Бесплатный фрагмент - Цена последнего вздоха

Человечность — это не вопрос выживания, это вопрос выбора, когда выбирать уже нечего.

ПРОЛОГ

РАЗРЫВ

***

За час до того, как небо разверзлось, Дин Рейнольдс поправлял на дочери шапочку.

— Не снимай, на улице ветрено, — сказал он, и Лила скривилась, но послушалась. Её щёки были румяными от прогулки, а в глазах танцевали блики от гирлянд на соседней ёлке — последней в их жизни.

***

За сорок минут до падения первых боеголовок Сара Рейнольдс проверяла, выключен ли в её школьном кабинете свет. На доске ещё виднелись следы мела: «будущее время». Она провела пальцем по пыльной поверхности и оставила на столе яблоко для забывчивого ученика. «Увидимся завтра», — подумала она, хотя «завтра» больше не принадлежало ни ей, ни ему, никому.

***

За двадцать минут до конца, оператор в забетонированном бункере на окраине штаба ПВО смотрел на экран, усыпанный десятками ядовито-зелёных, зарождающихся меток. Его рука, привычная и точная, замерла над кнопкой глобального оповещения. Он не подумал о протоколах, представил лицо жены — не фотографию в рамке на столе, а живое, с ямочкой на щеке, когда она смеётся, — и нажал. Сирены завыли над спящими городами. Слишком поздно.

***

В эту самую секунду «Ноль» произошло несколько вещей одновременно, не зная друг о друге: в кафе на опустевшей окраине бармен, оглушённый воем сирен, всё же протянул клиенту дымящуюся чашку кофе, который расплескался, оставив на столешнице коричневое пятно; в недрах «Ковчега» автоматика, получив сигнал, которого ждали и в который не верили, безэмоционально запустила протокол «Новый рассвет» и глухой гул заполнил подземные залы; на поверхности планеты воздух вспыхнул не от огня, а от чистого, абсолютного света, стирающего тени, цвет и форму. Свет на мгновение стал единственной реальностью, превращая камень в пар, а сталь — в раскалённую жидкость. Это не был взрыв, это было стирание.

Не было грохота для тех, кто был в эпицентре: был лишь ослепительный белый лист, аккуратно накрывающий всё, что они когда-либо знали. Для тех, на краю, — оглушительная тишина, всасывающая звук всего мира, а потом ветер: не поток воздуха, а стена, движущаяся быстрее мысли, сдирающая кожу с городов, вырывающая с корнем память человечества.

***

Под землёй, в бронированных недрах «Ковчега», Лео, техник с маркировкой WD-1 на грубом сером скафандре, уже не слышал сирен. Он слышал только прерывистое, громкое собственное дыхание в шлеме и тихие, механические щелчки систем, одна за другой подтверждающих герметизацию капсул. Его мир сузился до мерцающего экрана, испещрённого строчками кода и красными значками сбоев. Он больше не думал о войне — думал об алгоритмах, о цепях питания, о критически важной задержке в три секунды при переходе на автономное питание — думал о тысячах людей, ставших на его глазах рядами цифр.

На экране замигал запрос: «ПОДТВЕРДИТЬ ПОЛНЫЙ ЦИКЛ КРИОКОНТУРА. ВСЕ СИСТЕМЫ — НА АВТОНОМ». Это был пункт протокола, который он ненавидел больше всего: автономия означала отсечение от общей сети, жизнь на скудных резервах в случае, если главный узел будет уничтожен, но она же давала шанс — крошечный, призрачный — пережить каскадный отказ систем, если повреждение будет локальным. Лео посмотрел на список: G-73, L-18, L-19… Он видел эти номера в списках распределения. Рядом с G-73 стояла пометка: «семейный пакет: пара + ребёнок». Это были люди, а не номера.

С тихим, почти неслышным щелчком его палец нажал не на «ПОДТВЕРДИТЬ ВСЕ», а вызвал ручное меню. Он начал отключать внешние датчики секторов G и L, один за другим, физически разрывая цифровые мосты с гибнущим миром. Система пищала предупреждениями: «НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ. УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ КОНТУРА». Он игнорировал их, переводя криогенные контуры этих двух секторов на автономное питание от локальных геотермальных батарей, запечатывая их в отдельный, хрупкий пузырь, будто отгораживая клочок будущего от надвигающегося конца. На всё у него было меньше минуты.

Когда последний переключатель был переведён, на экране всплыло последнее сообщение: «ПРОТОКОЛ „КОВЧЕГ“ АКТИВЕН. ВСЕ ШЛЮЗЫ ЗАГЕРМЕТИЗИРОВАНЫ. ОСТАВШЕЕСЯ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ WD-1: 00:10:00».

Он откинулся на спинку кресла, снял шлем. Воздух в крошечном посту был уже спёртым. Он смотрел на темный экран, за которым теперь спали тысячи, и прошептал в надвигающуюся тишину: «Не оставляйте меня здесь».

***

Война, та самая, большая, последняя, длилась тридцать восемь минут. Цивилизация, строившая пирамиды, писавшая симфонии, запускавшая детей на качелях, просуществовала тысячелетия. Их противостояние было кратким, глупым и окончательно неравным.

А потом наступила тишина.

Не та, что бывает в библиотеке или глубокой ночью, а тяжёлая, полная, звенящая тишина победителя, тишина выжженной земли, остывающего пепла и медленно распадающихся изотопов, тишина, в которой больше не осталось ни вопросов, ни ответов.

Именно в этой тишине, много лет спустя, Дин Рейнольдс должен был проснуться. Он не знал, что его будущее было куплено ценой последнего вздоха человека в сером скафандре, которого он никогда не видел и о котором так и не узнает, человека, чьи десять минут одиночества стали прологом к их общей, нескончаемой ночи. Не знал он и того, что последнее действие этого человека создало для него, его жены и дочери хрупкий, но отдельный островок времени в океане вечной гибели.

ГЛАВА 1. ПРОБУЖДЕНИЕ В САРКОФАГЕ

Сознание возвращалось к Дину не вспышкой, а медленной, тягучей волной, вынося его из бездонного колодца небытия, где не было ни времени, ни снов. Первое, что он почувствовал, — холод, не обжигающий мороз, а стерильный, пронизывающий холод хирургического металла, который просачивался сквозь тонкую ткань комбинезона и впивался в кожу. Он лежал на спине на жёстком ложе, и его тело, ещё не до конца принадлежащее ему, ощущалось как чужая, неподъёмная ноша.

Он заставил себя открыть глаза.

Над ним, в сантиметрах от лица, изгибался выпуклый купол из ударопрочного стекла, затянутый изнутри лёгкой дымкой инея, сквозь который струился призрачный, голубоватый свет, исходящий от встроенной в крышу панели. Мерцающие цифры и иероглифы жизненных показателей плясали в воздухе, отбрасывая синеватые блики на его бледные руки, лежащие вдоль тела на мягких фиксаторах. В центре светилось: «ДИН Р. КАПСУЛА: G-73. СТАТУС: АКТИВНА. ВЫХОД ИЗ АНАБИОЗА. ЦИКЛ 1». Давление, пульс, оксигенация — всё в идеальных, сонных пределах. Стандартный протокол выхода из анабиоза — знакомая, успокаивающая процедура.

Он медленно, с трудом повернул голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Неподвижные… долгие сколько? Месяцы? Годы? Он ожидал увидеть белоснежный потолок, услышать щелчки сервоприводов и голос виртуального ассистента.

Вместо этого его взгляду открылась преисподняя.

Стекло капсулы было его окном в небытие. Там, где должны были быть стерильные стены с герметичными дверями, зияла чудовищная панорама тотального разрушения. Гигантское сводчатое перекрытие комплекса было разорвано, как бумажный купол, словно сквозь обнажённые раны свисали клочья арматуры, похожие на распущенные стальные нервы. Обломки бетонных плит, оплавленные конструкции и горы непонятного мусора образовывали фантасмагорический пейзаж, утопающий в толстом слое серой, удушающей пыли, которая лежала везде — присыпая обломки, вися в неподвижном воздухе, создавая ощущение, что весь мир заснул под этим саваном.

Над всем этим нависало небо, не знакомое голубое полотно или даже свинцовое от дождей, а нечто иное. Оно было цвета гниющей меди, ядовито-жёлтое по краям разломов и густо-багровое в центре, где сквозь разрывы в облаках пробивался тусклый, больной свет угасшего солнца. Ни птиц, ни шума ветра, ни признаков жизни — лишь гнетущая, абсолютная тишина, давящая на барабанные перепонки.

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ. НЕ ПОКИДАТЬ КАПСУЛУ» — мигала алая, резкая надпись прямо перед его глазами, затмевая собой стабильные зелёные показатели. Рядом мелким шрифтом бежали данные: «РАДИАЦИОННЫЙ ФОН: 1,847 мЗв/ч. ТОКСИЧНЫЕ АЭРОЗОЛИ: КРИТИЧЕСКО. ТЕМПЕРАТУРА: +64° C».

И тут пришла паника, которая ударила в солнечное сплетение, перехватывая дыхание, а затем разлилась по венам ледяным адреналином. Сердце, только что бившееся ровно и лениво, взорвалось бешеной дробью, забилось в горле и в висках. Каждая клетка его тела, каждое нервное окончание сжались в едином, животном порыве — БЕЖАТЬ! ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА! Он судорожно рванулся, но мягкие фиксаторы на запястьях и лодыжках, предназначенные для предотвращения конвульсий при пробуждении, удержали его. Уставившись выпученными глазами на апокалипсис за стеклом, он издал хриплый, беззвучный стон — это был самый реалистичный кошмар в его жизни.

Он зажмурился, пытаясь отдышаться, вжавшись в ледяное ложе. «Дыши, — приказал он себе мысленно, с силой, которой сам не ожидал. — Дыши, черт возьми. Это просто сон. Сейчас откроешь глаза и…».

Он открыл их, ничего не изменилось: медное небо, руины, пыль, тишина.

И тогда, медленно, как поднимающаяся со дна пучины громоздкая субмарина, начало всплывать осознание — это не сон, а реальность, его реальность.

Обрывки памяти, острые и ранящие, как осколки, вонзались в мозг. Вечерние новости, где дикторы с каменными лицами говорили о «временной эскалации», спутниковые снимки ракетных шахт, затем — первые вспышки на горизонте, зарево, в котором тонули города, паника, безумный рывок сквозь запруженные улицы к сияющему логотипу «Проект Ковчег». Бункер, похожий на гигантский собор, заполненный такими же обезумевшими людьми.

Их лица: лицо Сары, его жены, её глаза, полные слез, но и странной, стальной решимости. Она держала за руку их дочь, Лилу, девочку десяти лет. У Лилы были её мамины глаза и смех, похожий на перезвон колокольчиков.

«Протокол „Новый рассвет“ активирован, — говорил им техник в белом халате, его голос был механически спокоен. — Ваш сектор — бытовой и вспомогательный персонал. Вы обеспечите стабильность будущего общества. Криосон продлится до стабилизации внешних условий. Системы автономны».

«Мы встретимся в новом мире, папа?» — спросила Лила, сжимая его руку своими маленькими пальчиками.

Он видел, как Сара и Лила укладываются в соседние капсулы, как закрываются их купола. Он подписал согласие, он лёг. Шипение усыпляющей газовой смеси, холод, захватывающий тело, темнота.

И вот он здесь.

Он снова посмотрел на дисплей, уже не просто читая предупреждение, а вглядываясь в системные логи, мелким шрифтом бегущие в углу: «СБОЙ ПИТАНИЯ. ДАТЧИК ВНЕШНЕЙ СРЕДЫ: РАДИАЦИОННЫЙ ФОН ПРЕВЫШАЕТ КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ. КОНЦЕНТРАЦИЯ ТОКСИЧНЫХ АЭРОЗОЛЕЙ: ОПАСНА ДЛЯ ЖИЗНИ. ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ АКТИВАЦИЯ КРИОКАМЕРЫ G-73 (ДИН Р.) ПРИЧИНА: СБОЙ СЕТИ. ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД КАПСУЛЫ: 78%. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 14 ДНЕЙ, 7 ЧАСОВ (ПРИ СТАБИЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ)».

Его взгляд скользнул вниз, к основанию капсулы. Там, в паутине трубопроводов и жгутов проводов, он увидел толстый силовой кабель, ведущий куда-то в темноту, к общим энергоячейкам. Он был частично перебит упавшей балкой, оплётка порвана, сами проводники обнажены и покрыты чёрными подтёками оплавленного металла и пластика. Это был магистральный кабель — «артерия», питавшая весь его ряд. Разрыв означал, что его капсула, как и соседние, работала на изолированном внутреннем аккумуляторе, а не от общей сети. Система, рассчитанная на столетия автономной работы, была ранена — смертельно ранена. Она умерла, не просуществовав и сколько? Он не знал, не мог знать. Дисплей не показывал дату, только цикл пробуждения «1». Значит, они проспали лишь один запланированный цикл мониторинга? Или система сбилась? Он должен был спать вечно или до того дня, когда сирена «всё чисто» разбудит всех выживших, но сирена молчала. Мир за стеклом не был «чистым», он был мёртв.

Что теперь делать?

Мысль повисла в ледяной тишине, тяжёлая и безысходная. Он был совершенно один, абсолютно один в этом рухнувшем царстве пепла, в своём стеклянном гробу. Его семья: Сара и Лила, где они? Их капсулы должны были быть рядом. Он снова вгляделся в полумрак, отчаянно пытаясь разглядеть среди груды металла и обломков знакомые очертания, но там был только хаос. Значит ли это, что они…? Нет, он не мог допустить этой мысли. Отчаяние, холодное и липкое, как смола, стало заполнять его изнутри, вытесняя даже страх — оно парализовало, замораживало волю. В чём был смысл? Стоило ли выживать, чтобы оказаться последним человеком на мёртвой планете? Может, лучше нажать кнопку аварийного открытия и сделать один, единственный глоток этого ядовитого воздуха? Чтобы всё закончилось быстро.

Погрузившись в глубокие, беспросветные мысли, уставившись в багровое небо, он вспоминал тепло Сариных рук, смех Лилы, запах кофе по утрам, дурацкие шутки друзей, простую, такую ценную и такую безвозвратно утраченную нормальность. Он чувствовал, как по его щеке катится слеза — тёплая капля жизни в этом ледяном саркофаге.

И в этот миг, когда тьма почти полностью поглотила его, он услышал.

Сначала это было едва различимо — лёгкий шёпот, похожий на шипение плохого радиоэфира. Он просочился не через стекло, а из встроенного в изголовье капсулы маленького динамика, который должен был транслировать успокаивающую музыку или инструкции.

— Помогите, — прошелестел голос. Он был слабым, полным статики и неизмеримой боли.

Дин замер, снова затаив дыхание. Галлюцинация, слуховой обман? Мозг, отчаявшись в одиночестве, начал порождать призраков.

Но звук повторился громче и чётче: шёпот превратился в стон, в мольбу, в которой слышалась настоящая, живая, невыносимая мука.

— Помогите, кто-нибудь, выйдите на связь…

И затем, внезапно, тишину разорвал оглушительный, пронзительный, полный абсолютного ужаса крик, который врезался в его сознание, будто раскалённый докрасна клинок. Он исходил из того же динамика, выкрикиваемый чужими устами.

— Помогите! Кто-нибудь! Я не хочу умирать! Выпустите меня!

Дин отпрянул к стеклу, вжавшись в него лбом. Его собственный страх мгновенно отступил перед лицом чужой агонии. Он впился глазами в полумрак, ища, откуда этот голос. И тогда его зрение, привыкшее к тусклому свету, начало различать детали: это были не просто груды мусора, это были ряды — десятки, нет, сотни, а может, и тысячи — таких же металлических цилиндров, уходящих в темноту зала, как ряды саркофагов в гигантской гробнице. Они располагались ярусами, образуя округлые стены огромного подземного цилиндра — атриума «Ковчега». Некоторые были раздавлены упавшими плитами, другие вскрыты с дикой силой, третьи, как и его, казались нетронутыми, но их индикаторы горели аварийным красным или, что было хуже, были темны и безжизненны. Они все были связаны — связаны в эту смертоносную нервную сеть, в этот коллективный склеп, который теперь умирал, один за другим.

Он не был один.

И где-то там, в этой каменной могиле, в другом таком же стеклянном гробу, кто-то ещё был жив и так же напуган, так же одинок. И кто-то звал на помощь, кричал в разорванный эфир в надежде, что его услышат.

А на дисплее его капсулы, всего в сантиметрах от его замёрзшего от ужаса лица, по-прежнему назойливо и безразлично мигало: «ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ. НЕ ПОКИДАТЬ КАПСУЛУ. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 14 ДНЕЙ, 6 ЧАСОВ, 58 МИНУТ».

Теперь эти слова звучали не как предупреждение, а как приговор и как вызов.

ГЛАВА 2. ХОР БЕЗДНЫ

Крик, оборвавшийся на полуслове, повис в воздухе, сменившись нарастающим, пронзительным гулом в ушах. Но это был не звон в его собственной голове — это был голос другого, потом ещё один и ещё.

Тишина, давившая несколько минут назад своей абсолютной тяжестью, была разорвана в клочья. Из динамика, встроенного в изголовье, хлынула волна хаоса: сначала это были отдельные, истеричные вопли: «Выпустите!», «Что происходит?!», «Мама!» — затем они слились в оглушительный хор отчаяния: крики, плач, рыдания, бессвязные мольбы и проклятия — всё это перемешалось в жуткую симфонию пробуждения в аду.

Динамик, рассчитанный на вещание успокаивающих текстов в локальную сеть капсулы, теперь работал как общий канал экстренной связи. Видимо, сбой системы безопасности перевёл все работающие терминалы в режим открытой конференции. Он хрипел и дребезжал, не справляясь с перегрузкой. Голоса звучали искажённо, будто доносясь из-под толщи воды, обрывались на полуслове, тонули в помехах. Кто-то безумно стучал по стеклу изнутри, и этот приглушённый, но яростный стук эхом отзывался в других каналах связи.

Дин инстинктивно отпрянул от стекла, словно эта звуковая буря могла разбить его. Его первоначальный шок сменился леденящим ужасом, он не был один — их были десятки, сотни, и все они заживо погребены в этих металлических гробах, просыпаясь в одном кошмаре.

— Успокойтесь! — прохрипел мужской, зрелый голос, прорезавшись сквозь гам. — Все, успокойтесь! Криками делу не поможешь!

— Молчи! Молчи, ублюдок! — верещал другой, срываясь на фальцет. — Я хочу отсюда выбраться!

— Система! Голосовой интерфейс! Откликнись! — пыталась говорить женщина, её голос дрожал, но в нем слышалась попытка сохранить самообладание.

Дин понял, что слышит других «первых», тех, кто, как и он, очнулся чуть раньше и пытался хоть как-то осмыслить ситуацию. Они были такими же узниками, но их разум уже прошёл стадию первоначальной паники и пытался найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Он почувствовал странное, болезненное родство с этими невидимыми людьми — они были его сокамерниками в этом гигантском склепе.

И тогда, сквозь этот адский шум, в его сознании вспыхнула единственная, яростная, всепоглощающая мысль: Сара, Лила.

Его глаза снова прильнули к стеклу, но теперь он смотрел не на разрушенный мир, а вглубь зала, пытаясь проникнуть взглядом сквозь полумрак и груды обломков, чтобы найти их капсулы. Номера? Они должны были быть рядом! Камера 73… Значит, 72 и 74? Или нумерация шла по кругу, по ярусам? Его мозг, ещё заторможенный криосном, лихорадочно работал, выискивая в памяти малейшую деталь того дня. Он вспомнил огромный экран в приёмном зале, где мелькали схемы размещения. Сектора располагались по окружности: A — администрация и учёные; B и C — инженерный и технический; D, E, F — разные категории гражданского персонала; G — бытовой и вспомогательный, и, наконец, L — педиатрический и семейный. Семейные группы из сектора G, имевшие детей, часто размещались в смежном секторе L на том же «радиусе», чтобы быть ближе.

Он отчаянно вслушивался в хор голосов, вылавливая знакомые тембры. Каждый женский крик заставлял его сердце замирать, а каждый детский плач — а их было несколько, и они разрывали душу — заставлял сжиматься всё внутри. Лила, это ты?

— Сара! — вдруг крикнул он сам, его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в замкнутом пространстве капсулы. — Сара, ты здесь? Лила! Отзовитесь!

Он замолчал, затаив дыхание, вслушиваясь в эфир. В ответ ему пришла лишь какофония чужих голосов.

— Заряд падает! У меня было 65%, теперь 63! Что происходит? — кричал кто-то.

— Здесь темно, я ничего не вижу, только трещины на стекле.

— Кто-нибудь, взломайте систему! Должен быть аварийный протокол!

— Я в секторе E! У нас тут потолок обрушился! Капсулы под завалом! — это был новый, леденящий душу голос, сообщавший о масштабе катастрофы.

Его крик утонул, не вызвав ни отклика, ни эха. Отчаяние снова накатило, теперь ещё более горькое и цепкое. Они могли быть в одном из этих тёмных, молчащих цилиндров или под завалом, или их капсулы были среди тех, что он разглядел теперь получше — с разбитыми стёклами, внутрь которых набилась серая пыль и мусор.

Он заставил себя оторвать взгляд от хаоса и снова изучить то, что было прямо перед ним, — его личный кусок апокалипсиса.

Пейзаж за стеклом был тщательно проработанным адом, а ветер, которого он сначала не чувствовал, всё же был слабым, едва ощутимым, но он шевелил клочья ядовитого тумана, плывущего между обломками. Дин увидел, как с острия свисающей арматуры медленно капала чёрная, маслянистая жидкость, оставляя на пыли уродливые пятна. Вдалеке, там, где когда-то была стена, зиял провал, открывавший вид на «улицу». Там стояли остовы древних зданий, похожие на обглоданные скелеты гигантских существ: ни деревца, ни травинки — только камень, металл и вездесущая серая пыль, как пепел от сожжённой цивилизации.

А внутри зала его взгляд скользил по другим капсулам. Это было душераздирающее зрелище. Некоторые, ближайшие, он мог рассмотреть детально: в одной, метрах в десяти от него, билась тень — человек в комбинезоне с искажённым ужасом лицом с силой толкал стекло изнутри. Индикатор на его капсуле мигал красным: «ЗАРЯД: 11%». В другой капсуле, перекошенной под грузом упавшей балки, не было никакого движения, и её дисплей был тёмным. Третья была полностью раздавлена, и из-под обломков торчала лишь часть механизма, похожая на сломанную конечность робота.

Он был частью этого гигантского кладбища технологий, этого памятника тщетной надежде человечества пережить собственную гибель. Сектор G, капсула 73 — всего лишь координата в рухнувшей базе данных.

— Слушайте все! — снова прозвучал в динамике тот же зрелый, пытающийся владеть собой голос. — Меня зовут Арни, я инженер-криотехник. Я был в команде, обслуживающей сектора от D до G. У меня есть доступ к внутренней диагностике. Попытайтесь найти на панели управления вкладку «СЕТЕВОЙ ЛОГ» или «СОСЕДИ» — там может быть информация о состоянии соседних камер! Это локальный кэш, он может работать даже при обрыве связи с центром!

Эта попытка внести порядок, найти решение, стала лучом в кромешной тьме. Крики на мгновение поутихли, люди слушали.

Дин тут же уставился на свой дисплей. Он пролистал меню, его пальцы дрожали. Большинство функций были заблокированы или не отвечали, но в разделе «СЕТЬ» он нашёл то, что искал — длинный, бегущий список:

«КАМЕРА G-71: ОБРЫВ СВЯЗИ. СТАТУС:???

КАМЕРА G-72: СБОЙ ДАТЧИКОВ. ЗАРЯД: 4%.

КАМЕРА G-73 (ВЫ): АКТИВНА. ЗАРЯД: 77%.

КАМЕРА G-74: ОБРЫВ СВЯЗИ. СТАТУС:???

КАМЕРА G-75: КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ. ЗАРЯД: 1%».

Его сердце упало. Камера G-74, та, что должна была быть рядом, оборвала связь. Что это значило? Смерть? Или просто повреждение проводов, как у него? А G-71… Он вспомнил. Сара первоначально была записана на G-71. Но в последний момент, из-за Лилы, их как семью с ребёнком могли перераспределить в смежный сектор L. Система, повреждённая, выдавала данные с опозданием и пробелами:

СМЕЖНЫЙ СЕКТОР L (ДАННЫЕ НЕ ПОЛНОСТЬЮ СИНХРОНИЗИРОВАНЫ):

КАМЕРА L-18: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ.

КАМЕРА L-19: СТАТУС: СТАБИЛЕН. ЗАРЯД: 41%.

КАМЕРА L-20: ОБРЫВ СВЯЗИ.

Строка «L-18: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ» была похожа на десятки других пустых мест в цифровом некрологе, она не привлекла его внимания — он выискивал зелёный статус «СТАБИЛЕН» и нашёл его только у L-19.

— Я нашел список! — крикнул он, его голос прозвучал громче и увереннее. — Нужно сверять номера! Искать близкие!

Его поддержали ещё несколько голосов, выкрикивая номера своих камер и статусы соседних. На несколько минут эфир превратился в подобие координационного центра потерпевших крушение. Это был слабый, почти призрачный строй в океане безумия, но он был.

И в этот момент, пока Дин вглядывался в список, надеясь найти хоть один знакомый номер из их с Сарой секции, из динамика донёсся новый звук — не крик, а медленное, влажное, утробное шипение. Оно шло из канала, где только что слышался частый, панический стук.

— Что это? — прошептал чей-то испуганный голос. — В моей камере, что-то щёлкнуло. Система пищит: «УТЕЧКА ХЛАДАГЕНТА».

Шипение усиливалось, становясь всё громче. Наливаясь ужасающим смыслом, оно было знакомым, слишком знакомым — это был звук аварийной разгерметизации.

— НЕТ! — закричал тот же голос, но теперь в нем был чистый, животный ужас. — НЕТ, ЗАКРОЙТЕ! ЗАКРОЙТЕ ЭТ…

Голос оборвался резко, и шипение прекратилось. В эфире наступила мёртвая тишина, а затем раздался короткий, сдавленный кашель, перешедший в булькающий, захлёбывающийся звук, а потом — ничего. Тишину нарушил лишь одинокий, автоматический голос системы, произнёсший в общий эфир: «КАМЕРА D-42. СБОЙ КРИОСИСТЕМЫ. ОБЪЕКТ МЕРТВ».

В динамике воцарилась тишина — та самая, давящая тишина, что была вначале, но теперь она была страшнее в тысячу раз. Она была наполнена только что произошедшей смертью.

Паника, которую с таким трудом удалось немного усмирить, вырвалась на свободу с новой, чудовищной силой. Крики возобновились, но теперь в них был не просто страх, а предсмертная агония. Все поняли: это была не просто поломка, это была ловушка, и она начала закрываться. И она закрывалась не по прихоти, а по безжалостной логике отказов: сначала внешняя сеть, потом локальныя, теперь — отдельные капсулы. Слой за слоем.

Дин сидел, окаменев, уставившись в темноту, откуда донесся тот последний, булькающий звук. Его руки сжались в кулаки. Он не нашёл ни Сару, ни Лилу. Он был жив, но хор бездны только что пропел свою первую отходную.

На его дисплее цифра прогнозируемого времени изменилась: «13 ДНЕЙ, 22 ЧАСА, 15 МИНУТ». Отсчёт шёл быстрее, чем предполагала система.

Ад только начинался.

ГЛАВА 3. ЦЕНА ВОЗДУХА

Тишина, последовавшая за смертью в камере D-42, продержалась ровно три секунды, а потом ад вырвался на волю с такой силой, что, казалось, вот-вот взорвутся хрипящие динамики.

— Он умер! Он умер! Мы все умрём здесь! — визжала женщина, её голос был пронзительным, как стекло.

— Выпустите меня! Я всё сделаю! Я всё отдам! — рыдал кто-то другой.

— Батарея! Моя батарея на исходе! — это был уже новый, леденящий душу мотив паники.

Словно в подтверждение этих слов, где-то в дальнем конце зала мерцающий красный огонёк на одной из капсул погас, погрузив её в окончательную, вечную тьму. Крики из этого сегмента сети оборвались не резко, а словно кто-то убавил громкость, пока она не достигла нуля. Спустя секунду в эфире прозвучало автоматическое: «КАМЕРА G-18. ОБРЫВ ПИТАНИЯ. ОБЪЕКТ МЕРТВ». Система методично вела свой мёртвый учёт.

Дин невольно сглотнул ком в горле. Его взгляд прилип к индикатору уровня заряда его собственной капсулы — 77% пока. Но что это значило? Четырнадцать дней? Меньше? Он представил, как этот процент будет медленно, неумолимо ползти вниз, пока не сравняется с нулём, и тогда его капсула станет таким же металлическим гробом. А рядом на дисплее тикали часы его личного ада: «13 ДНЕЙ, 21 ЧАС, 48 МИНУТ». Время, купленное в кредит у разрушения.

Именно в этот момент они все увидели «Цену выхода».

Это была капсула под номером G-112, если верить выкрикам из эфира. Её обитательница, женщина по имени Елена, не выдержала ожидания, её паника пересилила инстинкт самосохранения. После очередного отчаянного крика «Я не могу больше здесь находиться!» раздался резкий, механический щелчок аварийного открытия.

Герметичный клапан с шипением отошёл в сторону. Дин, затаив дыхание, впился взглядом в ту точку зала, откуда донёсся звук. Он увидел, как стеклянный купол медленно поднялся. На секунду воцарилась тишина, полная надежды и ужаса — все ждали.

Сначала Елена просто лежала, делая первый нерешительный вдох. Потом она резко села и откашлялась сухим, лающим кашлем. Её фигура, силуэт на мрачном фоне, казалась символом освобождения.

— Я снаружи, — её голос, усиленный микрофоном капсулы, прозвучал слабо, но слышно. — Воздух странный, он пахнет гарью и чем-то кислым.

Она попыталась встать прямо. Её движения были скованными и неуверенными. Сделав шаг, опираясь на поручень капсулы, она оказалась на запылённом полу, и в этот момент началось.

Сначала она просто закашляла сильнее, потом её тело согнулось в судороге. Кашель стал влажным, хлюпающим. Она схватилась за горло, издавая ужасные, хриплые звуки.

— Горит, — просипела она в микрофон, и её голос был уже почти нечеловеческим. — Всё горит изнутри.

Она упала на колени, её тело билось в конвульсиях. Её кожа, освещённая аварийным светом её же капсулы, начала покрываться красными, воспалёнными пятнами, которые на глазах темнели, превращаясь в волдыри. Она не могла дышать, она задыхалась, её лёгкие наполнялись жидкостью, отравленные коктейлем из синильной кислоты, фосгена и радиоактивной пыли, осевшей за долгие годы. Это был не просто яд — это был дистиллят долгой, тотальной войны, концентрированная смерть, ждавшая своего часа. Её предсмертные хрипы, усиленные микрофоном, были самым душераздирающим звуком, который Дин когда-либо слышал. Через несколько мучительных минут она затихла, обмякшее тело поглотила серая пыль пола. На её капсуле дисплей сменил статус на «ОБЪЕКТ МЕРТВ», а затем и сам погас, отключившись от сети навсегда.

В эфире стояла гробовая тишина. Даже самые истеричные замолчали, парализованные услышанным. Предупреждение на дисплее «ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ» больше не было просто словами — оно стало плотью и кровью, оно стало трупом Елены из камеры 112. Смерть снаружи была не мгновенной и чистой, как удар тока, — это был медленный, осознанный расплав живого существа изнутри.

Затем последовала новая волна ужаса, но теперь тихая и обречённая. Люди поняли: капсула — это и тюрьма, и единственное убежище. Выйти — мгновенная смерть, остаться — медленная смерть от истощения систем. Третий путь, казалось, отсутствовал.

— Моя батарея на 12%, — тихо, почти буднично произнёс чей-то молодой голос. — Что будет, когда она сядет?

— У меня треснуло стекло, — сообщил другой. — Маленькая трещина, но я чувствую запах сквозняка.

Их не слышали, эфир снова заполнился хаосом, но теперь это был хаос отчаяния, лишённый даже надежды на спасение. Это был стон обречённых.

И вот, сквозь этот нарастающий гул, пробился тот самый хриплый, уставший голос, который они уже слышали раньше — голос Арни.

— Послушайте, — его голос был тихим, но в нём была странная, властная нота. — Послушайте меня все.

Его не услышали. Крики продолжались, перерастая в вой.

— ЗАТКНИТЕСЬ! — неожиданно рявкнул Арни, и в его голосе прорвалась такая грубая, отчаянная сила, что динамики на мгновение захлебнулись. — Заткнитесь все, чёрт возьми! Хотите умирать как стадо перепуганных овец? Или хотите понять, что, чёрт побери, происходит?! Каждая ваша истерика сжигает драгоценные минуты заряда!

Он почти кричал, но это был не крик паники, а крик человека, дошедшего до края.

И чудо произошло, крики стали стихать: сначала неохотно, потом всё быстрее. Люди, измотанные до предела, цеплялись за любой признак порядка, за любой голос, который звучал так, будто у него есть план — пусть даже плохой, но план.

Наступила напряжённая, звенящая, хрупкая тишина, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание десятков людей.

— Спасибо, — Арни выдохнул, и его голос снова стал хриплым и усталым. — Я не знаю, есть ли у нас шанс, но я знаю, как мы здесь оказались и почему всё пошло наперекосяк. Может, это ничего не изменит, а может, понимание — это единственное, что у нас осталось.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Дин придвинулся ближе к стеклу, словно это могло помочь ему лучше слышать. Все в гигантском склепе замерли, затаив дыхание. Даже тиканье обратного отсчёта на дисплее казалось теперь громким. 13 дней, 21 час, 11 минут.

— Меня зовут Арни Фрост, — начал он. — Я был старшим инженером проекта «Ковчег», и то, что они вам сказали, — всё это было ложь с самого начала. Мы не пассажиры «Ковчега», мы — его балласт, и наш корабль уже затонул.

ГЛАВА 4. ИСПОВЕДЬ ИНЖЕНЕРА

Тишина, наступившая после слов Арни, была звенящей, хрупкой и невероятно громкой. Она давила на уши, привыкшие к хаосу, но теперь в этой тишине была сосредоточена вся оставшаяся воля сотен людей, запертых в саркофагах. Они цеплялись за голос Арни, как тонущие за соломинку — он был их единственной нитью к пониманию, к смыслу в этом бессмысленном аду.

Дин прильнул к холодному стеклу, его дыхание затуманивало прозрачную поверхность. Он чувствовал, как пересохшее горло сжалось в нервном комке. «Ковчег» — это слово когда-то вселяло надежду, теперь оно звучало как приговор.

Голос Арни в динамике снова зазвучал, но теперь в нём не было прежней хриплой силы. Он был усталым, надломленным, полным горького сарказма и неподдельной боли.

— «Ковчег», — повторил он, растягивая слово, словно пробуя на вкус его истинную горечь. — Красивое название, не правда ли? Символизирует спасение, новое начало. Они вдалбливали это нам в головы годами. Мы — инженеры, техники, монтажники — были самыми ярыми приверженцами, последователями, верующими этого культа. Мы верили, что строим спасение для человечества.

Он тяжело вздохнул, и в эфире пронёсся шум статики.

— А на самом деле мы строили себе могилу или лабораторию? Да, пожалуй, «лаборатория» — более точное слово.

— Что ты несёшь? — раздался чей-то срывающийся голос, но его тут же зашикали десятки других.

— Я несу правду, — голос Арни, искажённый статикой встроенного динамика, звучал как шёпот из могилы. — Представьте на секунду, что всё, что нам обещали, — чистая правда, что мы — избранные, семена новой эры. Так ответьте мне, где они? Где избранные? За стеклом ваших криокапсул вы видите не лаборатории гениев, не галереи титанов духа, вы видите такие же капсулы, как ваша, а в них — отражение самих себя: солдат, фермеров, механиков, — людей-функций. Нас погрузили в сон не для пробуждения в раю, нас законсервировали, как расходный материал — как дешёвые, надёжные и взаимозаменяемые детали на будущий день «Х». Пока настоящие пассажиры настоящих Ковчегов — те, кто проектировал этот мир и его конец, — летят к своим мирам, мы всего лишь резервный план «Б», или, если честно, план «Ц».

В его словах была жуткая, неопровержимая логика. Дин оглядел своё скромное, функциональное убежище, потом снова посмотрел на ряды таких же капсул. Он был архитектором, проектировавшим здания, а не спасавшим человечество. Его жена, Сара, была учительницей. Его дочь — просто ребёнком. Они не были ценным генетическим материалом для будущего, они были расходным материалом.

— Над нами должен был быть проведён эксперимент, — голос Арни стал тише, но от этого каждое слово било ещё больнее. — Долгосрочное изучение поведения человеческой психики в условиях изоляции, искусственно продлённого анабиоза, ограниченных ресурсов, проверка новых систем регенерации и криогеники. Мы были подопытными крысами. Нас должны были разбудить через пятьдесят лет для первого осмотра, потом снова усыпить. Циклы должны были повторяться столетиями. Данные, собранные с наших капсул, должны были стекаться в центральный процессор и служить для отладки технологий для тех, кто находится в настоящих убежищах.

В эфире повисло гнетущее молчание. Оно было страшнее любых криков. Это было молчание осознания того, что твоя жизнь, твои надежды, твои страдания — всего лишь строка в чьём-то отчёте.

— Но почему? — тихо, почти шёпотом, спросила какая-то женщина. — Зачем это всё?

— Потому что мы дешёвые, — безжалостно продолжил Арни. — И мы заменяемы. Отработка технологий на нас была в тысячу раз дешевле, чем рисковать жизнью «ценных» специалистов. А ещё потому что мы верили: нам сказали, что мы — соль земли, костяк нового мира, его строители, и мы, дураки, поверили. Я сам лично проверял герметичность ваших капсул, друзья. Я лично калибровал датчики, которые должны были следить за вашим сном. Я был одним из тех, кто запечатывал вас в эти банки.

В его голосе послышались слёзы, но он с силой сглотнул их.

— И знаете, что самое ужасное? Я не просто верил, я уговорил на это свою жену, Элис.

При этом имени его голос дрогнул, став беззащитным и нежным.

— Она была на четвёртом месяце, когда пришёл приказ об активации протокола «Новый рассвет». Мы могли отказаться, у нас был шанс, но я убедил её. Я говорил о безопасном будущем для нашего ребёнка, о мире, где он проснётся и не будет ни войн, ни страха. Я сказал, что наши капсулы будут рядом, что мы проснёмся вместе. Она согласилась ради меня, ради нашего сына.

Дин сжал кулаки. Его собственная боль, его поиски Сары и Лилы, отозвались в нём новой, острой волной. Арни был одним из них, он так же искал свою семью в этом кошмаре.

— Она здесь, — прошептал Арни. — Где-то здесь её капсула E-22, я помню номер E-22. Я проверял её систему за час до погружения в сон, всё было идеально. — Он замолчал, и в тишине был слышен его прерывистый, тяжёлый вздох. — А теперь я здесь, а она — бог знает где, и я не знаю, жива ли она и жив ли мой нерождённый сын.

Эта исповедь, полная личной трагедии, сделала рассказ Арни не просто разоблачением, а сделала его человечным. Он был не безликим голосом из динамика, он был мужем, отцом, преданным и обманутым человеком, который сам стал жертвой своего творения.

— Так что же случилось? — спросил Дин, его собственный голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. — Почему всё рухнуло? Почему мы проснулись раньше времени?

— Война, — коротко и мрачно ответил Арни. — Она пришла раньше, чем ожидалось. Системы «Ковчега» не были полностью заряжены и переведены в автономный режим. Мы работали в авральном порядке, когда начались первые взрывы. Ударная волна, я думаю, это была ударная волна от близкого разрыва, повредила структурную целостность комплекса и, что важнее, главный энергораспределительный узел. Резервные системы должны были сработать, но урон был слишком велик. Кабели, которые вы видите, должны были питаться от геотермального источника, но магистральные линии были перебиты. Мы существуем на остатках энергии в локальных аккумуляторных блоках, и они иссякают.

Он снова сделал паузу, давая им осознать это.

— Но есть же способ что-то сделать? — в голосе молодого парня слышалась отчаянная надежда. — Ты же инженер!

— Способ есть, — медленно произнёс Арни. — Но он не для слабонервных и он неравномерный.

Слова повисли в воздухе, наполненные новым, тревожным смыслом.

— Энергию можно перенаправить, — продолжил Арни, тщательно подбирая слова. — Но на нашу сеть это почти не повлияет. После герметизации в сети «Ковчега» оставались активны лишь два терминала, способных влиять на ядро системы без физического доступа: мой — для мониторинга, и экстренный пост WD-1 у главного шлюза. WD-1, судя по всему, мёртв. Мой доступ вшит в архитектуру безопасности. Есть ещё один человек — начальник отдела интеграции «Ковчега», Гарри. Он может хозяйничать в операционной системе, но из его криокапсулы нет ни звука, так что краеугольные камни лишь у меня, пока я жив и система дышит.

Голос его стал призрачным, полным какого-то странного ужаса.

— Система капсул спроектирована так, что в случае критического сбоя в одном сегменте, его заряд можно вручную перебросить на соседний, более стабильный. Приоритетом были капсулы с ценным грузом, но в нашем случае, — он усмехнулся, — ценный груз — это все мы.

— Как?! Скажи нам как! — послышались голоса.

— Для этого нужно вскрыть сервисную панель у основания капсулы, — объяснил Арни. — Снаружи там находится ручной коммутатор. Повернув его, можно в обход автоматики соединить силовые линии двух капсул: заряд с одной будет медленно перетекать на другую, продлевая её жизнь. Но, — он снова сделал драматическую паузу, — это убийственно. Выход на ружу — это акт жертвоприношения: один умирает, чтобы другой прожил ещё несколько часов, может, дней.

Ледяное молчание встретило эти слова. Они только что стали свидетелями мгновенной смерти за пределами капсулы, теперь им предлагали осознанно выбрать мучительную смерть, чтобы подарить кому-то призрачный шанс.

— И сделать это можно только снаружи? — уточнил Дин, чувствуя, как у него холодеет внутри.

— Только снаружи, — подтвердил Арни. — Система заблокирована на программном уровне, чтобы никто изнутри не мог совершить саботаж или допустить ошибку. Кто-то должен выйти и принести себя в жертву, чтобы перенаправить энергию.

Вот она, истинная цена их положения. Они не просто ждали смерти. Они сидели в клетках, держа в руках ключ, который можно было повернуть, только пожертвовав собой, и этот ключ открывал не свободу, а лишь отсрочку для кого-то другого.

— Боже правый, — кто-то тихо простонал.

— Я знаю, — голос Арни снова стал жёстким, практичным. — Это ужасный выбор, возможно, бесчеловечный, но это единственный механический шанс, который у нас есть. Если мы сможем координировать действия, если найдём добровольцев, мы сможем поддерживать ключевые капсулы живыми дольше, выиграть время. Для чего? Я не знаю, может, для чуда.

Он выдохнул, и казалось, что из динамика доносится весь его выдох.

— Я сказал вам всё, что знал. Теперь вы понимаете, в какой игре мы участвуем и какие в ней правила. Простите меня, простите нас всех, кто был слеп.

На этом его рассказ закончился. В эфире повисла тяжёлая, многозначительная тишина, полная осознания всей глубины их трагедии. Люди переваривали услышанное: предательство, эксперимент, жертву и тот леденящий душу выбор, который теперь стоял перед ними.

И вдруг, сквозь эту тишину, пробился новый голос — слабый, дрожащий, но чистый и такой желанный.

— Арни? — произнёс женский голос. — Это ты?

Голос был полон слёз и надежды.

Арни на другом конце связи замер. Слышно было, как он резко, с судорожным всхлипом вдохнул воздух.

— Элис? — его собственный голос сорвался в шёпот, полный неверия и страха. — Элис, это ты? Моя девочка?

— Это я, Арни, — голос женщины, Элис, окреп, в нём послышалась улыбка сквозь слезы. — Я здесь. Я слышала тебя, я слышала всё.

— E-22, — прошептал Арни. — Ты в порядке? Показатели? Ребёнок?

— Пока всё стабильно, — ответила Элис. — Батарея на 34%, но я тебя слышала, я не одна.

В этот момент, в самом сердце гигантской гробницы, среди отчаяния и раскрытых ужасающих тайн, вспыхнул крошечный, но невероятно яркий огонёк надежды, воссоединения и любви, которая сумела найти дорогу сквозь хаос и предательство.

Дин наблюдал за этим диалогом, и в его собственном сердце, сжатом холодным страхом, что-то дрогнуло. Если они смогли найти друг друга, значит, может быть, и у него ещё есть шанс.

ГЛАВА 5. ЗЕРКАЛО ДЛЯ ОБРЕЧЁННЫХ

ИСПОВЕДЬ ОБРЕЧЁННОГО

Тишина, последовавшая за трогательным воссоединением Арни и Элис, была хрупкой и наполненной новым смыслом. Она была не просто отсутствием звука, а пространством, где бушевали противоречивые эмоции: горькое осознание предательства «Проекта Ковчег» и крошечный, но яркий росток надежды, проросший сквозь толщу лжи. Эта надежда была заразительной.

Сердце Дина бешено колотилось, подступая к горлу. Если Арни смог найти Элис в этом электронном хаосе, значит, система связи, хоть и повреждённая, всё ещё работала. Значит, был шанс.

— Сара! Лила! — его голос, сорвавшийся на полуслове, прозвучал громче, чем он планировал, нарушая затишье. — Меня зовут Дин! Я ищу свою жену и дочь! Сара Рейнольдс! Лила Рейнольдс! Их капсулы должны быть в секторе G, рядом с 73-й! Отзовитесь, пожалуйста!

Он замолчал, впитывая тишину, выискивая в ней знакомый тембр, но вместо ответа из динамика донёсся другой голос — тихий, спокойный и от этого леденяще-безнадёжный.

— Ищете семью? — голос принадлежал тому самому парню, что несколько минут назад сообщил о 12% заряда. Теперь он звучал с какой-то потусторонней, почти отрешённой ясностью. — Это мило, пока вы все тут искали друг друга и слушали сказки о ковчегах, мой заряд упал до семи, а теперь уже до шести.

Он произнёс это так буднично, будто сообщал прогноз погоды. В эфире воцарилась напряжённая тишина. Все понимали, что сейчас станут свидетелями чьей-то смерти в прямом эфире, и это знание парализовало.

— Меня зовут Бил, — продолжил он, и в его голосе вдруг прорвалась горькая, едкая усмешка. — Бил Ковач, мне 37 лет, и знаете, что самое смешное? Я, наверное, единственный здесь, кто оказался в этой жестяной банке не по глупой вере в светлое будущее, а по совершенно меркантильным соображениям: мне пообещали сделку.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами. Было слышно, как его дыхание стало чуть более прерывистым.

— Пять лет назад меня посадили за вооружённое ограбление. Невиновен, кстати, но это уже не важно. Важно то, что ко мне пришли с предложением, от которого нельзя было отказаться. «Участвуй в проекте „Ковчег“ в качестве испытуемого, и по его завершении получишь полное помилование и чистую биографию». — Бил снова горько усмехнулся. — Я поверил этим ублюдкам, думал, отслужу свой срок во сне, проснусь героем, спасителем человечества и начну жизнь с чистого листа. А проснулся здесь, в аду, и теперь я понимаю, что «завершением проекта» для них была вовсе не наша успешная адаптация в новом мире, а наша смерть. Данные собраны, эксперимент окончен, помещение подлежит утилизации.

Его слова, такие циничные и лишённые иллюзий, падали в тишину, как камни. Они были логичным, пусть и ужасающим, продолжением рассказа Арни. Если «Ковчег» был лабораторией, то такие, как Бил, были идеальными подопытными — отчаявшимися, социально незначимыми, за чью жизнь никто не будет переживать.

— Так что не ищите виноватых среди себя, — голос Била стал слабеть, но приобрёл какую-то странную, прощальную мудрость. — Виноваты те, кто наверху, те, кто смотрел на нас как на мусор, и знаете что? Они ошиблись: мы не мусор, мы люди, а люди, когда им нечего терять, способны на многое.

В этот момент на его канале связи раздался резкий, пронзительный механический щелчок — тот самый звук, который они все уже слышали и которого боялись больше всего: звук аварийного открытия замков капсулы.

— Что? — проронил Бил, и в его голосе впервые за весь монолог прозвучало удивление. — Нет, я же не… Система, она…

Он не договорил. Послышалось шипение отходящего герметичного клапана и скрежет привода, поднимающего стеклянный купол.

— НЕТ! — закричал Арни. — Бил, не двигайся! Оставайся внутри! Держи дыхание!

Но было поздно: слышны были звуки борьбы, судорожные вздохи, попытки что-то сказать, затем — первый, глубокий и судорожный вдох воздуха извне.

Раздался утробный, разрывающийся кашель. Бил захлёбывался, его лёгкие отказывались принимать отравленную смесь.

— Горит, — просипел он, его голос был уже нечеловеческим, хриплым и пузырящимся. — Всё горит.

Все замерли, ожидая услышать знакомый звук агонии и последний хрип, как это было с Еленой, но его не последовало. Вместо этого послышался тяжёлый, шаркающий звук: что-то упало с металлическим лязгом на пол, потом — приглушённый стон и тихий, сдавленный смех.

— Не так быстро, — прохрипел Бил. Его голос был полон нечеловеческой боли, но в нем также плясали безумие и ярость. — Вы слышали инженера? Один может умереть, чтобы другой жил. Я не хочу умирать один.

Послышался скрежет металла, будто что-то с силой дёрнули.

— Я снаружи, — бормотал Бил, его слова были прерывистыми, плавающими в море собственной агонии. — Если не выживу я, то не выживет никто.

Где-то в системе, в логах капсулы G-112, где умерла Елена, автоматически сменился статус соседней капсулы G-111: «ОБЪЕКТ МЕРТВ». Бил, даже в своей агонии, двигался с целью. И он только начал.

ЯРОСТЬ ОБРЕЧЁННОГО

Шаги тяжёлые, шаркающие, едва слышные сквозь хрип и помехи. Бил двигался, смертельно отравленный: с лёгкими, наполненными кислотой и стеклом, с кожей, покрывающейся волдырями под действием радиации и химикатов. Он всё ещё был на ногах. Воля к жизни, преломлённая через призму безумия и ярости, творила чудо — ужасное и отвратительное.

— Где сервисная панель? — его голос булькал, словно из-под воды. Послышался звук удара по металлу — слабый, но отчётливый. Он был рядом с одной из капсул.

— Нет! Остановите его! — закричала женщина, чей голос, только что полный надежды, теперь был полон чистого, животного ужаса. — Он рядом со мной! Я чувствую вибрацию!

— Бил, остановись! — крикнул Арни, но его голос был бессилен против агонии, превратившейся в одержимость. — Ты не понимаешь! Ты убиваешь людей!

— ВЫ УЖЕ МЕРТВЫ! — проревел Бил, и его крик был похож на звук рвущегося металла. — ВСЕ МЫ МЕРТВЕЦЫ! ПРОСТО КТО-ТО ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ СТРАДАТЬ!

Раздался резкий, грубый звук — скрежет и треск пластмассы. Бил не искал коммутатор. Он просто вскрывал панель, рвал провода, ломал всё, до чего мог дотянуться голыми руками, обугленными и кровоточащими.

Из динамика, рядом с которым он находился, донёсся пронзительный, исступлённый женский визг. Он длился несколько секунд, а затем резко оборвался, сменившись нарастающим механическим писком и гулом аварийной сирены капсулы. Индикаторы на панели управления этой камеры, если бы кто-то мог их видеть, должны были перейти от тревожного жёлтого к роковому красному, а затем погаснуть.

— Камера G-89: обрыв связи, — автоматически, голосом, полным ужаса, прошептал кто-то, сверяясь с системным логом.

Хор голосов, который с таким трудом удалось усмирить, снова вырвался на свободу, но теперь это была не хаос отчаяния, а симфония чистого, неконтролируемого ужаса. Они были заперты с монстром, и один из них принёс смерть извне внутрь их единственного убежища — он был не снаружи, он был среди них.

— Он идёт ко мне! Я слышу его! — завопил другой голос, мужской, срывающийся на истерику.

— Спрячьтесь! Все спрячьтесь! — бессмысленно кричал кто-то, хотя прятаться было негде.

— Вызовите охрану! Кто-нибудь! — это был крик уже полностью оторванного от реальности сознания. — Мой заряд! Он упал с 40% до 2%! Что он сделал?!

Дин сидел, вжавшись в своё кресло, его пальцы впились в мягкий пластик подлокотников. Он слышал тяжёлое, хриплое дыхание Била, которое становилось всё ближе. Шаркающие шаги, прерываемые приступами жестокого, влажного кашля. Он двигался по проходу, методично, как термит, прогрызающий путь сквозь дерево, приближаясь к его сектору.

«Если не выживу я, то не выживет никто».

Эти слова эхом отдавались в сознании Дина. Это была не просто угроза сумасшедшего, это была квинтэссенция их нового мира, мира, где надежда умирала первой, а за ней следовали все остальные.

— Дин, — тихо, как сквозь плотную пелену, донёсся до него голос Арни. — Его капсула была рядом с твоей.

Дин медленно перевёл взгляд на своё запотевшее стекло за ним. В густых сумерках зала он начал различать движение тени — нет, не тени, нечто более плотное, более реальное и оттого в тысячу раз более ужасное.

Это был Бил.

Его фигура была сгорбленной. Он едва передвигал ноги, волоча одну из них. На нём был тот же серый комбинезон, что и на Дине, но теперь он был пропитан чем-то тёмным, местами прожжённым до плоти. Его кожа на лице и руках была красной, воспалённой, покрытой чёрными струпьями и сочащимися язвами. Глаза, широко раскрытые, безумные, сверкали в полумраке лихорадочным блеском. Он был живым трупом, воплощённой агонией, пожираемой изнутри и снаружи.

И он смотрел прямо на капсулу Дина.

Их взгляды встретились сквозь ударопрочное стекло: взгляд Дина — полный леденящего страха, а взгляд Била — полный нечеловеческой боли и бездонной, всепоглощающей ненависти ко всему сущему.

Бил медленно, с трудом поднял руку. Его пальцы были похожи на обугленные ветви. Он постучал костяшками по стеклу, тихий, но отчётливый звук, словно стук в дверь в мир мёртвых.

— Открой, — прохрипел он, и слюна с примесью крови брызнула из его рта на прозрачную поверхность. — Открой и умри как все.

Дин не мог пошевелиться. Его парализовало. Он видел, как Бил, уперевшись своей изуродованной рукой в корпус капсулы, начал шарить другой рукой вдоль её основания, ища сервисную панель, скребя обугленными ногтями по металлу

— Нет, — прошептал Дин, но его голос был беззвучен.

Раздался тот же скрежет, что и раньше. Бил нашёл панель, он рванул её, срывая крепления. Дин услышал, как внутри его капсулы что-то треснуло и зашипело. На дисплее перед ним замигал красный предупреждающий значок: «ЦЕЛОСТНОСТЬ СИСТЕМЫ ПОД УГРОЗОЙ. ОБНАРУЖЕНА ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ДОСТУПА К СЕРВИСНОМУ ПОРТУ. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 13 ДНЕЙ, 19 ЧАСОВ, 03 МИНУТЫ». Система, даже повреждённая, фиксировала атаку и пересчитывала прогноз в сторону уменьшения. Бил засмеялся — это был ужасающий, булькающий смех, полный торжества и боли. Он протянул руку внутрь, к жгутам проводов, к самому сердцу машины, поддерживавшей жизнь Дина.

И в этот самый момент его тело содрогнулось в последней, чудовищной судороге. Его безумие и ярость до последней секунды боролись с неизбежным, но физиология взяла верх: лёгкие окончательно отказали, наполнившись кровью и жидкостью, а сердце, отравленное и перегруженное, остановилось.

Он не просто упал, а словно рассыпался. Его тело, уже почти уничтоженное изнутри, обрушилось на пол у основания капсулы Дина с глухим, мягким стуком. Последний, хриплый выдох вырвался из его груди, и больше не последовало вдоха.

Тишина.

Она была не такой, как прежде. Она была густой, тяжёлой, наполненной отзвуками только что случившегося насилия и видением того, что лежало теперь за стеклом — обезображенный, обугленный труп, символ той участи, что ждала их всех.

Никто не кричал, никто не плакал. Шок был слишком глубоким.

Дин сидел, не двигаясь, уставившись на неподвижное тело Била. Он видел его застывшие, широко открытые глаза, всё ещё полные немого укора миру. Он видел тёмное пятно, растекавшееся под ним по пыльному полу.

И тогда он понял самую страшную правду из всех: ад был не снаружи, он был внутри, и его имя — человеческая природа, доведённая до своего логического предела в условиях безысходности. Бил не был монстром, он был зеркалом, зеркалом, в которое теперь смотрелся каждый из них.

И в этой гробовой тишине, нарушаемой лишь слабым шипением повреждённой системы его капсулы, Дин впервые за всё время подумал не о том, как выжить, а о том, кем ему придётся стать, чтобы это сделать.

ГЛАВА 6. ИСКУПЛЕНИЕ

ЭХО ТИШИНЫ И НОВЫЙ ГОЛОС

Тишина, последовавшая за смертью Била, была самой тяжёлой за всё время их пробуждения. Она не была пустой, она была густой, как смола, и наполненной призраками: призраком Елены, захлебнувшейся ядовитым воздухом; призраком незнакомца из камеры G-89, чья жизнь оборвалась дистанционным щелчком; и теперь — свежим, зримым призраком Била, чьё обугленное тело лежало у капсулы Дина, немым укором и леденящим предупреждением.

Никто не говорил. Что можно было сказать? Слова Арни о перенаправлении энергии из теоретической возможности превратились в кошмарную реальность, осуществлённую руками безумца. Они видели механизм своей потенциальной гибели, и он имел человеческое лицо, искажённое болью и ненавистью.

Дин не отрывал взгляда от тела за стеклом. Его собственное дыхание казалось ему неестественно громким в герметичной тишине капсулы. Он чувствовал слабую вибрацию — последствия взлома сервисной панели. На дисплее мигал значок: «ПОВРЕЖДЕНИЕ КОРПУСА. ЦЕЛОСТНОСТЬ КРИТИЧЕСКАЯ. УТЕЧКА ИНЕРТНОГО ГАЗА (МИНИМАЛЬНАЯ). РЕКОМЕНДУЕТСЯ ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ». Шутка системы. Он не был убит, но был ранен. Его убежище было осквернено. Прогнозируемое время скачком упало до «12 ДНЕЙ, 07 ЧАСОВ». Повреждения ускоряли разряд.

Он видел застывшие глаза Била. В них не было покоя, только застывший ужас и вопрос, на который не было ответа: «Почему я?» — словно спрашивали эти глаза: «Почему мы?».