Бесплатный фрагмент - Цена Человека

Цена Человека

Повесть

Глава первая. Чаепитие

Совсем недавно для нас прозвенел последний звонок, были уже позади выпускные экзамены. Прекрасные летние дни. Время надежд, благородных помыслов, чистых желаний и безграничных планов. Для нас досягаемы все горизонты и достижимы все цели.

В такой вот солнечный беспечный ну и, конечно же, безоблачный для нас день мы, я и трое моих бывших одноклассника, встретились возле школы, чтобы вместе пойти и уже с почти ностальгической тоской «освободиться» от своих учебников. Библиотекарша встретила нас тепло, но тем не менее со всей присущей для неё в этот момент строгостью произнесла:

— Учебники сдаём в чистом виде. Без обложек. И ничего в них не забываем!

Заполучив «автографы» хранительницы книг в своих обходных, мы уже было дело направились к выходу из школы, как путь нам преградила бригада весёлых женщин-маляров в респираторах:

— Не вовремя вы, ребятишки! А вот теперь придётся немного подождать!

От школьных дверей шёл резкий, но приятный запах свежей краски.

— Ничего, ребята, полчаса — и мы закончим! Нагуляетесь ещё!

А мы, собственно, не сильно и расстроились. Внутренне были даже рады тому, что хотя и в силу вынужденных обстоятельств, но ещё ненадолго задержимся в своей любимой школе.

— Ой, смотрите-ка, наш класс открыт! Зайдём?!

— Зайдём, — согласились товарищи.

В классе одиноко сидел наш уже бывший классный руководитель Покровский Пётр Васильевич. Нашему появлению пожилой учитель истории чрезвычайно обрадовался, вскочил со своего места и просто бросился нам навстречу:

— Заходите, мои дорогие! Заходите! Сейчас чаю сообразим!

Мы всё ещё продолжали быть его учениками, но в его обращении с нами произошла перемена: я вместо Саши стал Александром, Женя — Евгением, Коля — Николаем, а Володя — Владимиром.

«Евгений, будь добр — наполни чайник». «Александр, будь любезен — дотянись, достань во-о-он те кружки». «Николай, Владимир, давайте подвинем стол».

Только было мы собрались разлить ароматный напиток по кружкам, как в дверях классного кабинета появилась школьная уборщица баба Нюра. В руках у неё была швабра и ведро воды.

— Та-а-ак! Освобождаем помещение!

— Баба Нюра! Баба Нюра! — взмолились мы. — Ну, посидим немного!

— Анна Прокофьевна, — вступился классный руководитель, — полчасика! Чаю попьём.

— Мне за ваше чаёвничество зарплату не платят. Мне за вымытые полы платят. И задерживаться по вашей милости я не собираюсь. Хотите чай пить — идите в соседний кабинет. Ключ дам.

Ещё до недавнего времени никакого соседнего кабинета у класса Петра Васильевича не было. В этом крыле школы, на первом этаже, был только один его класс. А по соседству с ним было что-то вроде общешкольного чулана, куда складывали всё старое барахло: парты, стулья, карты, плакаты. Но вот в середине учебного года в школьной программе произошло изменение — добавился доселе неизвестный нам предмет со странным на первый взгляд названием ОБЖ. Первым преподавателем данного предмета в школе по стечению обстоятельств стал тёзка историка — тоже Пётр Васильевич. Иванов Пётр Васильевич. Он имел чрезвычайно важный и серьёзный вид. Поговаривали, что он вроде как отставной полковник или даже прокурор.

Первое, что сделал новоявленный Пётр Васильевич, перейдя порог школы, так это заявил, что его предмет самый важный и что для преподавания его ему нужен отдельный класс, где он разместит современный методический материал. Современного методического материала, правда, никто так и не увидел, но кабинет ему всё же дали, отрядив под это дело соседствующий с кабинетом истории чулан и освободив его от всякого ненужного хлама. Так они разместились рядом: историк Пётр Васильевич Покровский и преподаватель ОБЖ Пётр Васильевич Иванов.

Утверждая, что его предмет самый важный, Пётр Васильевич Иванов мотивировал это фразой: «Только основы безопасности жизнедеятельности могут спасти жизнь человека! А если жизни нет, то и ничего нет!» И постоянно приводил пример того, что незадолго до того, как он покинул свою важную службу, не чета преподаванию в школе (он так и говорил), в здании, где он работал, произошёл сильный пожар. Но поскольку он первый заметил пожар и грамотно всех оповестил, никто из людей даже не пострадал!

— Вот вам ключ, — порывшись в широком кармане тёмно-синего спецхалата, сказала баба Нюра, — только, чур, не сорить. За собой убрать.

— Конечно, баба Нюра, конечно!

— Будьте покойны, Анна Прокофьевна.

Четвёрка выпускников школы во главе со своим вчерашним классным руководителем с шумом и под весёлый добрый хохот переместилась в соседний кабинет.

— Ну-с, чаёк, — историк начал разливать свежезаваренный чай.

А когда мы взяли кружки, с досадой произнёс:

— Эх я, старый дурак! Чай взял, сахар взял, масло взял, а хлеб забыл! Вернуться? Анна Прокофьевна заругает.

— Да ладно, не возвращайтесь, хлеб-то уж купим, — произнёс я, нашаривая в карманах монетки. — Сейчас! — распахнул окно, вскочил на подоконник, прикинул момент приземления и спрыгнул почти с двухметровой высоты. — Сейчас!

Направляясь к ближайшему магазину, я заметил стоящего на заднем дворе школы мужчину с небольшим свёртком в руке. Мужчина несколько нервно переминался с ноги на ногу и оглядывался. Мне показалось, что я уже где-то видел этого мужчину. И действительно, я вспомнил, что видел его у входа в школу, когда заходил в неё с кипой учебников в руках. Мужчина, вероятно, либо кого-то ждал, либо намеревался к кому-то зайти. А сейчас он, по всей видимости, оказался таким же заложником ситуации, только наоборот: если мы не смогли выйти из школы через парадные ворота, то он не смог зайти.

Я купил в небольшом, расположенном в полуподвальном помещении магазине хлеб и возвращался обратно. Когда проходил мимо всё ещё стоящего на школьном дворе мужчины, последний окликнул меня:

— Парень!

Я остановился.

— Ты не из кабинета Петра Васильевича сейчас выпрыгнул?

— Да, — честно ответил я.

— А Пётр Васильевич в школе?

— В школе, — снова последовал правдивый ответ.

Больше вопросов от мужчины не последовало, и я направился к распахнутому окну. Подойдя к нему, свистнул, передал хлеб, а затем жестом показал, чтобы мне протянули руку. Схватившись за протянутую мне ладонь, я поднялся, перебирая ногами по выступам в кирпичной кладке стены, запрыгнул в окно и присоединился к чаепитию.

— Ну-с, выпускники, каковы планы жизненного пути? А? — поинтересовался у нас классный руководитель.

Оторвавшись от чая, Женя, к нескрываемому удовольствию Петра Васильевича, сообщил о своём серьёзном намерении ехать в Москву и поступать в Литературный институт.

— Солидно. Солидно, — одобрительно закивал головой школьный учитель.

Единственно, что вызывало у классного руководителя небольшую тревогу, так это то, не боится ли Евгений трудностей, всё-таки жить придётся в чужом городе. На что Женя по-деловому ответил, что он твёрдо решил познать СЛОВО. Его границы и возможности. И войти в мир русской литературы. И не какой-нибудь там страничкой, а целой страницей или даже главой. А некоторые лишения ради этого можно и потерпеть. Главное — поступить.

— Поступишь, поступишь, не сомневаюсь.

Пётр Васильевич действительно не кривил душой, когда говорил об отсутствии у него сомнений в том, что Женя поступит в престижный ВУЗ. Сомнений в том, что Женя поступит, не было вообще ни у кого из его окружения. Он успевал на пять по всем предметам: от русского языка до физкультуры. И кроме отличных познаний, эрудированности и абсолютной грамотности имел ещё атлетичную фигуру и отменную физическую подготовку. Природа не поскупилась, когда создавала этого молодого человека. И фраза о досягаемости любых горизонтов и достижения всех целей в отношении Жени звучала буквально в прямом смысле. Женя, по мнению всех окружающих, мог поступить куда угодно: от военного училища до МГИМО, ему надо было только выбрать, и он выбрал: Литературный институт.

— Александр? — продолжил свои расспросы классный руководитель.

— Я не уникум, как Женя, — начал я с этих слов и тем самым вызвал мощный взрыв хохота среди участников чаепития. — У меня возможность есть в Школу Милиции поступить. Вот я с зимы и тренируюсь, — и я показал несколько энергичных движений руками, имитирующих отжимания.

— Я, если честно, Александр, не очень-то тебя в милиции представляю.

— А я, Пётр Васильевич, тоже, если честно, себя в милиции не представляю.

— Так зачем же ты туда идёшь?

— Ну надо ж куда поступать. А туда — у меня возможность есть. Можно сказать, небольшой блат. А затем, говорят, после её окончания, можно сразу на 3-й курс юрфака поступить. А напрямую я на юрфак, — и я продемонстрировал собравшимся движение трущихся друг о друга пальцев одной руки, мол, «мани, мани», — никак. А там посмотрим.

— Ну а сам-то ты от жизни чего хочешь?

Тут я задумался. Я спокойно жил 17 лет и даже не догадывался, что от жизни можно ещё чего-то хотеть.

— Не знаю.

Теперь продолжение разговора уже обдумывал Пётр Васильевич. Ведь он хоть уже и тянул на бывшего, но всё же был нашим классным руководителем и продолжал считать, что его слова должны прорастать в умах и сердцах учеников.

— Ты знаешь, если чёткой цели нет, то, может быть, ты и прав — иди в востребованность. С такой специальностью и с дипломом юриста работу уж себе найдёшь. Без куска хлеба не останешься.

— С маслом! — сыронизировал, жуя бутерброд, Володя.

— Что?

— Без куска хлеба с маслом, — уточнил Володя и полез в карман за носовым платком, чтобы это самое масло со своих губ вытереть. Но носовой платок «захватил» с собой из кармана ещё одну вещицу. Это была небольшого размера бумажка, которая выпала из кармана и упала на пол. Володя мгновенно поспешил её поднять и спрятал обратно в карман. Однако все присутствующие успели прочитать написанное на бумажке крупными буквами слово «ПОВЕСТКА». Но то ли от неожиданности произошедшего, то ли из вежливости уточняющих вопросов к увиденному никто из нас не задал. За столом возникло напряжение, и, чтобы сразу сбросить его, Пётр Васильевич повернулся к Володе и спросил:

— А ты, Владимир, как свой кусок хлеба с маслом планируешь зарабатывать?

— Я этот… — растерялся Володя оттого, что разговор так резко перешёл на него. — Я этот… в этот техникум, как его… — и попытался рукой показать в сторону расположенного возле школы ССУЗа.

— Строительный? — зачем-то помог ему классный руководитель.

— Да! Он самый! — тут же подхватил Володя.

К Володе у Петра Васильевича дополнительных вопросов не было. Вообще, в последнее время между Володей и компанией молодых ребят, да и всей школьной обстановкой, появилась не то чтобы трещина, а возникла какая-то дистанция. Ребята связывали это с тем, что прошлой осенью Володя с матерью (а она воспитывала его одна) переехали из центра города, где располагалась школа, в самый конец города. Расселяли последние коммуналки, и Володе с матерью вместо комнаты дали отдельную квартиру в новом строящемся районе на окраине города. И теперь время на дорогу в школу у Володи вместо нескольких минут стало занимать более часа. И сейчас, вместо того чтобы после уроков задержаться в компании одноклассников и просто поболтать, он сразу же бежал на остановку общественного транспорта. По его разговорам стало заметно, что в новом микрорайоне у него появилась и новая компания.

— Остался Николай, — подытожил учитель истории.

— А я что? Мне выбирать не пришлось, я в списках машфака.

— Как в списках машфака?! — удивились мы. — Ещё приём не начался!

— Ну вы же знаете, — стеснительно пояснил Коля, — у меня батя главный инженер на заводе. У них там весь машфак практику проходит. У бати на кафедрах одни кореша. Мне сказали, можешь на экзамены даже не приходить. Как-то так.

Да, действительно весь город знал отца Николая, главного инженера крупнейшего в городе завода со звучной украинской фамилией Хабуряк.

— А… если, Николай, попытаться сделать выбор самому?

Но выслушать объяснение Коли собравшимся не пришлось.

— Пётр Васильевич! — раздался мужской голос с улицы. — Пётр Васильевич! — позвали учителя из-под распахнутого окна.

За столом стало тихо. Мы поставили на стол кружки и обратили свои напряжённые взоры в сторону окна.

— Да? — робко сказал пожилой учитель и нетвёрдыми шагами направился к окну.

— Пётр Васильевич!

— Да, — так же робко произнёс учитель, уже высовываясь из окна.

В этот момент мужчина, который стоял под окном, словно баскетболист, который пытается забросить мяч в кольцо в прыжке сверху, подпрыгнул и опустил на подоконник перед Петром Васильевичем прямоугольного со всех сторон вида свёрток в чёрном непрозрачном пакете.

— Я больше вам ничего не должен! — крикнул мужчина и быстрыми шагами начал удалятся от окна.

— Моло… моло… Молодой человек! — попытался остановить его учитель. — Молодой человек!

— Я вам больше ничего не должен!!! — крикнул мужчина, покидая школьный двор.

— Молодой человек! — Но мужчина, уже скрывшийся из виду, Петра Васильевича больше не слышал.

— Мальчики! Что же это происходит?! Кто мне что должен!? Что за нелепица?! Какие долги?! Женя, Саша! Надо его догнать! Володя, Коля, что происходит?! Какие долги?!

— Пётр Васильевич, — мы подбежали к учителю, — успокойтесь. Не надо так волноваться.

— Но как не волноваться-то ребята! Какие долги?! Что за нелепица?!

— Пётр Васильевич, успокойтесь. Вас, наверное, перепутали. Завтра отдадите пакет обэжэшнику.

— Какие перепутывания, ребят?!

— Вас перепутали, оставьте пакет в кабинете. Завтра или когда он там придёт обэжэшник заберёт.

— А если там… бомба? — попытался пошутить Володя.

— Какая бомба?! Мальчишки! — Пётр Васильевич волновался всё больше и больше и от поднимающегося в нём волнения уже сам был готов поверить в произнесённую Володей ерунду. — Мальчишки, при вас, при вас! При свидетелях! При свидетелях! — Он взял пакет с подоконника, переложил на учительский стол и… открыл его.

— Ф-ф-фь, — присвистнул Володя и почему-то машинально прикрыл окно.

— Офигеть, — мы склонились над открытым свёртком. — На квартиру хватит.

— Не-а. На квартиру нет. Но на машину точно.

Внутри раскрытого пакета лежало несколько пачек крупных денежных купюр.

— Какая машина?!! — закричал Пётр Васильевич. — Вы что?! — Затем он, словно пытаясь схватиться за невидимую опору, начал падать назад. Несколько раз судорожно схватил губами воздух, схватился за грудь и… рухнул на пол. Его губы посинели, и несколько раз самопроизвольно дёрнулась нога…

Первым очнулся Женя. Он рванулся к двери, на бегу ударом ноги открыл её и понёсся по коридору к единственному месту в школе, где был телефон — к учительской. Через мгновение следом за ним уже неслись мы. Мы бежали по коридору, не замечая на своём пути вёдра и банки с краской, малярные кисти и стремянки, разнося их в разные стороны:

— Скорую!!!

Скорая оправдала своё название и, визжа сиреной, уже через несколько минут влетела на школьный двор.

— Выйти! — скомандовали врачи.

Все находившиеся в школе собрались у двери в класс ОБЖ. Оттуда доносилось:

— Пульс? Нет! Готовим адреналин! Колем! Пульс?! Нет! Приготовить дефибриллятор!

Послышался звук рвущейся на груди учителя рубахи.

— Приготовиться! Разряд!!! Пульс? Нет! Приготовиться! Разряд!!! Пульс? Нет…

Собрав медикаменты и свои специальные медицинские приборы, кардиобригада не спеша направилась к реанимобилю. Подъехавшие санитары, покрыв тело простыней, вынесли его из школы.

Четверо парней в абсолютной тишине стояли в классе, где ещё несколько минут назад кипело шумное дружеское чаепитие. Всё те же чашки на столе, тот же дымящийся чайник, та же сахарница, те же бутерброды. Но… открыто ранее прикрытое окно. И… пропали деньги.

— Врачи, суки, забрали, — сделал вывод Володя.

— Больше некому, — согласились с ним мы.

— Что делать будем? Что скажем?

— Кому скажем?

— Кто спросит.

— А кто спросит? Ничего не видели, ничего не знаем. Так и на своём надо стоять, — высказался Володя.

— Нас же крайними и сделают, — согласился Колька.

— Затаскают.

— А Сашке вон в школу милиции поступать.

— Не было никаких денег, и всё. И мужика не было. Никого не видели.

— Блин, ОН меня видел.

— Кто он?

— Мужик этот, когда я за хлебом ходил.

— Ну и что. Мало ли, ты залез в класс через окно, а потом взял и вышел через дверь. Он-то нас с улицы не видел, когда деньги совал.

— Блин, не говори-ка этого слова даже — деньги. Трясти начинает. Не было.

— Не было.

— Не было.

— Не было. Не видели.

— И в школу вообще больше ни ногой! Не знаем, не видели!

Глава вторая.
На плацу рождается курсант

К концу лета Колян стал студентом машфака уже официально. С радостной новостью вернулся из Москвы Женя: «Поступил». Он на отлично сдал единственный полагающийся ему как золотому медалисту экзамен. И сейчас, по приезду домой, основным, как нам казалось, вопросом, который он решал, был: какие книги взять с собой в столицу в общежитие. От Володи вестей не было, т. к. по окончании школы он вообще перестал появляться в центре города. Когда мы втроём: я, Женя, Коля, собирались у кого-нибудь во дворе, то злополучной темы, связанной со смертью нашего классного руководителя и странным появлением в классе крупной суммы денег и их таинственного исчезновения, старались не касаться. Человеческая память, особенно юношеская, не очень любит хранить в себе нехорошие страницы. Правда, каждому из нас пришлось отмазаться от присутствия на похоронах классного руководителя.

Наступил сентябрь, и пришёл мой черед держать вступительные экзамены. Буквально за день до того, как абитуриентам, мечтающим стать курсантами, суждено было собраться на плацу среднеспециальной школы милиции, из Москвы пришла весть о том, что школа милиции поменяла свой статус, перешла под прямое подчинение Москвы и стала филиалом Московского Юридического Института МВД России. Эту новость сообщило нам (абитуриентам) руководство вновь образованного высшего учебного заведения, выступая на первоначальном ознакомительном сборе. Добавив при этом, что тем, кто поступит, крупно повезло — шли поступать в ССУЗ, а поступят в ВУЗ. А вообще, повезло всем, т. к. в связи с изменением статуса учебного заведения, увеличилась квота набора.

Историю я сдал на четыре, нормативы по физической подготовке на пять. Оставался последний экзамен по русскому языку, где нам предстояло странное, доселе лично мне неизвестное испытание — изложение с элементами сочинения. Данная форма экзамена оказалась незнакомой не только мне, поэтому после обращения экзаменаторов к собравшимся в аудитории абитуриентам: «Есть ли вопросы?» один парень с задней парты поднял руку и спросил: «Что такое элементы сочинения?» Его тут же шумно поддержали остальные.

Экзаменаторы окинули взглядом аудиторию, видимо, прикидывая средний образовательный уровень собравшихся, всё-таки ребята шли поступать в ССУЗ, и сказали:

— Элементы сочинения — это твоё отношение к данному тексту. То есть написать в конце изложения, понравился тебе текст или нет.

— То есть, — уточнил задавший вопрос парень, — если я напишу: «Мне понравилось», это уже будет элемент сочинения?

Экзаменаторы в погонах старшего офицерского состава ещё раз окинули взором абитуриентов и ответили:

— Да. Готовы?

«Собраться! — скомандовал я себе. — Изложение — это гораздо лучше, чем диктант. В предложениях больше трёх слов не писать (это чтобы не ставить запятые). Слова не переносить. Избегать слов с «-н-, -нн-». Т.е. оловянная ложка (если она встретится) должна превратиться в «ложку из олова», стеклянный стакан — в «стакан из стекла». В конце изложения непременно напишу (что бы сейчас ни было в тексте): «Мне очень понравилось, потому что…» Нет. «Мне очень понравилось (точка, чтобы не ставить запятую). Потому что…»

На следующий день, придя на КПП, в одном списке с оглавлением «ЭКЗАМЕН по русскому языку» я обнаружил пять напротив своей фамилии. А в другом списке с оглавлением «Зачисленные» я просто нашёл свою фамилию. Также на КПП висело объявление, что с.ч. в 12:00 на плацу состоится сбор поступивших абитуриентов.

На построении после поздравительных слов нам сообщили, что всех нас здесь ждут 1 октября. Сообщили, что во время учёбы жить мы будем здесь на полном гособеспечении, в общежитии казарменного типа, в комнатах по 4 человека (по факту получится по 5—6 человек, для этой цели некоторые кровати оснастят вторыми ярусами). Довели примерный распорядок дня. Сказали, какие вещи и документы необходимо принести с собой. Затем прозвучала команда: «Разойтись!»

В тот же день я зашёл к Коляну и предложил прогуляться.

— Пойдём прогуляемся, — сказал я ему, — не знаю теперь, когда погулять-поболтать доведётся.

— Ты ж не в другой город уезжаешь! — возразил Коля.

— Ну так жить-то я буду там. Старшие сказали, что и на выходные-то не всегда отпускают. Наряды там ещё.

Мы шли и обсуждали простые банальные темы. От Коли я узнал, что Женя недавно звонил ему и он в восторге от учёбы в Москве. А вот в самом Коле радости от обучения в ВУЗе я не увидел. Он, мне кажется, вообще не изменился. Подумаешь, раньше с утра надо было идти в школу, а теперь ехать в институт. Какая, собственно, разница? Какая разница между одиннадцатиклассником и студентом-первокурсником? И моя жизнь, я думал, несильно переменится в результате моего поступления в школу милиции. Но я ошибался. Первого октября в жизни моей случится водораздел, который всего три месяца спустя после окончания школы и в моём возрасте семнадцати лет и четырёх месяцев чётко разделит мою жизнь на до и после.

— Давай доедем до Володьки, — предложил я, — не видно, не слышно его. Как он хоть живёт?

— Давай.

Мы отправились на остановку общественного транспорта, сели на троллейбус и покатились на окраину города.

Когда дверь нам открыла Володина мама, на лице её возникло нескрываемое удивление:

— А его нет.

— А где он?

— Как где? В армии.

Ответ её нас просто ошарашил. Мы остолбенели и молча переглянулись. Когда она спросила, не зайдём ли мы, мы машинально и так же молча и синхронно замотали головами: нет, нет, нет! Спустились вниз и вышли на улицу. Возле подъезда ещё долго стояли в оцепенении, пока Колька не закричал:

— Точно! Точно!

— Что точно?

Колька взял меня за руку, обернулся, посмотрел на окна Володькиной квартиры и повёл меня с Володькиного двора, уже шёпотом объясняя:

— Вспомнил, Володька же нам сам рассказывал, что он в детстве много болел, поэтому пошёл в школу не сразу, а на год позже! То есть ему уже было 18, когда мы сдавали экзамены! Но как же всё-таки его быстро замели! — сказал Колька как бы в испуге за самого себя.

— Да! И повестку помнишь, которая у него в тот злополучный день из кармана выпала?

— Да. Он уже тогда знал! Только от нас скрыл. Переживал, наверное. Говорить не хотел.

— Уф-ф-ф, — выдохнул я, — а я ведь грешным делом на него подумал, что это он деньги взял.

— А сейчас так не думаешь?

— Нет.

— А почему?

— Какой дурак с такими деньгами в наше время в армию пойдёт? Когда в Чечне — война и запросто могут туда отправить. С такими деньгами он любую медкомиссию подкупить мог, да ещё и осталось бы.

— Да, и то правда. Слушай, а мы ведь у матери даже не спросили, где он служит. Неудобно как-то. Может, вернёмся, спросим? Может, ему письмо отправить?

— Блин, давай в другой раз. Сейчас что-то не очень хочется возвращаться.

---

* * *

Одна фраза из культового фильма девяностых гласит: «Знать путь и пройти его — не одно и то же». То, что нам на последнем построении на «абитуре» довели в общих чертах, как мы будем жить в ещё вчерашней школе милиции, и что получилось по факту, было двумя разными вещами.

Заместителем начальника милицейского учебного заведения по строевой части был полковник Устинов. В милицию он пришёл из армейской среды. Его отличительной чертой от всех остальных офицеров: руководства, преподавателей, командиров взводов и курсов, было то, что он всегда, зимой и летом, ходил в начищенных до невероятного блеска хромовых сапогах и галифе. Он был чуть выше среднего роста, был очень широк в плечах, носил густые седые усы и разговаривал невероятным басом, от которого не только у курсантов, но и у всех работников школы милиции в жилах застывала кровь. И ещё он был щедр на объявления нарядов вне очереди обучающимся. За нечищеную обувь, за неопрятную причёску, за неглаженую форму, за неотдачу воинского приветствия сразу летело его излюбленное: «Пять нарядов вне очереди!»

Получить пять нарядов вне очереди для курсанта было настоящей жопой. К пятому наряду курсант мог дойти до состояния коматоза. Например, он мог спать стоя. По законам биологии, анатомии и физики человек не лошадь, стоя спать не может. Но на курсанта общие законы природы не распространяются. Вот стоит курсант в наряде «на тумбочке», у него даже глаза открыты, а между тем он спит. Выстрели рядом с ним сейчас из пушки — он всё равно будет спать. Естественно, в данном случае он может проебать появление в расположении курса офицера и тогда… снова наряды вне очереди. Т. е., получив несколько нарядов вне очереди, можно было попасть в замкнутый круг.

Стоило только грозной фигуре полковника появиться в самом конце коридора, курсанты шугались его, как мыши деревенского кота. Каждый пытался залезть хоть в какую-нибудь щель, лишь бы не встретиться с Устиновым. Разбегались по ближайшим аудиториям, закрывались в туалетах, шмыгали в двери библиотек и фотолабораторий. Лишний раз никто не хотел даже просто попасться ему на пути.

Армейские порядки, заведённые полковником Устиновым, распространялись на все стороны жизни учебного заведения. И хотя у филиала московского милицейского ВУЗа, естественно, был свой начальник, фактическая власть в учебном заведении принадлежала Устинову. Учебный процесс его мало интересовал. Он говорил: «Всё начинается с дисциплины! А дисциплина рождается на плацу!» И мы рождали её с подъёма и до отбоя. С перерывами на учебные пары и приёмы пищи. Я возненавидел выходные, поскольку в выходные от маршировки мы отвлекались только три раза за день. На завтрак, обед, ужин. «Раз! Раз! Раз, два, три! Раз! Раз! Раз, два, три! Левой! Левой! Левой!»

В первые месяцы учёбы я испытывал только два чувства: желание поесть и желание поспать. Не скажу, что нас плохо кормили. Но ежедневные занятия физподготовкой и постоянная маршировка строевым шагом сжигала во мне гораздо больше калорий, чем я получал в столовой.

В тот день я был после наряда и ужасно хотел спать. Около 17:00, сдав наряд «по тумбочке», я направился в учебный корпус, где, присоединившись к своему взводу, мне надлежало провести остатки вечера на часах самостоятельной подготовки. Стояла поздняя осень. Уже стемнело. Шёл холодный мерзкий дождь. В лицо колючими иголками этого самого дождя бил сильный ветер. И я промок, только дойдя из общежития до учебного корпуса. Едва я, доложившись сержанту, присел за парту и попытался взять в руки хоть какой-нибудь учебник, сержанту что-то не понравилось в учебном классе и он скомандовал:

— Взвод встать! Построение на плацу! Бегом марш!

Менее чем за минуту мы выбежали из учебного корпуса и под леденящим дождём построились на неестественно чёрном асфальте. Весь плац был в лужах. Небо было такого чёрного цвета, что казалось, что на нас собственной персоной опускается одна из вселенских чёрных дыр.

— Взвод! Слушай мою команду! Вокруг учебного корпуса три круга бегом марш!

Мы сорвались с места и застучали по лужам уставными ботинками. Первые два круга дались сравнительно легко, но потом форменная одежда пропиталась влагой, и к концу третьего круга многие из нас уже тяжело дышали и бег им давался с большим трудом.

Едва закончив третий круг, мы забежали на плац и построились там, как прозвучала команда сержанта:

— Взвод! Упор лёжа принять! Делай раз! Делай два!

Вначале я пытался не задевать формой влагу на асфальте, но затем мне стало уже всё равно. К пятидесятому отжиманию руки мои дрожали и я готов был просто плюхнуться в лужу.

— Взвод встать! В походную колонну! Шагом марш!

Мы зачеканили по лужам. Брызги холодной осенней влаги долетали нам до пояса.

— Раз! Раз! Раз, два три! Раз! Раз! Раз, два, три! Левой! Левой! Взвод, стой! Раз, два. Слушай мою команду! Вокруг учебного корпуса бегом марш!

После того как мы навернули ещё несколько кругов вокруг учебного корпуса, я еле стоял на ногах. По моему лицу, шее и всему телу сочились струйки влаги. Струйки пота и непрекращающегося дождя. Какие из этих струек были струйками пота, а какие струйками дождя, отличить я уже не мог. Мне казалось, что дождь идёт уже внутри меня.

Оттого что всего в пяти троллейбусных остановках отсюда находился мой дом, где есть тёплая ванна и уютная кровать, мне захотелось просто завыть. На расстоянии вытянутой руки отсюда мои вчерашние одноклассники сидят в своих уютных вечерних, освещённых настольными лампами квартирах и всего лишь навсего читают какие-нибудь учебники. А в тёплую погоду, вместо того чтобы наворачивать круги вокруг учебного корпуса и чеканить плац, прогуливаются с девчонками по какому-нибудь парку. И я решил растолкать сейчас стоящих в строю впереди меня курсантов, выйти из строя, пойти в общежитие казарменного типа, забрать свои вещи, пересечь КПП и отправиться домой, вырвавшись из-под власти этого сержанта и из-под этого леденящего дождя.

Сам сержант почему-то медлил с очередной командой «упор лёжа!», или «шагом марш!», или «бегом марш!». Может, он просто выбирал.

Я представил перед собой картину, как я выхожу через КПП, еду в троллейбусе домой. А на пороге меня встречают в немой сцене, с наивно-вопросительным выражением лиц мои родители: «Зачем?» Да, «зачем?». Зачем тогда были нужны эти мои ежедневные кроссы, зубрение истории и правил правописания при подготовке к поступлению сюда? Почему эти справа-слева, впереди-сзади меня стоящие курсанты могут, а я не могу? И ещё я вспомнил о Володьке. Вот кому сейчас, наверное, тяжелее, чем мне. И если он наворачивает круги вокруг казармы, «делает РАЗ!» и топчет плац просто так, то я приближаюсь к диплому юриста. И если я сейчас брошу учёбу, когда я смогу её снова начать, снова смогу сдать эти экзамены, одному Богу известно. И я сказал себе: «Терпеть».

— Взвод, шагом…

«Терпеть!»

— …марш!

«Терпеть»!

— Взвод, упор лёжа принять!

«Терпеть! Терпеть!»

— Взвод, вокруг учебного корпуса бегом…

«Терпеть!!!»

— … марш!

«Терпеть! Терпеть! Терпеть!!!»

---

* * *

В каждом учебном заведении есть свои неписаные традиции, которые соблюдаются как во время учёбы, так и по её окончании. Говорят, что в Санкт-Петербурге у курсантов после получения лейтенантских погон есть традиция натирать гуталином яйца коню Петра Первого на Сенатской площади.

Когда у нас началась первая сессия и нам предстояло сдать свой первый экзамен, то я зашёл на него первым из нашего взвода. И получилось так, что наш взвод оказался единственным, курсанты которого обошлись без двоек. Наш заместитель командира взвода, сержант, сказал, что это хороший знак. И что теперь Кириллов будет заходить первым на каждый экзамен. Так и продолжалось в течение следующих двух лет.

Переименовать-то милицейское учебное заведение переименовали, но перевести его, как положено, на пятилетнее очное обучение сразу не смогли. Поэтому структуру обучения сделали следующей: два года курсанты учатся, получают полновесный диплом о среднеспециальном юридическом образовании, лейтенантские погоны и идут работать. Дальнейшее обучение получают заочно.

Следующая фраза будет содержать в себе словесный каламбур. На наш последний государственный экзамен я зашёл первым. Сдав его, мы фактически уже становились лейтенантами. Оставалось только дождаться формальной процедуры последнего выпускного построения и объявления официального приказа. Вышел с экзамена я, естественно, тоже первым. Едва я пересёк дверь учебного класса, где проходил экзамен, получив в зачётку последнюю отметку в виде отл., в грудь мне упёрся до краёв наполненный водкой гранёный стакан в руке замкомвзвода:

— Сдал?

— Да.

— Давай, летёха.

Летёха «дал».

Глава третья. Первый день

Положенный лейтенанту месячный отпуск после сдачи государственных экзаменов пролетел быстро. И вот я пересёк порог отдела милиции, куда попал по распределению. Постучавшись в дверь кабинета начальника отдела, по-уставному спросил: «Разрешите?» и доложился:

— Лейтенант Кириллов для прохождения дальнейшей службы прибыл.

Начальник отдела познакомился со мной и дал краткий инструктаж. Затем добавил, что работать я буду под непосредственным руководством начальника уголовного розыска Комара Петра Николаевича, но поскольку последнего сегодня на работе нет, то более полный инструктаж я получу завтра с утра у него в кабинете. А сейчас до конца дня я поступаю в распоряжение Дежурной Части.

— Задачи сотрудника уголовного розыска при дежурстве в следственно-оперативной группе известны?

— Так точно! — выпалил я, пытаясь на ходу вспомнить параграфы учебника.

Проверять мои теоретические познания начальник отдела не стал, но добавил:

— Учёба учёбой, но на практике многие вещи отличаются. Здесь тебе много разного элемента сразу встретится. Учись сразу ставить их на место. Вот заведёшь ты в кабинет ранее судимого, скажешь: «Садись». Он обязательно пальцы гнуть начнёт: я, мол, не сяду, я присяду. «Присядешь дома на толчок!» — вот так сразу надо их на место ставить. Научишься.

Я спустился в дежурную часть. Познакомился с оперативным дежурным.

— Посиди-ка пока за пультом, — сказал он, а сам отправился в комнату отдыха.

В это время к окошечку Дежурной Части подошла заплаканная молоденькая девушка. Робко и тихо она сказала, что хочет подать заявление. Вчера пьяный сосед по общежитию, где она проживает, угрожал ей изнасилованием и прилюдно оскорбил отвратительными словами.

Я растерялся. Это был первый заявитель, с которым я столкнулся в практической деятельности. Я побежал в комнату отдыха, где застал дежурного за ремонтом масляного обогревателя. У обогревателя вылетел шнур, и теперь дежурный пытался прикрутить его обратно.

— Заявитель! — крикнул я. — Девушке угрожали изнасилованием.

— И что?! — рассерженно ответил мне дежурный. — Угрожали же только! Не изнасиловали.

— Надо что-то делать, — с недоумением сказал я.

Дежурный с неохотой оторвался от обогревателя. Подошёл к окошечку и сам выслушал заявительницу. Несколько раз при этом он вставил: «Ну и? Ну и?» После того как девушка закончила свой рассказ, он дал ей ручку и листок бумаги:

— Пишите заявление.

— А как?

— Образцы на стене. — После этих слов он отправился обратно в комнату отдыха.

Текст заявления давался девушке явно с трудом, она часто вставала из-за стола, подходила к стенду и пыталась запомнить нужные фразы оттуда. Закончила она уже к тому времени, когда дежурный с довольным видом вернулся обратно — ремонт обогревателя удался.

— Закончила?

— Да, — сказала девушка и протянула в окошечко свеженаписанное заявление.

Дежурный бегло прочитал заявление и сказал девушке, что она может идти.

— Всё? — удивлённо спросила заявительница.

— Всё. Примем меры.

В некоторой растерянности заявительница ушла.

По правилам на заявлении сейчас следовало появиться штампику с отметкой о регистрации, а сам текст заявления с присвоенным ему порядковым номером записать в «Книгу учёта заявлений граждан». Но этого не произошло. На заявлении не появилось ни соответствующего штампика, ни текст его не был записан в соответствующий журнал. Вместо этого дежурный протянул это заявление мне со словами:

— Хлудову за пузырь продашь.

Сказать, что я удивился, — значит ничего не сказать. Я стоял в полной растерянности. Вместо того чтобы направить меня сейчас по адресу к соседу заявительницы с целью доставить его в отдел, опросить и как минимум провести с ним профилактическую беседу, дежурный предлагает мне разыскать какого-то Хлудова, да ещё и продать ему за абсолютно ненужный мне пузырь это заявление.

Рассмеявшись, дежурный объяснил:

— Хлудов — это наш опер! Он, как напьётся, всех у себя в общежитии грозится изнасиловать!

Я продолжал стоять в растерянности, но заявление всё же не взял.

— Ладно, — сказал дежурный, — сам ему продам.

Я вышел на крыльцо отдела милиции и скурил там пару сигарет. Вернулся обратно.

В этого время мимо Дежурной Части быстрыми шагами прошёл хмурый мужчина, вжавший голову в плечи.

— Эй, Хлудов! — окликнул мужчину дежурный.

— Что?! — ответил мужчина, вернулся обратно и склонился перед окошечком.

— Гони пузырь! — сказал дежурный и протянул ему незарегистрированное заявление.

Хлудов прочитал его, резкими движениями рук порвал на мелкие кусочки и зло кинул обратно в окошечко.

— Эй, блядь! — только успел крикнуть дежурный Хлудову, но того уж и след простыл.

Через какое-то время в Дежурную Часть поступило сообщение, что в ходе совместного распития спиртного у хозяина квартиры пропали деньги. В совершении кражи заявитель подозревал проживающего в соседнем доме мужчину, который ушёл незадолго до обнаружения пропажи. Дежурный позвонил по внутреннему телефону тому же Хлудову:

— Съезди-ка с молодым опером на кражу.

Минуты через две возле Дежурной Части появилась та же фигура хмурого мужчины с втянувшейся в плечи головой. Жестом руки он позвал меня с собой. Когда я вышел из Дежурной Части, протянул мне руку:

— Ваня.

— Саша, — ответил я.

Во дворе отдела милиции нас ждал раскрашенный в ярко-жёлтый и ярко-синий цвет милицейский «бобик», за рулём которого сидел почти пожилой мужчина в форме прапорщика милиции. У него были иссиня-чёрные густые, торчащие в разные стороны усы.

Хлудов взобрался на переднее сиденье, я запрыгнул назад.

— Назар, — протянул, не оборачиваясь, мне руку прапорщик.

— Саша, — протянул в ответ руку я.

После того как мы выехали с милицейского двора, несколько сотен метров мы проехали по главной дороге, затем свернули во дворы. Я знал расположение микрорайона и где примерно должен был находиться адрес, с которого была вызвана милиция. Мне показалось, что быстрее и правильнее к этому адресу было ехать прямо, не сворачивая во дворы, но тут мне вспомнилась фраза из одного очень известного кинофильма: «У себя в кабинете командуй, Глеб Егорыч!», и я промолчал.

Несколько раз повернув вправо-влево и пропетляв по дворам, машина остановилась у больших широких окон заведения с вывеской «Закусочная». Назар поставил машину так, что её было хорошо видно посетителям злачного места.

«Хлудов хочет проверить подучётный элемент, — сообразил я, — нет ли среди собравшихся в закусочной нашего подозреваемого». И я приготовился страховать старшего товарища, когда он будет проверять документы, встав, как полагается, уступом сзади справа.

Но к моему удивлению, после того как мы втроём зашли вовнутрь, Хлудов документы у посетителей закусочной проверять не стал, а вместе с Назаром сел за столик. Я присоединился к ним. «Хлудов хочет сделать засаду», — предположил я, снова пытаясь предугадать намерения старшего коллеги. Но зачем тогда мы «спалили» машину, поставив её у самого входа? Да и на водителе вообще милицейская форма.

К нам подошла официантка.

— Два по сто и три салата, — сделали заказ мои коллеги.

Я поделил в уме два по сто на троих сидящих за столом (с учётом того, что один из них водитель служебного милицейского автомобиля) и сказал Хлудову:

— Я пить не буду.

После чего последовал шокировавший меня ответ:

— А мы тебе и не заказывали.

Официантка выполнила заказ. Хлудов и Назар опрокинули свои стаканы и закусили. Я тоже подскребал вилкой по тарелке с салатом. После чего мы вышли на улицу.

Выйдя на крыльцо, Хлудов расправил плечи, вытянулся, достал сигарету, закурил, выпустил мощную струю табачного дыма и расплылся в улыбке:

— Ну вот, теперь и работать можно! Какой там адрес?

Назар дал по газам, включил сирену, и уже через мгновенье мы неслись по главной дороге, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы светофора.

— А сейчас выключай! — скомандовал Хлудов. — Во дворы.

Назар выключил сирену и плавно свернул.

— Не торопись, — сказал Хлудов. Ранее неоднократно судимый подозреваемый был ему знаком. — Вот он! Выходим!

В сидящей во дворе за столиком компании Хлудов разглядел нужного нам человека. Тот было попытался дёрнуться, но Хлудов уже стоял возле него. Мы с Назаром обступили компанию с двух сторон.

— Содержимое карманов! — обратился Хлудов к подозреваемому.

Тот начал не спеша и как бы небрежно выкладывать вещи из карманов на стол. Связка ключей без брелока и чехла, сигареты «Прима», спички.

— Ну-ка! — Хлудов сблизился с ним, охлопал карманы его одежды и из заднего кармана брюк вынул несколько вполовину сложенных крупных купюр. — Ты и ты — понятые! — скомандовал он двоим из числа сидевших за столом.

На запястьях подозреваемого щёлкнули наручники. Хлудов достал из потрёпанной дерматиновой папки два листа бумаги, кинул, как полагается, между ними копирку и в минуту оформил изъятие. Достал из той же папочки почтовый конверт, кинул туда купюры, опечатал и заставил понятых подписаться на конверте.

— В машину!

К этому моменту изначально ошарашенный нахрапом Хлудова подозреваемый начал приходить в себя, трезветь и попытался сыграть на публику:

— Да ты чё, начальник, за что?

Но было уже поздно. В папке Хлудова лежало скреплённое подписями понятых изъятие похищенного.

Подведя подозреваемого к машине, он открыл заднюю дверь и сказал:

— Садись.

— Ты чё, начальник? Я не сяду, я присяду.

Желая опередить Хлудова, я схватил подозреваемого за руку и, склонившись над ним, жёстко произнёс ему в самое ухо:

— Присядешь дома на толчок!

Подозреваемый охолонул и безропотно сел в милицейский автомобиль. Хлудов обернулся и довольным взглядом посмотрел на меня. Так начались мои милицейские будни.

Моё желание покинуть милицейские ряды сразу после получения диплома о среднеспециальном юридическом образовании покинуло меня после того, как в отделе кадров мне сказали, что продолжать учиться в Юридическом Институте МВД на заочной форме обучения могут лишь сотрудники милиции. Уходишь из милиции — автоматически отчисляешься из ВУЗа. А перейти на гражданский юрфак оказалось не так-то просто. «Ну ладно, — сказал я себе, — поработаю три годика». Парадокс: люди получают высшее юридическое образование, чтобы потом работать в милиции, я остался работать в милиции, чтобы получить высшее юридическое образование.

Чем больше я погружался в криминальный мир, чем больше общался с его представителями, чем больше вникал в его устройство, тем больше я возвращался в своей памяти к тому загадочному случаю, произошедшему с нами в последнее школьное лето. К тому странному появлению в классе крупной суммы денег, приведшему к смерти нашего классного руководителя. К тому, как эти деньги появились и куда они делись. Пропажа денег однозначно была криминальной. Ведь человек взял не принадлежащие ему и не предназначавшиеся ему деньги. Но и появление такой суммы, да ещё в «расплате» за какие-то долги, однозначно должно было иметь за собой какую-то криминальную подоплёку. Я пришёл именно к такому выводу. Но поделиться этой тайной с кем-нибудь из моих коллег в надежде, что они помогут мне её разгадать, я не мог. Эта тайна принадлежала не только мне, но и моим школьным друзьям. Двое из них благополучно продолжали учиться в ВУЗах, а Володька, по полученным мною сведениям, отслужив срочку, ненадолго приехал домой, а затем заключил контракт на прохождение дальнейшей службы. Я даже не успел увидеться с ним.

Почти на самой заре моей службы в УГРО произошло событие, которое, как окажется впоследствии, будет иметь отношение ко второй части загадочной истории, а именно — к исчезновению денег.

Глава четвертая. Девчонка

Каждый курсант, обучаясь в школе милиции, неизменно в будущем представляет себя преследующим вооружённого преступника, ведущим перестрелку с бандитами, выбивающим в схватке нож из рук матёрого рецидивиста. Однако впоследствии на практике всё оказывается не так и куда банальней. На первых порах начинающему сыщику и вовсе доверяют заниматься лишь небольшими кражонками. А к «серьёзным» делам если уж и допускают, то в качестве «поди, подай, принеси». В лучшем случае доверят провести поквартирный обход. Но даже если, обходя квартиры, молодой опер и наткнётся на более-менее интересного свидетеля, этого свидетеля у него тут же заберут и укажут: иди ищи следующего.

Так случилось и на этот раз. Несмотря на то что я дежурил в опергруппе, меня даже не допустили до осмотра квартиры, в которой было совершено разбойное нападение. Квартира принадлежала успешному предпринимателю.

Понаехали: сыскари с управления, следственно-оперативная группа МВД, руководство, даже один заместитель министра. От очередного поквартирного обхода меня спасло лишь то обстоятельство, что в Дежурную Часть поступило ещё одно сообщение о происшествии. Происшествие было хоть и незначительным, но ехать на него всё же кто-нибудь да был должен. Начальник уголовного розыска Пётр Николаевич Комар подошёл ко мне и сказал: «Ладно, не болтайся здесь. Помоги Дежурке — съезди на выезд. Если будут ещё какие выезда, — займись ими».

Выезда были. В отдел я вернулся уже почти ночью.

К «серьёзным делам», где преступники намереваются сорвать большой куш, они серьёзно и готовятся. Изучают распорядок дня будущей жертвы, выясняют места хранения ценностей, как эти ценности охраняются, охраняются ли вообще. Заранее распределяют свои роли.

Зачастую в таких случаях в их составе присутствует наводчик. Это человек из окружения потенциального потерпевшего. Он вхож в дом, знаком с расположением в доме предметов, осведомлён или догадывается о наличии в жилище сейфа, обладает возможностью сделать дубликаты ключей и т. д. Такого человека искали мои старшие товарищи и на этот раз.

«Однозначно был наводчик», — сделали они вывод, проанализировав собранные материалы. С целью вычислить наводчика они составили обширную схему связей пострадавшего предпринимателя и стали доставлять в отдел и отрабатывать всех мало-мальски показавшихся им подозрительными лиц.

Когда я, вернувшись в отдел, проходил мимо открытой двери кабинета Комара, меня окликнули находившиеся в кабинете начальника УГРО опера:

— Зайди-ка, зайди-ка! Прикрой-ка дверь.

Когда я зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь, опера радостно обратились к Комару:

— Так вот он с ней и займётся! А нам поспать хотя бы немного надо и завтра снова за работу.

— С кем? — удивился я.

— Подожди, — остановил меня Комар и принял задумчивый вид. Порассуждав про себя несколько секунд, произнёс:

— Правильно. Перспектив я тут не вижу. Но отработать её всё же надо. Хотя бы для того, чтобы больше к ней не возвращаться. По домам! — скомандовал Комар.

После того как опера с шумом повыбегали из кабинета в надежде успеть на последний троллейбус, Комар прикрыл за ними дверь, усадил меня перед собой. Быстро, но основательно ввёл меня в курс дела и подытожил:

— Сам понимаешь, что в этом деле должен быть наводчик.

— Да, — согласился я.

— Всех из числа тех, на кого у нас падало подозрение, которых мы доставили сегодня, мы уже отработали и отпустили. Часть оставили на завтра. Правда, несколько часов назад опера привезли ещё одну дамочку и до неё у нас просто не дошли руки. Честно сказать, в её причастность я не верю. В этой квартире она вообще никогда не была. Так — «у двоюродной сестры троюродного брата племянница», не пришей кобыле хвост. Но тем не менее отработать её надо. Хотя бы для того, чтобы больше к ней не возвращаться. А может, у неё самой какие мысли есть. Поговори. В общем, стандартно: дактилоскопируешь, сфотографируешь, алиби и т. д. Наткнёшься на что-нибудь интересное, — оставишь её до утра.

— А если у меня выезд будет?

— Оставишь её в коридоре. Дежурного предупредишь, чтобы не отпускал. Ясно?

Я кивнул головой.

— И ещё, — здесь лицо Комара стало напущено-серьёзным, и по нему пробежала лёгкая тень иронии. — Будь осторожен: дамочка… хм-хм… представительница древнейшей профессии. За что, собственно, и стоит на учёте в милиции. Поэтому и попала в поле нашего внимания. Сейчас она в коридоре сидит. Забирай её, занимайся.

Конечно, будучи курсантом школы милиции, я готовил себя к встрече с любыми представителями криминального мира, но вот чтобы сейчас, ночью, остаться один на один с профессиональной… проституткой! Одна только мысль об этом повергла меня в шок. Я представил, что сейчас мне предстоит вести допрос минимум Маньки-Облигации, но я ещё не Глеб Жеглов, чтобы враз поставить её на место. В моей голове рисовался образ прожжённой девки с толстыми вульгарными бёдрами, выпирающими из-под коротенькой мини-юбки, и вываливающимися из лифчика огромными сиськами. Она непременно должна была сидеть на стуле, пошло попеременно перекидывая ногу на ногу, демонстративно обнажая свои трусики. Если они вообще на ней есть. Ситуация сильно напрягла меня, но Комару виду я не подал. Я вышел в коридор, окинул его взглядом, но никакой проститутки в коридоре не обнаружил.

— Никакой проститутки здесь нет, — сказал я Комару.

— Как нет?! — вскочил он со стула. — Убежала? — и нервными быстрыми шагами направился к двери. — А это кто сидит? — выдохнув и успокоившись, произнёс он. И указал на молоденькую девчонку, которая сидела на стуле возле окна.

— ??? — поперхнулся я застывшим у меня в горле комком воздуха.

«Это проститутка???» — удивлённо взглянул я на Комара.

— Нет, это царица Тамара. Иди занимайся, — без дальнейших объяснений оставил меня наедине с хрупкой девочкой Комар.

Это худенькое, вжавшееся в стул, бесконечно шмыгающее, да ещё и с разбежавшимися по всему детскому личику веснушками, создание менее всего походило в моём сознании на жрицу любви. «Ей бы ещё в руки маленького дрожащего котёнка, — подумал я, — и она напоминала бы потерявшегося у родителей ребёнка».

— Пошли, — сказал я ей.

Усадив её на стул в кабинете, я не сразу приступил к беседе. С утра у меня во рту не было даже маковой росинки. Я подсветил электрический чайник. Достал две кружки, кинул в каждую из них по щепотке крупнолистового чёрного чая. Из жестяной банки с надписью «Индийский кофе» закинул в кружки по две ложки сахарного песка. Из ящика стола достал свёрток с припасёнными бутербродами. Бутерброда было два. Один я взял себе, другой положил перед ней. Когда чайник вскипел, разлил кипяток по кружкам. Прежде чем начать пить чай и есть бутерброд, она настороженно спросила:

— Закурить не будет?

Её голос был с небольшой хрипотцой и шёл как будто изнутри, так бывает у людей, страдающих хроническими заболеваниями дыхательных путей.

Я достал из кармана и положил на стол пачку дешёвых, но доступных карману опера сигарет «Балканская Звезда». Девчонка взяла сигарету, достала из кармана занятного вида зажигалку, выполненную в форме обнажённой женской фигуры, щёлкнула кремнием и сразу сделала несколько больших жадных затяжек. Потом встала со стула, подошла к двери, приоткрыла её и тишиной в коридоре убедилась, что отдел милиции опустел. Вернулась на место. Сев на стул, закинула ногу на ногу и, ссутулившись, облокотилась на свои ноги. Сделав очередную большую затяжку, уже спокойным тоном произнесла:

— Покурить не могли дать. Как будто жалко.

Я передал ей обрезанную наполовину жестяную пивную банку, служившую в кабинете пепельницей.

Перекусив и дождавшись, пока она тоже закончит с чаем и бутербродом, я приступил к стандартным вопросам. К слову сказать, она скурила ещё пару сигарет, пока пила чай и поглощала бутерброд.

В ходе опроса молоденькой гейши я выяснил, что, во-первых, она не Тамара, а Лена, ей семнадцать лет, живёт вдвоём с бабушкой. Мать свою почти не помнит, она умерла от какой-то очень сильной болезни в то время, когда Лена была ещё совсем маленькой. Отец с ними жил до того времени, пока девочке не исполнилось 10 лет. Трезвым она его не видела. Однажды, очень сильно перепив, не ведая в пьяном угаре, что творит, он ударил свою дочь по лицу. От удара этого у неё треснула лицевая кость и несколько месяцев она провела в больнице. Когда вернулась домой, отца в доме не было. И бабушка сказала, что его в этом доме больше никогда не будет. На учёте в милиции стоит около года.

Всеми остальными своими расспросами связи между этой девчонкой и совершённым преступлением я не нашёл. В разговоре я сознательно, хотя и непрофессионально с точки зрения оперативно-разыскной деятельности, обошёл тему её «профессии». Задавать такие вопросы мне было как-то неловко.

— Встань, — сказал я ей. — Подойди сюда.

— Зачем? — спросила она, растерявшись, обозначив неловкую улыбку.

— Вставай. Фото на память.

Она встала спиной к стене, макушкой своей почти достигая обозначенной на стене отметки 160. В районе 155 болтался куцый хвостик её волос.

— Так, а сейчас отпечатки пальцев.

Я раскатал валиком чёрную краску и взял в свою руку её ладонь. Прикосновение к её руке сейчас, ночью, в опустевшем отделе милиции, вызывало во мне такие же чувства, как если бы я сейчас прикасался к руке любой другой молоденькой девушки. Мне показалось, что такие же чувства, несмотря на изрядную «необделённость» мужскими прикосновениями, испытала и она. С процедурой дактилоскопирования я постарался закончить как можно быстрее.

Отнёс дактокарту к заспанному дежурившему эксперту.

— Не-а, — помотал он ещё не проснувшейся головой. — Там узоры другие и сами отпечатки гораздо больше. Если тебе нужно официальное заключение…

— Нет, хватит на словах.

Я вернулся в кабинет. Наступало утро.

Так бывает, когда на стыке времён года погода за ночь может преподнести неприятный сюрприз в виде сильного температурного скачка. Так случилось и в эту ночь. Ещё не поздняя осень превратилась в настоящую зиму, все лужи покрылись льдом, на траве и деревьях появился толстый слой инея, не хватало только выпавшего снега.

— Ты, в принципе, свободна, — сказал я, заходя в кабинет.

— Я, может, здесь побуду до первого транспорта?

— Побудь.

До первого троллейбуса оставалось около часа. Она взяла кружки с остатками в них заварки, чайную ложку и забитую до краёв окурками пепельницу. Ушла с ними в сторону туалета. Вернулась с оттёртыми добела кружками, сверкающей ложкой, насколько это было возможно сделать, чистой пепельницей и тряпкой. Протёрла стол, полки во встроенном шкафу и даже подоконник.

— Всё, я пойду.

— Подожди, — сказал я, вглядываясь через окно в замёрзшие в лёд за ночь лужи.

По неписаному в нашем отделе милиции правилу отдежуривший опер передавал заступившему на смену коллеге ватный матрас. Чтобы на случай, если дежурство выпадет спокойным, сотрудник УГРО мог бросить его на пол и подремать. Подушкой служил уже личный бушлат. Не так давно в нашем распоряжении оказалась ещё и удлинённая солидная женская дублёнка. Она была украдена, а впоследствии обнаружена нами в ходе проверки квартиры одной самогонщицы. Однозначно дублёнка была обменена на несколько литров суррогатного алкоголя. Когда мы сообщили об обнаружении и изъятии дублёнки потерпевшей, она полюбопытствовала, где мы её нашли. Мы сказали правду. Женщина побрезговала и дублёнку забирать отказалась. С тех пор дублёнка осталась в нашем отделе в качестве одеяла. И таким образом, сдавая дежурство, мы передавали по смене не только матрас, но и общественное «одеяло». Сейчас я решил вернуть «одеялу» его настоящее предназначение:

— Держи, а то ты до дома не доедешь. Околеешь. Только с возвратом.

— Верну, я никогда чужого не брала, — довольно улыбнулась девчонка и утонула в бо́льших для неё двух размерах дублёнки. Подняла воротник так, что наверху оставался торчать только хвостик её волос.

«Теперь не замёрзнет», — подумал я.

— Когда занести?

— Как доедешь до дома, переоденешься, привози. Любому здесь оставишь.

— Нет. Я тебе привезу. Я… остальных здесь боюсь.

Я прикинул время, необходимое мне для того, чтобы сдать дежурство, доехать до дома, поесть, поспать, затем вернуться обратно.

— Давай часиков в шесть. Да, в шесть вечера привози.

— Хорошо.

* * *

Начался новый рабочий день. Я официально сдал дежурство, доложив руководству о совершённых за сутки правонарушениях. Сдал табельный ПМ. Оставалась «неофициальная» часть. Я взял матрас, который, к слову, в эту ночь мне не понадобился, и с ним в руках поплёлся к заступившему на смену оперу Хлудову.

— А где «одеяло»?

— Девчонке вчерашней отдал, чтобы до дома доехала.

— Какой девчонке?

— Вчера которую по разбойному нападению вечером привезли.

— Ты охуел? Ты какой-то шлюхе ебаной, проститутке ёбаной нашу дублёнку отдал? А кто тебе разрешил?

— Я так же эту дублёнку вместе со всеми искал. Вечером она её принесёт.

— Какого хуя ты вообще ей отдал нашу вещь?

— Ты на улице был с утра? Она просто бы до дома не доехала.

— Да и пусть она сдохнет, эта шалава. Я как сегодня ночью спать должен?

Выждав паузу, я спокойно произнёс:

— Вечером она принесёт.

Хлудов успокоился, покачался на стуле, потом с любопытством посмотрел на меня, встал, подошёл к двери, поплотнее закрыл её и, вплотную подойдя ко мне, тихо спросил:

— Выебал хоть?

— Кого?

— Кого?! Её!

Я молчаливо дал отрицательный ответ.

— А чё так? Гондонов, что ли, не было? Если что, такое дело, бери у меня. Не стесняйся. — Он подошёл к массивной, ручной работы подставке для перекидного календаря, приподнял её и показал несколько ярких упаковок с надписью CONDOM. — У меня на запасе всегда есть. Для товарища не жалко.

— Вечером дублёнку занесу, — сказал я и покинул кабинет.

---

* * *

Аккуратно убранные назад волосы, а не какой-нибудь вам куцый хвостик, элегантная чёрная кожаная куртка, белый шёлковый шарф, новенькие джинсы, модные белые кроссовки, но всё тот же с хрипотцой голос встретили меня у входа в отдел:

— Принесла, — сказала она и передала мне большой целлофановый пакет со сложенной в нём дублёнкой.

Я быстренько забежал в отдел, молча занёс дублёнку Хлудову и так же быстро ретировался, чтобы не попасться на глаза руководству и не лишиться остатка своего «отсыпного дня» после дежурства. Попадись я на глаза Комару, немедленно бы прозвучало: «Ах, выспался! Ну, давай за работу!» Но этого не случилась. Занести дублёнку в отдел мне удалось незаметно. К моему большому удивлению, девчонка ждала меня возле отдела:

— Прогуляемся?

— Прогуляемся, — растерянно ответил я.

Едва мы отошли от отдела, на меня обрушился град вопросов: «А девушка есть?», «А работаешь давно?», «А нравится?», «А зарплата большая?», «А звание какое?», «А в выходные чё делаешь?», «А кино видел?», «А это слышал?»…

Незаметно для самих себя мы пришли на безлюдную городскую набережную. Стемнело. Было пасмурно, но не холодно. На набережной было тихо и отчётливо слышался плеск волн. Подустав от вопросов, я стал ударять себя по карманам, но желаемого не нашёл. Девчонка сообразила, в чём дело, резким движением руки достала из кармана куртки пачку Marlboro и по-пижонски большим пальцем открыла её передо мной. Я достал издающую приятный табачный аромат сигаретку. Потом ещё раз демонстративно ударил себя по карманам, мол, извини, дорогая, но «ни говна, ни ложки». В её руках появилась уже знакомая мне зажигалка в виде обнажённой женщины. Смачно щёлкнул кремний. Закурили. Вопросы у девчонки постепенно закончились, и дальше мы шли молча до того момента, пока я не остановил её и, глядя в её детские и сейчас какие-то уж совсем доверчивые глаза, не спросил:

— Ты занимаешься этим?

Она смутилась.

— Три года назад…

— Что?

— Три года назад. Это случилось три года назад. Я была в гостях у своей соседки. Там было ещё три парня старше нас. Двоих я знала, а одного видела в первый раз. Потом подружка вдруг куда-то ушла. И они завели меня в спальню. Сказали, чтобы я разделась. Я сказала, что не буду. Они сказали, что тогда они ударят меня. Я очень испугалась, что они ударят меня по лицу, и села на кровать. Тогда один из них повалил меня на спину и положил на лицо подушку. Больше я ничего не помню. А потом в школе была медкомиссия и на бабушку очень сильно кричали. И я всё рассказала. А потом на бабушку сильно кричали в милиции, почему я рассказала всё это так поздно. А потом мы долго ходили к следователю. К нему же милиционеры приводили тех двух парней, которых я знала. А третьего я правду сказала, что не знаю. А следователь говорил, что ваша девочка всё равно же ничего не помнит. И ещё говорил, что у меня нет этих, как их?.. синяки… по правильному?

— Телесных повреждений.

— Да. А бабушка сказала, что я очень боюсь, если меня ударят по лицу. А следователь сказал, что всё равно. А в один день, когда мы пришли, он сказал, что больше дела нет и мы можем больше не приходить. А на следующий день, когда я шла домой, они поймали меня, затащили за гаражи и сказали, что больше мне в милиции не поверят и… заставляли делать… разное… и сказали, теперь я буду делать это каждый день и они расскажут про меня всем.

— Ты не пыталась сопротивляться?

— Они сразу начинают бить по лицу. Я этого очень боюсь.

Домой я не пошла. И меня долго искали. А потом бабушка кричала, что я, наверное, виновата сама. А потом я снова не пришла домой, и, когда меня нашли, отвезли в этот… центр… для детей… как его?

— Реабилитационный.

— Да. А потом я была в этом центре ещё несколько раз. Познакомилась там с Машей. Ты знаешь Машу?

Она спросила так, как будто я обязательно должен был знать Машу. И как будто Машу знают все.

— Ночью Маша сказала мне, что если тебя всё равно заставляют делать это, то уж лучше делать это за деньги, и сказала, чтобы я ей позвонила, когда мы оттуда выйдем. Я позвонила. Там мы жили вчетвером. Вечером нас отвозило такси на заказ. Утром привозило. Маша предупредила, чтобы мы не очень-то шлялись днём по городу. Однажды мы приехали на «работу», а оказалось, что вызов специально сделали менты… ну, хм… то есть ваши. Так меня и поставили на учёт.

— И сейчас ты живёшь у Маши?

— Нет. После того как мы были в милиции, Маша куда-то пропала. Но потом меня нашли Кристина с Викой, и я жила у них. А потом нас снова забрали, и сейчас я не работаю.

— И… много заработала?

Она запрыгнула на невысокий парапет и несколько раз кокетливо повернулась вправо-влево, демонстрируя мне куртку, шарфик, джинсы и белые кроссовки.

— Всё сама купила.

Произнесла она это с большой гордостью, отчего мне стало как-то не по себе. «Да, — подумалось мне, — все профессии нужны…»

Затем ещё какое-то время мы молчаливо шли, ещё раз покурили её Marlboro. Потом набережная закончилась и мы уткнулись в конечную остановку общественного транспорта. Был уже глубокий вечер.

— Ладно, — сказала она, — я поеду.

— Я провожу тебя.

— Я далеко живу. На другой конец города надо ехать.

— Поехали.

Мы зашли в подъехавший троллейбус. Я предъявил кондукторше бордовое удостоверение. Лена дала мне денежную купюру:

— Возьми мне билет.

Кондукторша оторвала билет и стала отсчитывать сдачу. После того как кондуктор передала билет мне, я автоматически захотел сложить первые и последние три цифры. Но считать не пришлось:

— Держи, счастливый, — передал я билет Лене.

— Надо съесть! — серьёзно и радостно сказала она.

— Оставь на память.

— Хорошо. Оставлю.

Подъезжая к центру города, салон троллейбуса наполнился людьми, а затем снова стал редеть. Уступив свои места пожилой паре, мы с Леной ехали стоя на задней площадке. В какой-то момент в троллейбус зашли трое бандитского вида гопников, один их них постоянно вертел в руках чётки и сплёвывал. Было видно, что Лена испугалась. Держась одной рукой за поручень, другой я обнял её и прижал к себе. Уткнувшись лицом мне в грудь, она обняла меня. Через несколько остановок гопники вышли, на прощанье кинув на нас насмешливо-презрительный взгляд. Через несколько остановок салон троллейбуса снова стал абсолютно пустым.

— Здесь мне выходить.

— Выйдем вместе, я провожу.

— Не надо, сейчас троллейбус повернёт и поедет обратно. Не выходи. Обратно тебе трудно будет уехать. А мне потом за тебя переживай.

— А если тебя, как ты говоришь, снова поймают?

— Не-а, — улыбнулась Лена, — они сейчас не знают, что я снова дома живу. Не поймают. Сегодня не поймают, это точно.

Выйдя из троллейбуса, она развернулась, расставила ноги пошире и немножко наклонилась вперёд. Так делают озорные девчонки, перед тем как показать язык. Но вместо этого она приложила ладонь к губам и… послала мне сумасшедшей силы воздушный поцелуй. Дунула так, что, казалось, заполнила своим поцелуем весь салон. А затем крикнула в ещё не закрывшуюся дверь троллейбуса:

— Ты теперь мой любимый! Мой любимый!!!

Кондукторша улыбнулась в смех:

— Ну и девка у тебя!

Спал я крепко. Мне снился приятный сон, в котором я купался в воздушном поцелуе Лены, а за спиной у меня звучала трель доброго смеха кондукторши. Спал я так крепко, что не услышал сигнал будильника и опоздал на работу. В отделе я появился, когда планёрка в кабинете начальника уже началась. Я постарался зайти как можно более незаметно, но это мне не удалось.

— Гм, гм, — недовольно произнёс начальник отдела милиции и сурово нахмурил брови: «Не по званию опаздываете, молодой человек». — Продолжаем записывать ориентировки. Гм. Отдел милиции по Южному посёлку передаёт. Гм. Записываем:

О Р И Е Н Т И Р О В К А

Отделом милиции по п. Южный устанавливается личность трупа девушки, обнаруженной в лесном массиве возле автодороги. На вид 16—17 лет, рост около 160 см, худощавого телосложения. Волосы светлые, крашеные, средней длины. На лице трупа имеются множественные гематомы и кровоподтёки. Предположительная причина смерти: механическая асфиксия. Перед смертью потерпевшая была изнасилована. На всей местности вокруг места обнаружения трупа (на траве, кустарниках) имеются многочисленные следы борьбы и волочения. Неподалёку от трупа обнаружены: чёрная кожаная куртка, шарф белого цвета, синие джинсы, белые кроссовки, предположительно принадлежащие потерпевшей. В карманах одежды обнаружены:

• связка ключей с брелком в виде матерчатой игрушки;

• упаковка жевательной резинки «Мята-Ментол»;

• несколько карамельных конфет;

• деньги монетами в сумме 98 рублей;

• зажигалка;

• пачка сигарет Marlboro;

• троллейбусный билет №307—703.

Глава пятая. Чужая жена

Спустя три года после того, как я пересёк порог райотдела, я получил желаемый диплом юриста. Но к тому времени в моих взаимоотношениях с уголовным розыском случилось то, что можно назвать одним словом — втянулся. В этом суровом мужском коллективе я уже мог на равных разговаривать со всеми, за исключением, естественно, Комара. У меня появился авторитет, и меня достаточно часто ставили в пример остальным. И поэтому к моменту получения полновесного диплома о высшем образовании у меня и мысли не было, чтобы расстаться со службой в уголовном розыске. Возможно, попади я в другую службу или в другой райотдел, всё сложилось бы по-другому. Но вышло так, как вышло. Практически случайно попав в милицию и не имея никакого желания в ней работать, я остался в ней надолго.

Шли годы, я матерел как опер, завоёвывал ещё больший авторитет и… получал новые звёздочки на погоны.

В тот год, будучи уже в звании капитана, я работал в составе группы по раскрытию такого преступления, как убийство матерью новорождённого ребёнка. Совершающие по утрам стандартный обход «своих владений» местные БОМЖи в одном из мусорных контейнеров нашли завёрнутый в целлофановый пакет труп ребёнка и сердобольно побежали сообщать об этом в милицию.

Отработка ближайших домов показала, что недавние роженицы в них не проживают. Мы пропустили через медицинское освидетельствование всех проживающих в этих домах женщин фертильного возраста — результат отрицательный. И тогда за неимением ничего лучшего мы занялись самым бестолковым занятием, которым только можно заняться в данном случае: запросили во всех городских женских консультациях списки потенциальных рожениц за последние несколько месяцев. Разделили списки между собой и стали ходить по адресам. Проверить алиби было очень просто: женщина должна была или продемонстрировать большой живот, или ребёнка в кроватке. Почему это занятие бестолковое? Потому что, сколько я ни работал по таким преступлениям до и сколько ни работал после, никогда не было такого, чтобы данное преступление совершила женщина, официально стоящая на учёте в больнице.

В списках представляемых больницами всегда был полный бардак. Женщина давным-давно родила, а отметки о родах нет. То один участковый гинеколог в отпуск уйдёт, «своих женщин» другой передаст, то другой заболеет. В общем, проще пройтись по этим женщинам самим.

Я взял списки беременных женщин, которые жили в другом конце города, чтобы быстренько по ним пробежаться и свалить пораньше домой.

Оставался последний адрес. По мере того как я всё ближе и ближе приближался к этому адресу, у меня всё волнительнее и ностальгирующе билось сердце. Неужели этот самый дом? Этот самый подъезд? Этаж? Квартира!!! Да, так бывает, что адреса друзей мы очень часто знаем лишь визуально и нам никогда в голову не придёт, что адрес нашего друга официально — это переулок Маяковского, дом 10, квартира 5. Так случилось и на этот раз. Я стоял на пороге квартиры друга своего детства Володьки. Позвонил.

Послышались шаги. Глазок в двери почернел, и женский голос спросил:

— Кто?

— Милиция.

Молодая женщина открыла дверь через цепочку и поднесла к губам палец. Я показал ей бордовое удостоверение и шёпотом объяснил, что мне от неё надо.

— Я давно родила, — пояснила она, сняла цепочку и пригласила меня в квартиру.

Я зашёл, разулся и прошёл вглубь квартиры по коридору, вдоль потолка которого были натянуты завешанные множеством выстиранных пелёнок бельевые верёвки.

Женщина приоткрыла дверь единственной комнаты в квартире. Там были две детские кроватки. В одной спал младенец, во второй маленькая девочка двух-трех лет.

— Второй? — шёпотом спросил я.

— Вторая, — ответила она и закрыла дверь.

Мне пора было уходить, но я не мог не спросить:

— Вы у Володи супруга?

— Да.

— А я у Володи одноклассник.

Мать двоих детей окинула меня взглядом, приценилась. Наверное, что-то достала из своей памяти и произнесла:

— Саша?

— Да!

— А я — Люда! Он рассказывал. Проходи, — она сразу перешла на «ты» и жестом показала в сторону кухни.

На кухне тоже были натянуты бельевые верёвки с выстиранным бельём. Вообще, в квартире стоял стойкий запах стирки и молочных каш.

Люда подсветила чайник, на некоторое время вышла из кухни и вернулась с большим альбомом фотографий. Там были фотографии их с Володей бракосочетания, фотографии с их нескольких поездок на юг и множество фотографий Володи в военной форме.

Листая альбом, я спросил:

— А он сейчас где? — имея в виду Володю.

— Снова подписал контракт, даже на рождение ребёнка не отпустили.

— Постоянно по контракту служит?

— Нет. Делал большой перерыв. Но… здесь хорошей работы нет.

«Странно, — подумал я. — Если делал большой перерыв и был долгое время в городе, что он тогда не нашёл меня и мы не встретились?»

— А мама Володи?

Люда сделала паузу и произнесла:

— Умерла.

Незаметно для себя я тоже перешёл на «ты»: