электронная
61
печатная A5
442
18+
Букет из мать-и-мачехи, или Сказка для взрослых

Бесплатный фрагмент - Букет из мать-и-мачехи, или Сказка для взрослых

Мистический роман

Объем:
282 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-1658-6
электронная
от 61
печатная A5
от 442

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ГЛАВА 1

ОН

Он обнаружил себя, находящимся в старой заброшенной церкви. Неяркие лучи солнца мягко освещали темные бревенчатые стены, и сохранившиеся кое-где на них прямоугольники тёмных истертых икон; а также более светлые места, где когда-то, видимо, висели остальные образа. Его окружали разнообразные предметы, названия которых он не знал. Здесь еще витал тот особый церковный аромат ладана, смол, впитавшихся в стены.

Он попытался пошевелиться, и слегка изменил свое местонахождение в пространстве, вернее, изменилось видение предметов. Движения своего тела он не почувствовал. Попробовал взглянуть на свои руки и ноги — и не увидел их. Хотел похлопать глазами — не получилось. Видимо, глаз тоже не было; но чем-то он видел всё вокруг, кроме самого себя. Он ничего не помнил: кто он, как попал сюда? Помнил, что он — человек; а у человека должно быть тело…

— Я умер? — произнес он. Не ртом, не губами, но как-то произнес. Вслед за этим он услышал (видимо, не ушами) шаркающие шаги, покашливание…

К нему приближался старик в темном балахоне с капюшоном. Креста на балахоне, характеризующего вошедшего, как священника, не было. Старик поглядел на него яркими карими, слишком молодыми в сравнении с пергаментно-бледным лицом, глазами.

— Да, — ответил старик, — в известном смысле, определенно.

— Кто ты? И кто… — я? Как я попал сюда? Где мое тело?

— Слишком много вопросов сразу, — произнес старик, присаживаясь на деревянную скамью. — Да, ты умер. Тело твое в могиле, а ты — дух. Осознай это как-нибудь для начала, и успокойся. Это не страшно: рано или поздно это происходит со всеми.

— А кем я был? Как я умер? Почему я ничего не помню?

— Тебе и не нужно помнить. Ты — дух. То, что было в той жизни, — умерло вместе с тем человеком, которым ты когда-то был.

— Почему же тогда я не в раю? Или хотя бы не в аду? Или это и есть ад или рай? Должен же быть Суд! Господь Бог…

Старик вновь покашлял, помолчал…

— Послушай… Суд был, только ты его не помнишь. С тобой сложно было. А мне нужен ученик. Ты — мой избранник. Постепенно поймешь всё. Ну… многое. Будешь изучать этот мир и людей; их страсти, пороки, желания… Ты слишком мало узнал при жизни. Теперь наверстаешь. Когда я буду в тебе уверен — начнешь выполнять часть моей работы. Я стар, я устал. Я слишком долго живу…

— Какой работы? Кто ты? Ты не Бог, не ангел… Ты — Дьявол?!

Старик мелко и глухо засмеялся.

— Хе-хе… Можно и так сказать. С вашей точки зрения. Хотя я не люблю этих пафосных названий.

Глаза старика недобро, но и не зло, а иронически блеснули. Беззубый рот шевелился с трудом.

— Я — человек. Но родился очень давно. Почти так давно, как сотворен мир. Тогда люди жили гораздо дольше, а моя миссия… Но всему есть предел. Я — человек, призванный править этим миром. Не единственный. Есть и другие, подобные мне. Как там у вас говорят: «Миром правит Сатана»? — так вот: миром правят эмоции, чувства, страсти. Все это астральная часть; а она на Земле — фактически главная; физическое подчинено ей. Ментальность — это уже выше; это ищущая, познающая, божественная область… Но не она правит миром.

— Не понимаю…

— Не спеши. Ты говорил про рай и ад. Рай — это временная школа для большинства душ, которые будут рождаться вновь, и, таким образом, — «жить вечно»… Ад? Что значит ад? Ад бывает на Земле: войны, пытки, предательство, горе; физические и душевные болезни, — вот он, ад…

— Тогда почему…

— Потому. Совсем некачественные души, без наработанного опыта, — необязательно, кстати, преступники и убийцы, а зачастую просто пустышки, — они уничтожаются, вот и всё. Они не живут вечно. Но в любом случае, — ни те, ни другие, ничего об этом не помнят, хотя и все стремятся… Смысл для них? Никакого. Они лишь пешки. Редким талантам удается что-то вспомнить потом, это, так сказать, наш «брак». Потому бывают и третьи… — Старик поморщился.

— Кто? Как я?

— Вроде того… Но не совсем. Ты был избран специально; ты под контролем, можно сказать, наш эксперимент. Эти же…

— Ага! Привидения, да?! — он чуть не захлопал в ладоши от радости, что начал понимать; да вспомнил, что руки отсутствуют, хлопать нечем…

— И они тоже. И другая нечисть. Бывает. Впрочем, несчастные они. Хотели всех перехитрить, остаться жить в своей жизни, со своей, неизмененной душой; с телом — сущностью, похожим на их прижизненное тело. Лешии, русалки, водяные, домовые… Это люди их так делят. А суть одна: души неприкаянные. Своих найти не могут; по нормальному общаться с оставшимися на Земле не получается. Хотят, чтобы их любили, а их боятся. А порой и вправду дух исказится, злобой пылает. Пугает, может и сотворить что… Нет, не дело это…

— Почему же вы их не ловите, не уничтожаете тогда?

— Ловим порой… Прятаться умеют; не зря же: кто-то в воде живет, кто-то под корягой. Я — старик, не полезу туда. А Господу вообще не до этих… Не его сфера… — Старик замолчал, прикрыв глаза. Не заснул ли?

— Так кто вы все-таки? Как называть вас? Зачем я вам, и… кто — я?

— А, — старик выпал из полудремы. — Вот видишь, каким я стал… Ты, может быть, заменишь меня, если я сумею обучить тебя, как должно. Как учился я. С чистого листа…

Звали меня Астарий… Но это неважно. Для тебя я — хозяин и учитель. Не будешь учиться — могу и уничтожить, — внезапно сверкнул глазами старик; но улыбнулся, дав понять, что это не всерьёз. Не настолько всерьёз…

— Люди глупы, — продолжал Астарий. — Они думают: есть добро и зло. Нет. Есть мысли — и есть эмоции. Страсти. Страсти они считают грехом… Видишь ли, мысли, — они нейтральны, логичны. В правильных мыслях ты должен сначала возлюбить Бога, затем человечество, затем себя; или же наоборот: себя, затем человечество, — тут разницы мало. Разум говорит, что вечен лишь Бог; он создал всех нас разными, и ничто не является ничьей заслугой. Ты должен служить, жить правильно, совершать правильные поступки, и, — Астарий улыбнулся, — избегать пагубных страстей. Любая страсть, любая эмоциональная составляющая — есть грех. Любишь ты хоть своего ребенка — ты уже выделяешь его среди других, ставишь над другими; а это нехорошо, неправильно. В идеале ты должен одинаково относиться к своим и чужим. То есть… Никак не относиться. А поступать при этом правильно. Влюбляться вообще по идее, нельзя: партнера надо выбирать по разуму, и любить в нем лишь то, что он также любит Бога, и правильно мыслит. А так, как я заведую именно чувствами и эмоциями… грехами, — можешь считать меня Дьяволом… хе-хе. Хотя я человек. Просто — приближенный…

— Почему же любое чувство — грех? Как так может быть?

— Потому… Разум прямолинеен, а эмоции — это весы. Чем больше на одной чаше, тем выше подскочит противоположная. Так называемые «хорошие» чувства возникают за счет противоположных, плохих… Ну не бывает чувств — без противопоставления. Чем сильней ты любишь женщину, — тем хуже тебе кажутся остальные. Чем яростнее ты защищаешь родину, — тем сильнее ненавидишь врага. Чем больше ты привержен честности, порядочности; восхищаешься талантами, — тем сильней ненавидишь лживых людей, предателей; возмущаешься бездарями, занявшим чье-то место… А это — порок. Это нельзя. Все созданы Богом, и нужно ко всем относиться одинаково. Вообще… любая страсть… губительна для души. — Старик зевнул. — Да, и вот еще. Наивные люди. Когда они впадают в религиозный экстаз, — они думают, что стали ближе к Божественному. Ничего подобного! Экстаз — всегда плохо. И религиозный ничем не отличается от любовного, или магического. Только люди этого не понимают.

— Чем же вы заняты на земле, Учитель?

— О, это самое интересное! — улыбнулся старик. — Я должен… «проверять людей на вшивость», — искушать их. Вот это самое… Создавать ситуации; подталкивать к выбору, — чтобы Высшие могли судить, насколько искушаем этот человек. Насколько он поддается. Вспоминает ли о Боге, раскаивается ли потом. Сознает ли свои страсти. И, — конечно, играет роль все-таки, — каким именно страстям он поддается. Не все так категорично… Не было бы нашей работы, — как бы высшие устраивали проверки? А по мне так и скука была бы смертная, вот что…

— Да уж. Неожиданно. А все-таки — почему — я?

— Об этом не сейчас… или вообще никогда. Если коротко: ты был не слишком умен с точки зрения логики. Душа же твоя неглупа. Тебя не могли отнести никуда: и зла натворил, — по неведению; и сам погиб, пытаясь устранить последствия. У Высших это… приборы зашкалили. А вот мне ты подошел… Ты будешь познавать всё практически с чистого листа, изначально. Теперь же… отправляйся в путь. Вернёшься — обсудим, что сумеешь прочувствовать.

— Учитель, а где мы сейчас? Что это за место, и как я сюда вернусь?

— Обыкновенная старая церковь. Ничего особенного в ней нет; интереса для туристов не представляет. Стояла на отшибе села; затем города, — затем здесь был промышленный район, который впоследствии пришел в упадок… Дорога сюда заболочена; а сама церквушка никому не мешает, оттого и не снесли. Развалится — не беда, другую обитель найдём; это непринципиально… Вернешься, когда время истечет. Почувствуешь, или я призову. Пока будешь при деле — будешь в теле… Хех… вспомнишь, как это было. Но тело, конечно, будет чужим; мысли тоже, частично; ты будешь лишь ощущать…

Ну, лети… Ты же у нас дух; а мне и поспать нужно. Лети, родимый. В путь!

Он взмахнул рукой, и воздух заколебался, уплотнился, и стал похож на вязкий туман. Затем в нём возникло нечто вроде радужной ленты; подул ветер, и лента выпрямилась, расширилась…

— Лети!

Дух пошевелился, подался в сторону радужной дороги… и его понесло по ней со скоростью ветра; разве что в ушах не засвистело, ибо ушей-то и не было…

Он стоял посередине огромной сцены. Разноцветные лучи прожекторов вначале навели на мысль, что это продолжение радужного пути… Но нет. Теперь он твердо стоял на ногах, — настоящих, реальных ногах, — чувствуя под ботинками твердость разноцветно-психоделического пола.

Впереди ревел зрительный зал; вокруг грохотала музыка; рядом наяривали на гитарах и барабанах патлатые, затянутые в черную кожу музыканты, — потные и одуревшие; со звериным блеском в глазах и одинаково фанатичным выражением лиц… У него и самого в руках была черная гитара; на теле, густо покрытом тату, — майка и кожаные штаны. И он… пел. Или орал. Что-то яростное то про любовь и страсть; то про войну и социум. Орал, не думая о смысле; слова шли сами. Какое там! он ещё и «отдышаться» не успел. Таких песен он не помнил. Хотя помнил ли он вообще какие-то песни? Быть может, что-то вроде «В траве сидел кузнечик», — и показалось бы ему знакомым, да и то сомнительно… Да и бог с ним. Дело же не в песне. Хотя познавать, разумеется, нужно всё; но важнее всего — эмоции.

А они просто зашкаливали. С каждым аккордом, каждой выкрикнутой нотой, — он ощущал свое величие. Он управлял всеми этими… людишками, по сравнению с ним. Перестань он играть, сбейся с ритма, — завопят, упадут; рассыплются, как сломанная вереница выстроенных в ряд доминошек. Заплачут, как ребенок без погремушки. Он должен, должен продолжать! Он устал и напряжен; пот градом течет по телу (как же это приятно — иметь тело!) Но зал возвращает ему обратно эту выжатую энергию; она пульсирует от него — к залу, от зала — к нему; как заведенный механизм, или как организм, в котором он — сердце. От одного главного — к множеству мелких; толчок, — и от множества мелких вновь к нему одному…

Нравится ли? Да нет, это больше, чем нравится. Он вспомнил слово «драйв». Что оно означало, — он ещё не знал, но, кажется, — оно подходило к ощущению лучше всего.

Концерт закончился, и он, нетвёрдо держась на (настоящих!) ногах, ушел за кулисы… Какие-то люди; знакомые и нет… Бритоголовая охрана. Чьи-то поздравления и восторги, хлопанье по плечу, визг: «Ты — супер!». Он вяло-снисходительно слушал их (а разве могло быть иначе? Разве он не больше сейчас всех этих людей, и разве он не смертельно устал? Никакой вины, он имеет право… Это так… мельком пронеслось в голове.

Дальше будет пара скучноватых дней восстановления. Массажи, бассейн, свежевыжатый сок на подносе, и что-нибудь покрепче вечером; девочки… тоже будут. Всё это тоже является приятной составляющей жизни. Но основным (почти что приступ панического страха на секундную заминку в памяти — видимо, присутствие чужеродного духа слегка замедлило работу мозга) было всё же: «О! послезавтра снова концерт.» Выдох… Скоро, скоро опять это безумие, это выворачивание себя наизнанку; эти волны чужой энергетики, которые больше чем вино или секс; чем что-либо вообще. Это управление толпой… Ничто не имело смысла без этого чувства; можно пожертвовать всем, лишь бы снова и снова испытывать его.

ГЛАВА 2

АРСЕН

Мальчик сидел, забравшись с ногами на кровать, держась за холодную железную изогнутую спинку, и смотрел на дождь за окном. Опять он здесь. Мама уехала; быстро и нервно прижав его к груди на прощание, криво улыбнувшись, — она, как всегда, опаздывала на автобус, который привезет ее к поезду; а оттуда домой. Очень неудобно добираться до интерната, и обратно, — слишком уж отдаленный этот посёлок. Зато интернат хороший. Насколько вообще может быть хорошим интернат, конечно.

Он знал, что это пройдет. Надо перетерпеть, и он втянется в школьный распорядок; ему снова станут интересны и друзья, и новые ребята, и занятия, и игрушки… Это сейчас он смотрит на дождь, и помнит мамино виновато — торопливое, жалостливое выражение при прощании… Голоса детей и воспитательницы слышатся как сквозь туман.

Оно пройдет само, надо просто переждать; так было всегда… Но вот этого уже нельзя не замечать:

— Арсен! Арсен! Арсений! — громкость голоса Елены Дмитриевны нарастала, как звук приближающегося полицейского автомобиля с сиреной и мигалкой… Да, кстати, — где-то там папа в красивой форме; сейчас вот так едет на такой машине… помнит ли он, что обещал зайти в гости на каникулах, а не только к новому году? и подарить настоящий мобильный телефон, если Арсен будет хорошо учиться…

— Да что же это такое?! Ты не слышишь? Все давно идут на ужин! Как в прострации, честное слово!

Мальчик встал с кровати, посмотрел на воспитательницу без всякого выражения, вздохнул, и присоединился к идущим ужинать детям…

Иван, Влад и Костя были его друзьями. Или ему хотелось так думать. Мальчики учились в соседнем классе, и на переменах он убегал к ним играть. Играли в машинки, в роботов; в войну; возились и дрались; задирали привычно визжащих девчонок. Девчонки, — и эти, и постарше, — тоже считались друзьями, хотя бы уже потому, что вместе им было веселей. Ира, Даша, Катя, Лена… Худенькие, стриженые, некрасивые, не слишком опрятные (а с чего бы им быть другими, в интернате?) Арсен не замечал их внешности, — важно ли ему это?

Девушки постарше делились на два вида: первые — полноватые, неуклюжие, медлительные и добродушные; напоминающие служанок и поварих из позапрошлого века, — этакие реликтовые, сохранившиеся лишь здесь, сказочные Алёнушки; вторые — юные оторвы, несколько злобные; резкие, курящие и красящиеся; каким-то образом даже умудряющиеся модно выглядеть.

Общались в основном первые. У старших девушек под одеждой ясно вырисовывалась грудь; это интересовало Арсена. Не сильно, но всё-таки, — любопытно было порой коснуться как бы невзначай; девчонки тогда смущались и отодвигались, либо отмахивались…

Собственный класс интереса почти не представлял. Высокий, взрослый (целых шестнадцать лет!) Олег, с застывшим выражением мыслителя; словно давший обет молчания, — в игры не вступал. Он развлекался ритмичным хождением взад-вперед, и складыванием паззлов в одиночку. Порой за ним было необходимо приглядеть: отвести куда-то, помочь завязать шнурки, застегнуть джинсы… Олег слушался.

Маленький капризный Паша; вечно хнычущий, чмокающий пухлыми красными губами и беспрестанно повторяющий «ма-ма»… С круглыми щечками, и животом, который ему постоянно хотелось заполнить. Быстренько умяв свою порцию, Паша часто с жадностью поглядывал и на чужую, если сосед замешкался. Ему тоже, бывало, требовалась помощь. Пашу родители забирали домой каждый выходной, — они жили в соседнем посёлке. Наряжали его в красивые, но такие неудобные костюмчики, что Паша почти каждый раз подзывал Арсена жестом, чтоб тот помог ему расстегнуть пиджак, брюки, ремень, и рубашку; снять галстучек перед сном или физкультурой.

Эти обязанности Арсену даже нравились. Он не размышлял о том, жалеет ли Олега с Пашей, — просто не думалось ему. Это было само собой разумеющимся: помогать тем, кто слабже. Отвечать за одноклассников; не пускать в кабинет чужих взрослых ребят, которые норовили стащить что-либо, пока нет взрослых; в дверях пропускать девчонок и учителей первыми; помогать освоиться новичкам, — показать, что где находится… Он будто бы всегда знал, что так надо; не помнил — откуда, и не задумывался об этом.

Вопросов он почти не задавал. Во-первых, не было, кому задавать. Учителя — это не близкие люди; они не будут долго рассуждать с тобой. Друзья — хорошо, если знали столько же, сколько он. А во-вторых, — проклятая неправильная речь: слова, которые слышались одними, а произносились зачастую как-то иначе, порой какими-то обрывками; не хотели складываться в правильные целые фразы, — ужасно мешала общаться и задавать вопросы. Он предпочитал говорить односложно; реже — короткими фразами, такими, что выговаривались привычно и легко. Оттого и не нашлось ему места в школе родного города…

А так как общения (настоящего, разумеется) было крайне мало; и он привык жить, не задавая вопросов, без интересных бесед, — то и представления о мире, конечно, были весьма скудные. Рассказы преподавателей — в основном лишь по учебному плану; они не станут открывать тебе душу. Интересных книг для чтения в интернате тоже практически нет. Или слишком уж взрослые, непонятные; или учебные пособия, да детские потешки в стиле: «Мама мыла раму», — ну, мыла. Дальше что?

Главную учительницу звали Виктория Юрьевна. Это имя-отчество он, конечно, выговорить не мог; да и обходился как-то без него. Это не было жизненно необходимым. Она была статной, румяной блондинкой; громкоголосой и властной, но веселой и незлой. В целом, она нравилась Арсену. Лишь изредка его раздражало, если она давала чересчур много поручений в то время, когда он хотел поиграть с друзьями. Порой она выдумывала что-нибудь интересное на уроках: игры, чаепития, праздники. Но в переживания своих учеников она вникала не слишком сильно; и трудно было бы ее в этом упрекнуть. Она не мама им; а переживать отдельно за каждого — души не хватит.

А в общем, все было нормально, жизнь шла своим чередом…

ГЛАВА 3

ОН

— Вернулся уже? Быстро ты… Не понравилось, что ль? Я, грешным делом, думал — ты еще пару дней там проваландаешься, в лучах славы-то? — ехидно проскрипел Астарий.

— Почему не понравилось? Это… приятно. Мне хватило, чтобы понять, а требовалось ведь именно это? — весело сказал Он.

— А ты неглуп… Но все же, если б тебя зацепило по-настоящему… Эх! Ну, расскажи — что почувствовал?

— Тягу. Желание вновь и вновь испытывать это, — несмотря на усталость, напряжение, страх, скажем, взять не ту ноту… Хотел только рухнуть в постель, тело хотело, вернее. Но поймал себя на чувстве, что, если это не будет повторяться, — незачем жить. Эти потоки энергии… Я видел и чувствовал ее, она… невозможно прекрасна. Этот восторг и чувство слияния с залом, — как организм, как единое целое, и, — в то же время — над всеми.

— Тогда почему ты вернулся?

— Потому что вы так сказали.

— Понятно… То есть, ты помнил, что он — это он; а ты — всё же не он, и его чувства — не твои?

— Да.

— Все правильно. Ты справился.

— Астарий… а как я выгляжу?

— Что за дурацкий вопрос? Разумеется, никак… ты же дух.

— Но вы же смотрите прямо на меня. Значит, меня видно?

— Мне — видно. Не задавай глупых вопросов, — нахмурился старик.

— Но как вам видно? У меня есть руки, глаза? — не унимался Он.

— У тебя есть язык без костей… ничего нет; ты — дух.

— А… когда-нибудь… я смогу иметь настоящее тело? Свое?

— То еще не истлело… Тьфу на тебя! Может быть, когда-нибудь… Ты не устал, гляжу? Может, ещё куда отправить, прыткого такого?

— Сначала расскажите мне обо мне… Хоть что-нибудь, — взмолился Он.

— Эх, настырный молодой человек… Рассказывать не буду. Права не имею. Идем. Тут, недалеко… Покажу кое-что.

Они вышли (дух вылетел? выплыл?) на свежий воздух. Бревенчатая дверь задорно взвизгнула, захлопнувшись; брусчатые ступени (кажется, собранные без единого гвоздя) заскрипели под ногами Астария. Пекло солнце, был день. Перед глазами расстилался какой-то не слишком веселый пейзаж: луг с пожухлой травой и бодро торчащими головами тянущегося к небу борщевика, тоже, казалось, высохшего уже. Видимо, ранняя осень… Зато лес вокруг был вполне обыкновенным: сосны, ёлки да березы; разве что малость запылённым вследствие близко расположенной трассы. Туда они и направились.

На автобусной остановке было безлюдно. Астарий, сокрушенно вздыхая, безуспешно пытался отряхнуть пыль с великоватой ему, и трепещущей на ветру, как флаг, рясы… Внезапно он поднял слегка порозовевшее на солнце лицо, и посмотрел на Него как-то жалостливо. (Или это ему показалось, а старик просто морщился от ветра? До сих пор тот не проявлял подобных эмоций.)

— Вот, иду я на поводу у тебя… Может — ну его, к лешему, — прошлое это? Все равно ведь без нужды оно тебе; и рассказывать я ничего не буду. Разве что сам узнаешь, а я… не могу. Я ведь тоже субъективен; могу быть пристрастен; каким бы я ни казался тебе. Свою жизнь надо проживать и познавать самому…

— Идем уже. Нечего теперь отступать, раз повёл. Кстати, а куда мы идем?

— Не догадываешься? Недалече тут… На автобусе доедем быстро. Вот и он, кстати.

Действительно, из-за поворота показалась старенькая сине-белая маршрутка.

— А деньги на билет есть?

— Ты же дух, — ухмыльнулся Астарий. — А для меня хватит.

Он думал, что Астарий будет довольно странно смотреться среди пассажиров, но никто не поглядел на вошедших с удивлением. Значит, дух и впрямь был невидим; а старый священник никого не удивлял.

Проехав пару остановок по сильно петляющей дороге, спутники вышли возле небольшого поселкового кладбища. Туда же направлялась печальная троица молодых людей, но, миновав перекресток дорожек, удалилась в другую сторону. Астарий вёл к могилам, явно не заброшенным и довольно новым. Он шёл всё медленнее, всё сильнее вздыхал, и больше не произносил ни слова. Дойдя до могилы без оградки, с небольшим белым надгробием, утопленным в пожухлые, но все-таки цветы, он, наконец, остановился.

Дух, с чувством внезапно нахлынувшего панического ужаса приблизился (подлетел?) ближе. Вчитался в темные строки…

— Что? что это значит?! — прорезался вдруг у него истеричный мальчишеский дискант.

— Ну вот, так я и знал, — с досадой махнул рукой Астарий, — пошли отсюда.

— Нет уж, — проговорил Он, взяв себя в руки. — Я все выясню сам.

Взгляд его (или взор? — у духа не может быть взгляда), неотрывно фиксировал цифры 200… — 20… Они резкой болью отдавались, пульсировали во всем… теле? Но тела не было. Тем не менее, ощущал он их просто физически.

ГЛАВА 4

АРСЕН

В середине сентября произошло яркое событие: в класс поступила новая девочка. Пришла она вместе со своей мамой, которая заменила ушедшую в декрет дневную воспитательницу. Уходили, — вернее уезжали, — они тоже вместе каждый день после обеда. Девочка была другая, непохожая на остальных. Разумеется, избалованная и домашняя. Говорила она хуже Арсена, соображала тоже (но лучше Олега с Пашей). Симпатичная, пухленькая и веселая, с пушистыми косичками, она радовалась другим детям, если те играли с ней.

Все внимание Арсена (кроме, конечно, его обязанностей) переключилось на эту девочку и её маму, которую, тоже, как ни странно, звали Викторией Юрьевной. Они сразу подружились с учительницей, начали смеяться из-за совпадения имён. Но внешне вторая Виктория была совершенно другая: бледная, хрупкая, с длинными темными волосами и серыми глазами, обрамлёнными такими длинными ресницами, каких Арсен не видел прежде ни у кого. Она куталась в толстые свитера и шарфы; ей было холодно в помещении интерната.

Арсен пытался разговаривать с ней; часто подходил, улыбался; но в результате всегда повторял лишь то, что мог:

— Где ваш дом? Как вы живете? Кто Асин папа? Мой папа полицейский. У нас есть кот…

Эти фразы были выучены, произносились нормально и понятно, а все остальное шло мучительной тарабарщиной…

Виктория слушала, отвечала, задавала вопросы: про кота, про брата, про город… Но он не мог ответить так, как хотелось; фразы не выстраивались понятно. Он вымученно улыбался и заглядывал в глаза; она же пыталась понять что-то между строк. Не до конца понимая, — она тоже говорила немного. Улыбалась, не гнала; но и разговор не клеился… Зато, когда она принималась за изготовление различных картинок, заготовок для аппликаций, стенгазет, — он всегда садился рядом, помогать, и здесь у него получалось…

Ася не соблюдала школьные правила — ей это было незачем. Могла не пойти на завтрак (для чего? Она дома поест); могла заснуть на диване во время урока; или же просто играть там с игрушками. К тому, что в школе нужно сидеть за партой и заниматься, она привыкала медленно.

Виктория очень старалась ради дочери: на переменах она звала всех детей поиграть в мяч, в паровозики, собирать конструктор, — она делала все для того, чтобы дети играли вместе, и это всем было приятно. Она радовалась, когда Арсен играл с Асей. Конечно же, она часто приносила из дому игрушки и книжки. А также конфеты с печеньем, которые поначалу брала себе к чаю, потому что воспитателям обед не полагался. Единственным, кто практически никогда не брал предлагаемого угощенья, был Арсен. Вернее, он брал, а затем распределял между детьми, — строго по одной; остальное возвращал Виктории, потому что знал, что иначе ей будет не с чем пить чай.

Впервые среди новых книг Арсену попалась действительно интересная, и он начал читать не потому что надо, а потому что хочется.

— Читает, — улыбнулась Виктория вторая, кивнув на него Виктории первой.

— Да ну, — пожала плечами та. — Вы потом спросите у него, что он там понял… Он не понимает.

— Не понимал бы — не стал бы читать, — возразила вторая. Учительницу взяло за живое, и, на следующей перемене она спросила Арсена:

— О чем ты читал?

— Там Мауг-ли… джун-ли… — запинаясь, с трудом выговорил он раньше никогда не произносимые слова. — Слоненок упал. Мальчик помог…

— Надо же, — произнесла учительница.

Две Виктории часто и с удовольствием обсуждали журналы мод, наряды, рассматривали каталоги, что-то примеряли и покупали; иногда к ним присоединялись и другие учительницы. Женский коллектив…

Как-то раз учительница сказала «его Виктории»:

— А вы знаете, какая вы красивая? Просто интересно, знаете или нет…

Та смутилась, и не ответила.

А Арсен тогда сразу понял, почему ему так приятно смотреть на нее: правда, ужасно красивая… До того ему просто не приходило в голову выразить это словами… даже для себя самого. И внезапно он выпалил:

— Да! Очень! — и запоздало испугался, что сейчас она засмеется над ним, — по правилам взрослых. А она вдруг смутилась еще сильнее, улыбнулась тихонько, опустив голову…

И почему-то с каждым следующим днем она становилась красивее и красивее. Чудо? Или же… всё просто. Дали, наконец, отопление, — и она сменила толстые свитера и джинсы на платья, юбки и кофточки; перестала ежиться и дрожать, вечно прильнув к большому масляному радиатору. Стала больше улыбаться; улыбаться ему… А взгляд её — нижние ресницы размером с верхние, — просто гипнотизировал Арсена…

Уроки музыки проходили в большом зеркальном зале, очень холодном, — направляясь туда, Виктория обычно накидывала теплую шерстяную шаль. А если не успевала по какой-то причине, — тогда шаль приносил Арсен, и бережно укутывал ее плечи, улыбаясь…

Маленькая жизнерадостная музыкантша очень громко играла на большом фортепиано, и пела одни и те же распевки каждое занятие. Возможно, они лучше всего подходили для детских голосов и постановки речи, но надоели до смерти. Особенно надоела Арсену песенка про бедную «Старую синичку» с нудным-нудным мотивом. Встретившись взглядом с Викторией в зеркальном пространстве, он понял, что ей она надоела не меньше. Она выразительно закатила глаза к небу, заговорщицки улыбнулась, вздохнула, и, — встала.

— Мария Геннадьевна, — вежливо произнесла Виктория, — а нет ли у вас караоке с детскими песнями, и микрофонов?

На самом деле она уже давно приметила несколько микрофонов в шкафу, а прекрасная стереосистема и видеомагнитофон простаивали без дела, явно «не для этих».

— Ой… ну не знаю, — растерялась музыкантша. — Вы думаете, в микрофоны они будут петь?

— Давайте попробуем. Дома у Аси получалось, — Виктория нежно улыбалась.

Оживились все. Мария Геннадьевна включила телевизор и видео; Арсен пытался поучаствовать в техническом процессе, предлагая свою помощь, которая была категорически отвергнута, что, впрочем, не сильно его расстроило. Ася находила один за другим диски со знакомыми детскими песнями; остальные с любопытством наблюдали. Дружно выбрали песню из «Красной Шапочки», «Буратино» и «Мэри Поппинс».

Пели хором. Олег, конечно, не пел, но глядел на происходящее с интересом. Казалось, что здесь, в их маленьком мирке, происходит какой-то праздник, несмотря на рвущийся ветер и серое небо за окном.

Сложную песню «Ветер перемен» Виктория тянула одна. Сейчас она казалась всем воплощением той самой волшебницы из кинофильма. Голос ее не был громким, но микрофон усиливал его, а пела она практически так же, как в кино.

«Уйду, когда ветер переменится; когда порвется цепочка», — говорила Мэри в фильме. Арсен помнил этот фильм, он смотрел его дома. Он не знал, что, волею судьбы попав в Лисовск, Виктория кормила и выхаживала старую дворовую собаку, и порой думала о том, кто же будет кормить Дружка, когда она уедет. А она непременно уедет, — не может же она всю жизнь провести в этом маленьком чужом городке. «Уеду, когда Дружок умрет», — как-то сказала она себе мысленно (Дружок был очень старым, но, на удивление, еще бодро пережил две очень холодные зимы). А этой осенью он исчез, чтобы больше не появиться… Виктория тоже тогда ещё не знала, что он уже не появится.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 61
печатная A5
от 442