электронная
180
печатная A5
587
16+
Былицы

Бесплатный фрагмент - Былицы

Объем:
582 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-7124-0
электронная
от 180
печатная A5
от 587

Посвящается детям и внучкам.

Вместо предисловия

На склоне лет иногда появляется потребность подвести некоторые итоги. Хочется посмотреть, что успел сделать, а что нет, короче, определить, сделал ли человек карьеру или нет. У меня эта потребность возникла после укоров любимых детей. А любовь детей — это всегда испытание.

После каких-то споров-укоров мои отпрыски начали допытываться, почему-де я не делал карьеру. Я же отвечал, что все время строил не карьерные, а добрые человеческие отношения с окружающими, то есть интересовался, скорее, общением с друзьями, нашими поездками в неизведанные места, чем служебным положением.

Итак, небольшой экскурс в историю моих карьерных ходов. В первый раз соблазн сделать карьеру появился в самом начале службы в армии. Хотя считались мы в еще зелеными салажатами. Называли нас почему-то «гусями» и «фазанами». С первых дней воинской службы мы начали постигать «науку побеждать» и делать свою «карьеру». Это, по-моему, имел ввиду Наполеон, говоря, что каждый солдат носит в ранце маршальский жезл.

У нас за плечами висел не ранец, а солдатский вещмешок — «сидор», и запросы возникали попроще. Мы уже знали анекдот про сына подполковника, который интересовался у отца, сможет ли он стать, как отец, подполковником. «Да, сынок, конечно, сможешь», — отвечал отец. «А генералом, папа, я смогу стать?» «Нет, сынок, не сможешь, потому что у генерала есть свой сын».

Выбор направлений наших карьерных ходов был невелик. Так, в первые же дни службы мы узнали, что писарь в роте — это почти небожитель и счастливчик, вытянувший выигрышный билет. Нам казалось, нет, мы ничуть не сомневались, что перед писарем лежат все блага жизни и только ждут, когда он до них снизойдет. Он ведь выписывает увольнительные, которые нам представлялись пропуском в рай, пусть ненадолго, но в рай — в другую, в счастливую жизнь, где нас ждут красивые девушки, где звучит веселая музыка, люди танцуют в полумраке зала и там нас ждет все, о чем мечтает каждый солдат.

Печально, что многие из нас так ни разу и не попали туда, в этот рай. И не потому, что увольнительных не удалось получить, а скорее потому, что мечты о рае у многих настолько разительно расходились с окружающей действительностью, что пропадало всякое желание еще раз пытать счастье и его искать, не хотелось идти в увольнение, побывав там хотя бы раз.

Писарь, кроме того, может самостоятельно, без строя, ходить в столовую на завтрак, обед и ужин, и ему будет выдана его законная порция, по какому-то особенному праву. Вдобавок ко всем преимуществам у писаря имелась реальная возможность съездить в отпуск! Короче, горизонты, открывающиеся перед писарем, казались просто безбрежными.

На мое случайное счастье, писарь нашей роты несколько дней назад был демобилизован. И тут мне прямо в руки свалилось счастье занять его место.

Причина такого везения была в моей специальности. Дело в том, что в нашей роте служили машинисты паровозов и тепловозов и их помощники, а я оказался электровозником. Эта экзотическая специальность для здешних глухих мест, возможно, удивила командира роты капитана Ф. Н. Дворянкина.

Он вызвал меня и после короткой беседы своим приказом назначил писарем. С этого же момента стал я работать, а точнее, просиживать штаны в особой комнатке — ротной канцелярии — и пытаться понять, когда на меня снизойдет то самое счастье служить писарем роты.

Может быть, кому-то такое ежедневное сидение в канцелярии приносило удовольствие, а мне нет! Заполнение двух-трех бумажек в день, звонки в штаб, доставка одних бумаг опять же в штаб и получение других, столь же незначительных по содержанию — это, пожалуй, чрезмерная нагрузка для молодого организма. Я просто томился от безделья.

Нет, я не фанат трудовых подвигов, по нынешним меркам, не трудоголик. Но ради каких-то благ сидеть сиднем целыми днями я не мог, а какого-то осмысленного повода отказаться от писарской должности пока не находил. Ну, казалось бы, чем не начало карьеры, и есть ли причины дергаться, если выпал такой удачный случай?

Каждый вечер, после ужина, я обычно шел в библиотеку части, там имелось вдосталь свежих газет, журналов и книг. И тут-то случился второй шаг в моей головокружительной карьере.

Я любил, да и сейчас люблю, полистать свежую прессу, особенно научно-популярные журналы. И тут мое постоянное присутствие в читальном зале привлекло внимание начальника над духом и душами личного состава нашей части. Это был довольно симпатичный капитан Свидский — зав. клубом и правая рука зам. командира по политработе батальона.

Беседовали мы почти полчаса. Свидский расспросил меня об образовании, интересах, выяснил, могу ли я рисовать и писать шрифтом объявления. А потом вдруг предложил работу в клубе. Тогда я сообщил, что не смогу сочетать обязанности писаря и работу в клубе, но капитан успокоил меня — это не проблема.

Мой рассказ в роте своим сослуживцам о перспективе работы в клубе вызвал неподдельный восторг с закатыванием глаз и разведением рук. Меня хлопали по плечам и убеждали, что я вытащил выигрышный билет. Я и сам догадывался, что это более интересная работа, чем служба писаря.

И верно, работа была интересная, и ее было много, а я волчком крутился между библиотекой, почтой и клубом. Самое главное, дни понеслись как бешеные кони. За месяц до 23 февраля я и мой начальник — сержант Ижик — пахали, не разгибаясь, разрисовывая и старательно выписывая плакаты и лозунги к предстоящему армейскому празднику.

Еще недавно я в уме подсчитывал, сколько же дней мне служить, и при этом получалась довольно внушительная цифра — 1095 суток, а тут полтора месяца пролетели мигом. Я понял, с такой работой в клубе служба моя пролетит быстро — это по мне.

После предпраздничной гонки жизнь потекла поспокойнее, но не было рутины, а была свобода и ощутимая независимость. Всех первогодков гоняли на плацу, если температура была выше -25°С, что изрядно надоедало. Меня же это занятие теперь не касалось — с утра и до вечера я работал в клубе.

Вместо строевой подготовки я утром получал почту для клуба — это газеты и журналы в читальный зал и вороха прессы по подписке офицеров и сверхсрочников. Кроме того, я выдавал редкие посылки и бандероли, присылаемые солдатикам. Во второй половине дня начиналась работа в библиотеке — выдача книг и кое-какое оформление читального зала. От такой жизни я расслабился и поверил — я сделал карьеру.

Однако и эта должность перестала радовать меня из-за тупиковой перспективы работы в клубе. Я понял, что уехать в дембель, работая в клубе, мне удастся только в самом конце декабря третьего года службы.

То есть поступать в институт просто не придется, ведь в августе наш праздник — день военного строителя. К этому времени надо будет написать много плакатов, лозунгов и прочей наглядной агитации. Тут не до вступительных экзаменов институт.

Поэтому через год я отказался от карьеры клубного работника и вернулся в свою роту — «на бочку с дымом», на паровоз.

Уже тогда я предполагал, что карьера — это не непрерывный рост и продвижение вверх по служебной лестнице. Скорее это поиски наиболее оптимального места в жизни, на котором работа приносит удовлетворение и радость, а человек, сверх того, видит смысл и логику своих действий и карьерного роста.

Кстати, со мной соглашался сам А. Эйнштейн. Он утверждал, что надо стремиться не к тому, чтобы добиться успеха, а к тому, чтобы твоя жизнь имела смысл. Тогда во время работы в клубе мне удавалось почитать афоризмы и умозаключения великих.

В этих маневрах я видел смысл в решительном отказе от карьеры, а окружающие — нет. Все последующие мои карьерные ходы были для армейских друзей просто непонятны. Ладно, ушел он из клуба по своей воле — это его выбор. Ладно, перебрался работать на линию и «вкалывал» на паровозе — можно понять, так он еще и ввязался в историю с офицерскими курсами. После этих курсов грозила вероятность на годы остаться работать младшим офицером железнодорожного батальона в глухой тайге. Наверное, так рассуждали мои армейские друзья, и я тоже понимал, что был возможен некоторый риск развития такого сценария.

Но в голове-то у меня созревал самый сильный карьерный ход — полный переворот в жизни — я решил пойти учиться на биолога. Меня даже отец не понимал, он считал, зачем пытать судьбу, если уже в руках есть неплохая профессия железнодорожника?

И я сделал этот шаг! Рискнул, избежал службы лейтенантом в наших славных железнодорожных войсках, но зато получил возможность поехать на приемные экзамены и сдал шесть вступительных экзаменов в Университет. Был принят на биолого-почвенный факультет. В самый последний день моего отпуска для сдачи экзаменов — 25 августа — я получил справку о зачислении в студенты и сразу помчался в военкомат, чтобы демобилизоваться.

Получая эту бумажку, имел странную беседу, смысл которой понял спустя несколько лет. Ответственная за прием, выписывая нужные бумаги, спросила меня: «Ведь, наверное, ваш отец — Свешников?». На что я честно ответил: «Да, конечно». Потом узнал, что был, оказывается, известный зоолог — сотрудник ЗИНа и мой однофамилец. Но ведь и мой отец — тоже Свешников. Так что я не обманул никого и не пользовался услугами разных протеже.

Во время учебы какую-то карьеру сделать трудно, разве что отлично учиться. Но тут у меня были серьезные препятствия, что, впрочем, понятно, ведь школу-то я закончил шесть лет назад. Приходилось «пахать» с утра до вечера, а иногда перед экзаменами ночами сидеть за книгами.

Мой сын и главный «оппонент», сомневающийся в качестве моих карьерных действий, наверное, помнит, что некоторые задания, присылаемые из института, я помогал ему выполнять. Так что кое-что от прежних знаний и упорных занятий надолго осталось, но кое-что, конечно, и забылось.

На курсе меня как самого старшего назначили старостой, и эта маленькая должность позволяла стать своим человеком в деканате. Это ведь тоже своего рода карьера. Перед окончанием университета мне советовали обратить внимание на кафедры, после окончания которых можно там остаться по распределению и, подразумевалось, делать научную карьеру.

Однако же я выбрал кафедру энтомологии для специализации и не спонтанно. Наш декан, блестящий ученый А. С. Данилевский, предложил сделать, как теперь бы сказали, модернизацию учебной программы. Он набрал шестерых студентов и предложил такой список курсов, что мы учились сразу на двух кафедрах: и энтомологии, и физиологии человека и животных. Это ли не карьера?

Надо признать, я избегал узкой специализации в обучении, меня привлекали направления, где можно заниматься общебиологическими вопросами. Возможно, поэтому впоследствии с удовольствием писал учебник по основам современного естествознания.

С такой специализацией некоторых из нас пригласили работать и поступать в аспирантуру ФиБа. В это время мне шел уже двадцать девятый год, и раздумывать об иных карьерных вариантах стало поздновато. Я подавал документы в аспирантуру в этот Институт и поступил.

С этой аспирантурой связано необычное стечение обстоятельств, в результате которого менялись все планы. Когда я предполагал поступать в аспирантуру, то своим научным руководителем хотел бы видеть заведующую лабораторией А.К.Воскресенскую — ученицу академика Орбели. Она продолжала развивать идеи своего учителя, была интересной и умной руководительницей нескольких направлений исследований. К несчастью она вскоре трагически погибла. Заведовать лабораторией стал парторг института, ее ученик В.Л.Свидский — опять вдруг всплыла эта фамилия.

Он теперь становился моим научным руководителем. Но у меня не получилось с ним нормального взаимопонимания. В.Л.Свидский через год стал директором института. Но ни я, ни мой научный руководитель не горели желанием последующего сотрудничества. Хотя делать карьеру в лаборатории у директора института — это был бы сильный ход.

Если уж я ушел от первого Свидского, то и от второго я тоже ушел. С легкой душой и большими надеждами я поехал через всю страну во Владивосток в Институт биологии моря. Поехал не один, а с Борисом — другом по аспирантуре.

Одно название этого института завораживало — оно звучало, как сказка. Институт биологии моря принял в свои ряды нас с Борисом. Мы застали момент бурного развития института. Приезжало много новых сотрудников, чаще в душе романтиков, жаждущих интересной работы. Мы с энтузиазмом включились в круговерть институтской жизни.

В нашем институте карьерные возможности были довольно большими, но и работы по изучению морской живности непочатый край. Несколько неординарных и ищущих коллег предложили нам участвовать в организации новой морской экспедиционной станции в бухте Витязь. Мы с Борисом с удовольствием включились в эту почти авантюру, потому что пока-то в этой бухте располагались остатки военно-морской базы. Наша жизнь стала чрезвычайно активной и очень интересной.

Жили мы в общежитии, где в двухкомнатной квартире насчитывалось тридцать жильцов. К счастью, большая часть прописанных там держалась подальше от дирекции института и обреталась на разных экспедиционных станциях от Магадана и Камчатки до Находки и Сахалина. Месяц-другой мы покрутились в котле общежитской жизни и быстро поняли, что в самом институте ни жить, ни работать просто негде — нет места в физическом смысле.

До постройки станции в бухте «Витязь» мы перебрались на остров Попова, на нашу институтскую морскую экспедиционную станцию — МЭС. Там тоже строили, ловили морских обитателей, изучали водолазное дело, получали права на звание капитана маломерного судна, делали обязательные прививки от энцефалита. Да и просто обживались на Дальнем Востоке с его красотами, экзотикой, традициями и необыкновенными людьми. Ни о какой карьере даже речи не шло, да и в помыслах такого не было.

И вдруг, находясь в командировке на конференции в Москве, узнал, что меня назначили замдиректора института! Надо признать, что наш директор института А. В. Жирмунский любил кадровые перестановки в соответствии со своими желаниями и симпатиями, а не для пользы дела.

И тут я попал под раздачу, хотя не прилагал никаких усилий. Подозреваю, что причиной или пружиной такого поворота событий стало мое удачное толкование какого-то латинского выражения в нужное время и в соответствующей компании. Тогда на каком-то совещании в составе нашего завлабораторией Л. Е. Пинчука, А. В. Жирмунского и еще нескольких человек я неосторожно проявил излишнюю начитанность. Так, случайно свершился первый шаг в моей карьере на Дальнем Востоке.

За три года аспирантуры в ФиБе и работы в Институте биологии моря я понимал, что замдиректора института — важная фигура, почти ладья, если применять шахматную терминологию и диспозицию. У него и зарплата выше, да и возможности открываются большие.

Так, мне сразу удалось получить комнату в общежитии. Правда, далеко от Академгородка — в районе бухты Тихой.

Зато это было свое жилье. Хотя в этой бухте затишье бывало редко, так как постоянные туманы сопровождались ревом «туманного гонга». Но все недочеты снимались, потому что мы молоды, а сон наш был соответствующим — молодецким. Сейчас кажется странным, что всем крепко спалось под звуки-стоны этого гонителя кораблей от опасных скал. Особенно хорошо спалось после разнообразных культурных мероприятий в Клубе интересных тем — в КИТе, в веселых компаниях знакомых и друзей.

Утром нас увозил на работу служебный автобус, а вечером привозил обратно. Вроде бы и удобно, но сидеть в кабинете зам. директора каждый день с девяти до восемнадцати, перечитывая поступающие бумаги и подписывая (или нет) исходящие, было совсем не по мне. Я уже с нетерпением ждал выходных, чтобы съездить на МЭС, где можно понырять с аквалангом, да и просто поработать руками для подготовки будущей нашей лаборатории.

И тут, как всегда нежданно-негаданно, пришла пора отправки наших сотрудников в совхоз «на картошку». Сверху пришло распоряжение, что все трудоспособные сотрудники должны отработать свой срок и отдать долг Родине. Объявление, к счастью, не сопровождалось советами типа «ни шагу назад» и «стоять насмерть», но выглядело довольно многозначительно и устрашающе.

Во Владивостоке даже появились плакаты, в которых проступала туповатая старательность крайкомовских партчиновников. В самом центре города, близ кинотеатра «Океан», воздвигли самый настоящий шедевр бюрократического ража — большой плакат со словами: «Строитель! Ложи кладку ровным швом за себя и за того парня, уехавшего на сельхозработы!». Кто-то потешался над этим продуктом слепой исполнительности, а многие его уродства даже не замечали.

У наших сотрудников никакой замены быть не могло — каждый вел какое-то свое исследование, и перерыв в работе часто сводил насмарку всю серию опытов. Мне пришлось проводить своего рода собеседование почти со всеми сотрудниками института.

Косяком шли разного рода болезные коллеги, занятые научной или учебной работой, молодые матери и матери-одиночки, пестующие своих малышей. У всех имелись веские аргументы против поездки «на картошку».

Время шло, приближался срок отъезда сотрудников отдавать долги своей Родине, почти каждый доказывал, что не он или она должны Родине, а как раз наоборот, Родина должна помочь завершить начатое дело. Мне удалось наскрести едва половину необходимого количества «боевых единиц». Я пошел со своей проблемой к директору ИБМ А. В. Жирмунскому: «Что делать? Уж сроки близятся!»

Жирмунский распорядился собрать всех мною освобожденных от колхоза завтра утром. А мне посоветовал внимательно посмотреть, как надо работать с людьми. Назавтра мне был преподан урок такой эффективной работы.

А. В. Жирмунский вызывал сотрудников по одному и с ходу задавал решающий вопрос. Например: «Вы хотите весной защищаться?»

— Да!

— Вот поэтому съездите на полмесяца в колхоз.

— Но у меня эксперимент!!!

— А Вы его отложите и за это время обдумайте, как можно сэкономить время.

Другому Жирмунский говорил:

— Вы как хотите, сейчас хотите поехать на две недели в колхоз или осенью на месяц?

— Но я не могу — у меня гипертония и диабет!

— Ну, тогда нам придется с Вами расстаться. С такими болезнями нельзя работать под водой и ездить в экспедиции.

— Но я же много раз ездил и все обходилось!

— Вот поэтому съездите на две недели и не забудьте про лекарства. Хорошо?

— Хорошо!

Я понял, что никогда не смогу так выкручивать руки и знать всю подноготную каждого сотрудника. А Жирмунский знал весь компромат на каждого, все его плюсы и минусы, все слабые места, когда, что и как каждый говорил, писал, работал и в чем участвовал, в чем были его промахи. Он помнил об этом долгие годы, а в нужный момент припоминал и выкидывал факт, как козырную карту.

В ту пору заметное разнообразие вносили поездки на «Витязь», но угнетало то, что настоящей интересной научной работы у меня еще не было. Я продержался в замдиректорах около года и попросился на свободу. К счастью, желающих занять такое теплое место оказалось много, и Жирмунский быстро нашел мне замену. Но… не отпустил меня совсем, а предложил нашей парторганизации выбрать меня секретарем. Такой расклад меня также не радовал. Хотя карьерные возможности для парторга института были не меньшие, но мне-то они не нужны — жилье пока есть, а работы на станции опять не будет.

Была, между тем, еще одна закавыка, о которой знал только я. Дело в том, что уже больше десяти лет составлял мой партстаж членства в нашей партии — вдохновителе и, стало быть, организаторе всех наших побед, а может и бед. В армии, в некотором отрыве от действительной жизни, что-то подвигло меня на вступление в партию.

За последующие десять с лишком лет я понял, что не приобщился к «делу построения коммунизма», как тогда звучало и говорилось даже из утюга, а не только по радио и ТВ. Зато понял, что я вступил, то есть вляпался по самое не балуй. Обратного хода я пока не видел, и я потихоньку становился то ли циником, то ли тем самым внутренним эмигрантом. По мере роста моего партстажа я наслышался такого откровенного пустословия, что уже не хотел его больше слышать и тем более самому говорить нечто подобное.

Могу поделиться своим опытом внутреннего сопротивления хотя бы в том, что вместо того, чтобы давать рекомендацию для вступления в КПСС, я по-хорошему, в моем понимании, рекомендовал человеку подумать и даже воздержаться от этого поступка. Среди близких и друзей есть четыре человека, которым рекомендовал не брать рекомендацию, а еще раз хорошо подумать. Правда, только двое из них потом сказали мне спасибо.

Я понимал, что, будучи секретарем парторганизации, мне придется постоянно идти против собственных убеждений и, самое главное, мне надо будет делать раз в год отчетный доклад! Это наш дорогой Леонид Ильич почти с энтузиазмом читал отчетный доклад на партийном съезде раз в четыре года. У него, я думаю, не было сомнения в правдивости написанных слов, а у меня заранее созревало убеждение, что рука моя не поднимется на написание доклада, а язык мой не станет слушаться. Ведь я же знал, что не могу вдохновенно врать.

Этот ужас, летящий на крыльях красных партийных знамен, неотвратимо нарастал, так как приближался отчетный доклад. Я его, конечно, написал и готовился к собранию, но мне претило читать вслух любые партийные тексты — доклады, лекции и прочие сообщения. Мне всегда было интереснее передавать смысл, основное содержание, и как можно более сжато. Короче, мои ежегодные отчетные доклады были потрясающим аттракционом. Хорошо, что вход на партсобрания закрыт для посторонних. Иначе был бы аншлаг!

После доклада, когда я, красный, взмыленный и несчастный, слезал с трибуны, ко мне подходили друзья и знакомые, все меня утешали, советовали, сочувствовали и недоумевали — ты нас удивил. Последние говорили примерно следующее: «Мы тебя не узнаем, куда девалась твоя легкость речи, мысли и прежний юмор? Что-то случилось?» Я же знал в чем причина такого провала. Все дело в том, что попытки читать доклад — и дело с концом — не пройдут, я даже не смог искренне прочитать уже написанное.

Между тем, я не упомянул о карьерных возможностях парторга. Безусловно, они довольно велики, но не для меня. Не могу я переступать через собственные принципы, и поэтому у меня не было даже помыслов делать карьеру, а вместо того все крепло желание сочетать партработу и с работой на станции «Витязь».

Мне удалось уговорить Андрея В. — сотрудника института — согласиться поработать в партбюро на оргработе. И теперь мы с ним менялись «дежурством» в партбюро. График наш был прост: неделю я нахожусь в институте, а Андрей в это время на станции. А через неделю мы меняемся местами. Стало чуть-чуть полегче. Жизнь налаживалась.

На партпосту удавалось даже изредка делать добрые поступки. Так, если требовалась виза для характеристики перед поездкой за границу, то со стороны партбюро не было возражений для хорошего сотрудника.

Время от времени появлялись письма с осуждением тех или иных маргиналов (с точки зрения ЦК КПСС). Такие письма я не подписывал, находя уважительную причину. Тут к месту была необходимость отбыть на МЭС.

Не стал я подписывать и отрицательную характеристику Софьи Х. Она собралась эмигрировать на историческую родину и воссоединиться со своим братом. В те годы для получения такой визы нужна была характеристика с места работы. Естественно, наши отзывы были хорошими — как научный сотрудник она, как все — работает…, принимает…, участвует… Я ее, естественно, подписал, не задумываясь, да и над чем тут раздумывать.

Уже через полчаса мне позвонили из крайкома КПСС и гневно попросили прибыть для серьезного, безотлагательного разговора. Стало быть, просят предстать для выволочки. Ехал в крайком почти час, а вот как характеристика, не устраивающая их, там оказалась за полчаса — это загадка. Пытались мне «выкрутить руки», в смысле, заставить переделать характеристику, чтобы там обязательно указывались недостатки сотрудницы. Я уперся, сотрудник «компетентных органов» настаивал, но я не сдался. Так и разошлись ни с чем. Зато больше меня не стали избирать в партбюро. На том и карьера пошла под откос, и скоро я стал свободен, как птица.

После этих событий заметно изменилось отношение ко мне у директора института. Он, видимо, внес меня в списки лиц с подпорченной репутацией. Кроме того, я стал сотрудничать с неакадемическим Институтом ТИНРО, в смысле, участвовал в научной теме по изучению поведения крабов. Такой поступок в глазах Жирмунского почему-то считался почти проступком. Я стал подумывать о том, чтобы перебраться жить и работать в Ленинград.

К счастью, весной 1977 года я неожиданно получил интересное предложение поработать в ФИНе в Ленинграде. Собрал вещи, упаковал их в контейнер и совсем было отправил его в Ленинград, да случилась весьма знаменательная неувязка.

По вине невнимательного шофера мой контейнер перевернулся и встал вверх тормашками под низким железнодорожным мостом. В тот миг я подумал, что, возможно, начинается совсем новый этап жизни, а все мои прежние карьерные наработки не могут пригодиться. Так и получилось.

Итак, я прибыл в Ленинград. Почти год проработал с по интересной теме с замечательным ученым и человеком М.М.Щербой.

Примерно через год прознал об исследовательской группе в Пединституте, где работали мои однокурсники из Университета. Они меня и пригласили туда работать. Мы стали научными сотрудниками кафедры анатомии и физиологии на договорной основе, то есть временно, а изучали нервные механизмы работы клешни рака.

Проблема заключалась в том, что военным хотелось создать подводного робота, способного найти в затонувшем корабле «черные ящики», снять их и поднять на поверхность.

Я понимал, что такая хотя и интересная, но все-таки ненадежная работа не может продолжаться долго. Но задержался я там почти на десять лет. Был доволен сложившимися отношениями в группе и интересными результатами работы.

Моя партийность и тут обошлась мне дорого — попал в партбюро факультета. Едва отбился от очередной скучной карьеры, но это небольшое партийное поручение помогло мне впоследствии попасть в доценты. Между тем, отдельные фигуры из партбюро иногда далеко шагали, вовремя делая удачные ходы.

Так что можно сказать, что у меня не получилось стоящей карьеры. Но зато я остался честным человеком. И сделал за свою жизнь не так уж мало, но почему-то все, чего я достиг, не котируется у моих потомков. Но надеюсь, время нас рассудит.

В то же время у тех, кто стремился делать карьеру, иногда она удавалась, но были ли счастливы они — вот в чем вопрос. У многих «целеустремленных» ни с того ни с сего возникали, да и сейчас возникают депрессии и чувство неудовлетворенности. Возможно, причины кроются в том, что кто-то, по их мнению, сделал более удачную карьеру. Примером тому могут служить возрастные кризисы в сорок или шестьдесят лет и прочие недуги души и тела.

А зачем мне это надо? В эти кризисные годы я не подводил такого рода итогов — а оценивал их как важные вехи на пути, в активной работе и в познании нового.

Это изучение нового объясняется еще и с тем, что я часто менял работу и направление исследований. Это, в свою очередь, вызывало изменения в восприятии. Так, в сорок лет сменил место работы с Дальнего Востока на Ленинград. В пятьдесят из науки перешел на преподавание в пединституте. В шестьдесят написал учебник по основам естествознания, а преподавание зоологии сменил на преподавание этой новой дисциплины.

В пединституте опять меня судьба испытывала, то есть искушала возможностью делать карьеру. Как всегда, самым обычным карьерным ходом в те времена могла стать партийная стезя. Надо сказать, что немало моих современников купились на эту с виду легкую карьеру. Они терпеливо, а иногда и ревностно выполняли разные партпоручения и, попав в партадминистрацию, цеплялись за эту карьеру и иногда выходили в высшие сферы.

Особенно большие возможности открылись перед ними в перестройку и после нее. Некоторые из них достигли высших должностей уже в наши дни. Но ударная возгонка таких деятелей теперь представляется как имеющая довольно печальный результат для нас, а по большому счету для Родины. Приведу пример, который наблюдал и до сих пор наблюдаю. В соседнем с нами помещении кафедры физиологии биологического факультета пединститута занимался своей диссертацией Игорь. Когда началась перестройка, он вступил в одну из демпартий. Я больше занимался с детьми и отдыхал от партийных дрязг.

Поэтому присматривался к тому, какое демократическое движение наиболее интересно, то есть искал партию, которая была бы ближе к моим представлениям о праве, свободе и справедливости. Я так и не выбрал такую партию, подходящую мне по духу, всего скорее, потому, что демократические партии искусно стравливали друг с другом, а общего фронта они так и не создали.

Время от времени до нас доходили слухи о крутой карьере Игоря, а потом он оказался в самых верхних эшелонах власти. Но что может сделать биолог по образованию в области экономики и отношений государства и монополий? И эта беспомощность непрофессионала видна по результатам работы наших экономистов, политологов и прочих «спецов», вернее, по отсутствию оных. Игорь сейчас раздобрел и еле-еле помещается в экран телевизора. По его внешнему виду можно предположить, что он доволен своей карьерой, но я бы не хотел оказаться на подобном месте. Не уверен и в том, что он искренне может сказать, что счастлив. Судя по его глазам, больших радостей от работы он не имеет.

В результате перестроечных изменений в стране и возникших проблем с договорными работами в 1985 году я постарался ухватить удачу за хвост и нашел работу преподавателя на факультете начальных классов. Читал лекции и вел практические занятия по зоологии и вскоре стал доцентом. Ну чем не крутая карьера. Между тем, судьба опять стала меня искушать карьерным ростом с головокружительными перспективами. Через год с небольшим я вдруг оказался на должности замдекана на нашем факультете. Казалось бы, довольно неплохой трамплин для любителей бумажной работы, многочисленных обязанностей и полубессмысленных отчетов. Ан нет, и это не по мне.

За время работы в пединституте я видел нескольких коллег, сделавших быструю карьеру из замдеканов. Так, В. П. Сомин стал даже ректором нашего института, теперь уже университета. Он тоже одно время поработал замдекана биологического факультета, а потом лихо шагнул в проректоры.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 587