Сюда мы складываем всё, что не вмещается в обычные книги: обрывки снов, черновики ненаписанных романов, письма, которые никогда не будут отправлены, и рецензии на книги, которые существуют только в нашем воображении. Здесь же нашли приют забытые разговоры за полночь, невысказанные обиды, превратившиеся в поэтические наброски, и те мысли, что приходят только во время бессонницы и улетучиваются с первым лучом солнца, если не записать их на клочке бумаги, который потом неделю пролежит в кармане, отпечатавшись чернилами на подкладке.

Ещё здесь — карты, которых нет в стандартной колоде. Джокеры, не учтённые правилами. Черновики, которые оказались лучше беловиков. Изнанка замыслов, та сторона бумаги, где проступает не текст, а его тень. Иногда тень оказывается длиннее и правдивее того, что напечатано типографской краской.

Мы не знаем точно, кто это написал. Возможно, Милорад Блодский. Возможно, его брат-близнец, о существовании которого никто не догадывался. Возможно, это просто нашёл в старой тетради, на полях, среди заметок о вымерших бабочках и рецептов «Табуретовки». Важно другое: это работает.

Бумажный берег — это ящик для письменной речи. Открывайте осторожно: содержимое может оказаться опаснее, чем кажется. Особенно, если вы узнаете в этих строчках собственные сны, которые никогда не решались записать. Или если вдруг поймёте, что это вы сами их и написали — много лет назад, в другой жизни, под другим именем.

Из произведения «Ящик для письменной речи» Милорада Блодского

БУМАЖНЫЙ БЕРЕГ

АЛЬМАНАХ БРАТЬЕВ ТРЕМБО

Река времён в своём стремленьи

Уносит все дела людей…

Г. Р. Державин

Бумага терпит всё, но читатель — нет.

(народная мудрость, приписываемая братьям Трембо)

ЛОСКУТНАЯ ЛИРИКА

Тимур Трембо

***

Юродствуй, воруй, молись!

Будь одинок, как перст!..

И. Бродский

Каждый пред Богом свят.

У каждого меч дорог.

Если моленью чад,

Ты уже полубог.

Только Ему — крест.

Только тебе — стяг.

Это — блудливый жест

Ради безличных благ.

Богово, бренность, боль, —

Сумерки полуслепых.

Если исписывал соль,

Значит, среди тыловых.

Только тебе — блажь.

Только Ему — миг.

Вот перезрелый марш

Ради живых.

Греши, горевуй, сгори,

Сгной в суете мирской…

…Перст, одинокий Три-

мегист Гермес, усвой.

***

Трижды себя люби.

Трижды себя убей.

Если ты не в Раю —

Зверей.

Каждый пред Богом дол.

Каждый пред миром тих.

Если ты ледокол —

Замри.

В стойбище полулюдском

Ты полугол и дох

Если ты из бумаг,

Раскрой.

Нет у тебя прав.

Нет у тебя свойств.

Ты, по-любому, сплав

Расстройств.

***

Я худ и зол. И некрасив.

Я неказист.

Но под листвою нив

Я чист.

Меня туманят голоса,

Как полюса.

Но кто же скажет мне в глаза?

Я — за.

Я и наивен, и жесток.

Я полусговор-полуслог,

Чернеющий в черте чертог

Итог.

Подлинный подлец

(Фрагмент)

—

Ревность белой богини

Давит смрадной смолой.

Думаешь о любимой,

Но не той, но не той, но не той.

—

Полный подлец,

Полный, полный,

Мозолит назойливой мухой,

Забивая пепельницу трухой

Вместо слов, повитухой,

Сгорбленной и сухой;

Сдавленной, роковой,

Рождая бессонную дурь и ересь,

Кромсая спесивую волю на пенсию.

Поздний подлец,

Поздний, поздний.

Неприятно,

Неприветливо,

Нефразумительно

Говорит о Бумажной республике,

(К черту бюджетную публику)

Беззубой, безгубой

Без подлинника.

Одни черновые наброски

Без полдника.

Ссылки и сноски

До вторника.

Пьяный подлец,

Пьяный, пьяный.

Говорит картинно

О карточной книге

На карантине.

О том, что бумажный принц,

(Овинной метки)

Провинциального свойства и хватки,

Издал официальный закон,

Что карточный долг

Приравнен к ремарке.

По праву,

Колоду расширив до ста

Абсурдных мастей и кресел.

Так что теперь суета

Мирская кажется интересней.

(Рубашка скрывает чресла)

Джокерные цвета:

Красный, зеленый изжелта.

—

В такие часы он сходит с ума.

Или ему только кажется.

Ни одна сума, ни одна тюрьма

Так не страшна, как сокамерница

Луна…

—

Не люблю гостей,

Не люблю соседей.

Им бы только морочить истину.

—

Полный подлец,

Полный, полный,

Притворяясь, входя беззвучно,

Словно стеснительная скука,

Неприветливым,

Неприятным

(Невыразительным)

Докучным,

Опрометчиво.

Застенчиво.

Заявляет с порога о своем гостевании

(Обетовании, бытовании).

Агата Синистер

***

В квартире демон — это пыль.

Куда ни глянешь — всюду знаки.

И под нескромным зодиаком

Твоя ковыль.

В квартире свищет серный сор

Из каждого, как присогреться,

Угла, впивающего в кресло

Твой светофор.

В квартире бытовая боль.

В столе, в карнизе и в картине.

И в сортировочном эфире

Ютится соль.

В квартире демон — это страх,

Что Это — вечно бытоваться.

И даже клятая зарница

Твой изворачивает прах.

В квартире каждая неволь

Отражена не всяко.

Порой в абсурде и двояко.

Зато — однако.

Такой вот переломный штрих

В катрене пятом.

Ты тихо разен-одинаков.

Как будто псих.

Такой вот стиль, такое что-то

Такое чертово звено.

И всеобширное окно

Никак без тряпок.

***

В той камерной больнице,

В том замке из лекарств

Врачи как абиссинцы;

Медсестры, как топаз.

Я задыхаюсь в свете

Искусственных лампад.

И прирастаю к ветру

Незрячих полуправд.

Пусть у кровати толча

Людских молитв и ссор,

Я не хочу быть кормчим

Изъезженных длиннот.

И не хочу, чтоб слово,

Как зодчий, зрело, тлило кровом.

Я убеждаюсь вновь и внове,

Что я не из сирот.

***

Вновь на изъезженной воде

Не спится.

Казалось бы, всегда, везде.

А вот — не длится.

Не длится час.

Не длится рок.

Не длится время.

И вдруг приходит это — «вот»

И — в темя.

А дальше. Дольшее забот.

А дальше что-то.

Но из чего-то из «чегот».

Вот «вото»…

Влада Павич

***

Ведь врёшь. Себе. Другим. Иным.

И остается на скрижали,

Что вдруг смолчали

Ради?

Ведь это мрамор вкусовщины.

И нет живого исполина

Бежать.

Зачем?

Ведь все окажется в изломе.

И никакого нет приема

Уйти.

Смолчим?

***

Мой тайный друг, не буду извиняться.

Я знаю, что не лучший человек.

Я тот, кто вышел из ущерб

Стагнаций.

Вот вдруг… Поверь. Вдруг врешь.

Я про себя. А дальше слов — орбиты.

И в каждой сыплется в зените

Не прекращающийся дождь.

А дальше сферы нет. А дальше

Все протекает в нашей фальши

Из всепорочащих обид.

На оскверненном марше.

И это — сдвиг.

***

Кто-то принял. Кто-то понял.

Кто-то проклял. Кто-то сдал.

Только из дурной породы

Наплыв зеркал.

Кто-то слаб. А кто-то ломочь.

Кто-то вымучен в износ.

И сухая в жизни поросль

Мертва насквозь.

Кто-то крайний. Кто-то сиплый.

Кто-то вымучен в провес.

Остается ожидать же ж,

Что б ты прозрел.

ПРОЗРАЧНАЯ ПРОЗА

Тимофей Трембо

Бумажный берег

Рассказ

Пройдя свой путь до полуполовины (до полупуповины — Т.Т.), Богдан Балль, последний отпрыск рода Рабнебергов в г. Рабнебург, оказался на полупесчаном пляже. Мелкие камешки протыкали полупрозрачные исхудалые прозрачные ноги. Редкие островки дикой травы виднелись по краям беспечного берега. Бросив белый рюкзак, как всегда, полураскрытый, на плачевно нечистоплотную землю, так что засверкал угол безмятежной бумаги в блестящем файле, и, присев, Богдан устремил взор вдаль; в даль, искаженную при свете стремительных волн Блаженной реки. На другой стороне белым золотом манил Бежевый берег. Гладкий кремовый пляж уходил тропой вверх к старой часовне имени святого не названного. Богдан знал, что за нею находится дряхлеющий дом, родовое гнездо Рабнебергов.

Первые первопечатники Рабнебурга, города на восьми холмах, считались серыми старостами в бумажной столице, которые не занимали никаких должностей, при этом принимая непосредственное участие во многих начинаниях. Центральный холм — Грифельный район, получивший свое название из-за разросшейся шелковицы, так что дети к лету ходили измазанные в ней от носа до пупа. Шелковичный сад не прижился. Вишневые посадки и ореховые оказались удачнее. Вишневый район, поднявшийся на вишневом вине и настойках, конкурировал с Ореховой улицей, где гнали ядреные коньячные напитки. Медовый холм, Медовый район, Медовая улица, где обитали архитекторы, художники и поэты, плавно с одной стороны спускался к Больничной. Затем Ластиковый, со своими говорящими фантазиями, где умудрялись удачно шлифовать любые документы, то есть жили юристы и мошенники, где Рабнеберг в 14 лет превратился в Богдана Балль, что всё равно не сильно помогло. Блуждая во время третьей стражи по улицам города, мало кто в худощавой белой футболке не признавал его, отпрыска Рабнебергов. Фабричный район, славившийся грубостью рабочих и их отпрысков, пропускал мимо себя прозрачного Богдана Балль, как губку. Цеховой район по производству бумаги, на чем первые книгопечатники построили свою империю, по факту основав город Рабнебург, находился несколько отдаленно от остальных районов-холмов.

Прадед Богдана построил церковь им. святого Евгения. При её виде юного Баля несколько коробило. Полулегенда гласит, что именно Евгений перебрался с Бежевого берега, где находилось родовое поместье Рабнебергов (Благовое) до сих пор. В семье ходили слухи, что будущий святой сбежал от невесты, за что та наложила на него некое полупроклятие — он и его потомки никогда не покинут пределов земли, на которой обосновались.

— Дикая притча, — только и повторял про себя Богдан, вспоминая случай, когда находился в больнице. Дед четвертью века ранее вложился в нее, тоже присвоив имя. Тяга Рабнебергов всему давать название, вплоть до ручки или пенала, передалась всему городу.

Район больницы так и называли — Больничный. Поликлиника и морг располагались в соседнем здании. Вообще, вся постройка представляла собой вид средневекового замка, со своими укреплениями, лабиринтом путей, выходом к берегу Блаженной.

Здесь отпрыск Рабнебергов пережил теплое ощущение голода, какое не испытывал в круге семьи, когда его заставляли есть в три-четыре блюда за один присест.

Дед отреставрировал вблизи старое здание под школу, которое тоже получило своё имя — Тимофея Трембо, единственного беглеца из побочной ветви Рабнебергов.

Из-за частых простуд Богдан ежегодно пропускал первые недели занятий. Возвращаясь в школу, он недвусмысленно осознавал, что приятельские отношения у многих завязались, что учителя уже прикипели к новым ученикам, и волей-неволей юный Балль оставался словно бы не привязанным ни к кому из окружающих. Собственно, дискомфорт ему был чужд. Подростки и без того его несколько чурались. Родовое полулегендарное полупроклятие им было известно. Печать воли Рабнебергов на весь Рабнебург отражалась и на них. Без негласного разрешения старших никто не мог покинуть город.

Богдан проверял. Очень он не нравился одному из заезжих, родители которого приехали по обмену опытом книгопечатанья. Это чувствовалось по тому, как шутил начинающий спортсмен, в первый же год получавший призовые места на турнирах. В последнем ему подарили тяжелые ботинки с металлическим носком. Такая громоздкая обувь не могла не настораживать. Шаркающие шаги слышны были еще из коридора.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.