском трактате «Чжуанцзы» говорится: «Сначала был истинный человек и [лишь] потом было истинное знание» [«Чжуанцзы», гл. 6, с. 37].

Знак типа личности, таким образом, можно счи­тать центральным, самым глубоким и универсальным знаком в любом китайском учении, и это в полной ме­ре относится к чань-буддизму, в котором личностному фактору также придавалось решающее значение. В чаньских текстах постоянно подчеркивается, что между знанием и действием, с одной стороны, и зна­нием и носителем знания, который одновременно яв­ляется субъектом действия, — с другой, существует теснейшая взаимосвязь и взаимозависимость и что в этом неразрывном триединстве основных элементов своеобразной функциональной системы (знание — дей­ствие — субъект знания и действия) репрезентативная личность играет определяющую роль. Так, подчерки­вая первичность личностного фактора, один из самых выдающихся чань-буддистов китайского средневековья Чжаочжоу (778—897) говорил: «Когда искренний че­ловек исповедует ложное учение, оно становится ис­тинным, а когда неискренний человек исповедует ис­тинное учение, оно становится ложным» [248, с. 21].

Вместе с тем, поскольку по своим основным психо­логическим характеристикам идеал чаньской личности существенно отличался от базисного типа в господст­вующей конфуцианской культуре и процесс присвое­ния чаньской культуры начинался, как правило, на срав­нительно позднем этапе социализации индивида, когда он уже приобрел более или менее устойчивые харак­теристики культурной личности, отличающиеся от чаньских, и для их замещения требовались значитель­ные усилия и применение специальных достаточно сложных и специфичных методов, то решению проб­лемы репрезентативной личности уделялось в чань-буддизме особое внимание. По существу, в чань-буддизме практически все было направлено на решение этой задачи: и детально разработанная система психо­тренинга и психической саморегуляции, и организа­ционная структура чаньских общин, и так называемые «чаньские искусства» (живопись, поэзия, каллиграфия и т. д.), и философско-психологические трактаты чань-буддистов, и все другие произведения чаньской лите­ратуры.

Так, характеризуя одно из самых известных произведений чаньской литературы из жанра юй-лу (записи бесед чаньских патриархов) — «Линьцзи лу» («Записи бесед Линьцзи»), выдающийся японский ис­следователь чань- и дзэн-буддизма Д. Т. Судзуки от­мечал, что «вся дзэнская (чаньская) мысль, развивае­мая в „Риндзай-року“ (т. е. в „Линьцзи лу“), базиру­ется на одном слове и вращается вокруг него — это слово — „человек“, т. е. дзэнская (чаньская) личность» [Shibayama, с. 56—57].

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 459