электронная
90
печатная A5
605
18+
Будни ветеринарного врача

Бесплатный фрагмент - Будни ветеринарного врача

Объем:
496 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-8072-1
электронная
от 90
печатная A5
от 605

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается памяти брата Дмитрия.

От автора

Содержание этой книги ни в коем случае не следует рассматривать в качестве руководства к действию для лечения ваших питомцев: в случае необходимости обратитесь за помощью в ветеринарную клинику. Каждое животное болеет индивидуально.

Любые, описанные здесь алгоритмы диагностики и лечения, возможно, к моменту выхода книги уже потеряют свою актуальность, — ветеринарная наука не стоит на месте.

Здесь описан только мой личный опыт. Большинство имён людей и кличек животных изменены. Любые совпадения — это только совпадения.

Эта книга — про жизнь, смерть, незаконченность, ошибки и опыт.

На основе реальных событий.

И, да, книга содержит откровенный мат. Много мата.

С большой степенью вероятности, от неё разбомбит (возможно, уже), независимо от того, какую роль ты играешь в этой жизни: ветеринарного врача, заводчика, грумера, владельца животного, вегана с тонкой душевной организацией или даже если не имеешь никакого отношения к животным.

Хотя, конечно, имеешь: мы все — приматы.

За сим люблю и обнимаю. Добро пожаловать в жизнь ветеринарного врача.

Глава 1. Копростаз

Shit happens.

Ничего, как говорится, не предвещало.

Однако, на приёме — кобель овчарки, его хозяева и их приятель, приехавший в гости, — он и оказывается первопричиной визита в ветклинику.

Гость из добрых, разумеется, побуждений купил на рынке самый большой говяжий мосол и отдал его на съедение собаке. В качестве гостинца.

— Третий день просраться не может, — отвечает хозяин предельно чётко на мой дежурный вопрос: «Что случилось?»

— Я оплачу все расходы! — жизнерадостно вещает его друг, натуральный, как очевидно, блондин.

Первое, что бросается в глаза при встрече — это его шикарная шевелюра, будто из рекламного ролика про шампунь, улучшающий рост волос. Революционная формула, реновация разорванных структурных волосяных связей на молекулярном уровне и прочий бред. Но шевелюра шикарная. Помимо этого, мужчину выделяют изумрудные весёлые глаза, которые прямо светятся от восторга в предвкушении спецоперации под кодовым названием «Избавление».

Хозяин собаки — мрачноватый, серьёзный мужчина — совершенно не разделяет его восторга, являя своим настроением абсолютную противоположность.

— Я очень спешу, — больше для них, чем для меня говорит женщина — ухоженная брюнетка, тщательно следящая за собой: аккуратный, в меру броский макияж дополняет идеально ровная стрижка каре; расстёгнутое короткое бежевое пальтишко обнажает платье благородного изумрудного цвета.

Увы, эти два слова — «копростаз» и «спешу» — никогда ещё не уживались вместе.

Действие происходит в отделении клиники — одном из нескольких, — которое находится в посёлке деревенского типа. Располагается оно в одноэтажном деревянном доме, который слегка перекосило от старости. Снаружи стены дома облуплены и шелушатся корочками старой, салатовой краски. Некоторые стёкла в окнах выбиты, и это в полной мере отражает рентабельность отделения: посещаемость здесь низкая, а платёжеспособность приходящих людей ещё ниже.

В смену работает один врач, и в качестве незаменимого помощника приходит Эмма, живущая рядом. Она следит за этим филиалом уже давно, вставая в холодное время года в пять утра и протапливая печку, чтобы ни врачи, ни клиенты с их животными не окочурились от переохлаждения. К началу дня в клинике уже царит деревенский уют, и от печки в воздухе разливается мягкое тепло.

Эмма — человек житейский, и её советы являются решающими просто потому, что ей хорошо знаком менталитет проживающих в посёлке людей, одним из которых сама она и является. Эмма носит короткую, мальчишескую стрижку, одевается в исключительно практичные, удобные вещи и на всё имеет своё, тщательно обдуманное мнение, весомое и ценное. Кроме того, она мало в чём сомневается, умеет донести до людей суть проблемы и практически всегда угадывает степень тяжести состояния животного, — вот что значит опыт.

Вдвоём мы молча сканируем собаку взглядами — Эмма спереди, а я сзади, — будто два прожжённых экстрасенса.

Пёс большой, серьёзный, и в моей голове стандартно прокручиваются породные овчарочные болезни, среди которых красными буквами горит: «Экзокринная недостаточность поджелудочной железы». Вот прям для такой породы скормить говяжий мосол — это большая, большая ошибка.

— Блевать ещё начал, — подтверждает мои догадки хозяин. Он говорит серьёзно, тщательно взвешивая каждое своё чугунное слово.

— Держите за ошейник, — говорю ему, приближаясь к собаке сзади и надевая перчатки.

Крепкой рукой он берёт овчарку за ошейник и удивлённо спрашивает, с интонацией, которой озвучивают риторические вопросы:

— А что, разве собакам кости давать нельзя?

Вместо ответа, обеими руками я щупаю овчарке живот. Потерпите. Сейчас будет демонстрация ответа на Ваш вопрос. Предельно подробная. Как бы ещё к хирургам не пришлось обращаться…

Живот собака прощупать даёт, но не полноценно, — под конец начинает крутиться, реагируя на дискомфорт. Беру термометр и задираю ей хвост, чтобы померить температуру. Термометр упирается во что-то каменное.

Помнится, намедни был среднеазиат, которого по доброте душевной накормили бараньими головами в количестве трёх штук. У того в попе была кость величиной с кулак — стояла на выходе, но из-за жуткой боли не выходила. Вместо неё из ануса сочилась кровь, и время от времени во время потуг выпадали куски слизистой оболочки кишечника.

Меняю градусник на палец и лезу овчарке в попу — ну да, картина похожая. Костный комок, к тому же щедро утыканный острыми, словно лезвия «Спутник», пластинками надкостницы, и тоже величиной с кулак. Овчар начинает тужится и орать от боли.

— Сделайте ему укольчик, и мы поедем, — вещает дама на этот раз в мою сторону. — Я очень спешу. С её стороны доносится аромат дорогого парфюма.

Я вылезаю из собачьей задницы и с говняной рукой, задранной пальцами кверху, начинаю свою пространственную лекцию, в которой красочно описываю последствия панкреатита, некроза кишечника и необходимость эвакуации этих самых костей в кратчайшее время.

— И что делать? — бледный хозяин вторгается в сей рассказ на месте устрашающего описания «панкреонекроза со смертельным исходом». Мой необузданный воспалённый мозг, собравшийся вынести страшный вердикт «сахарный диабет», внезапно умолкает.

«Что делать?» Я уверена, что Чернышевский имел прямое отношение как ко всей медицине, так и к ветеринарии в частности. Да стопудово! Этот вопрос задаётся здесь чаще всего, и сами мы произносим его раз десять в течение рабочего дня. Да больше, больше!

— Анализ крови на панкреатическую липазу. Если диагноз подтвердится — то нужен курс капельниц. Дней семь. Обязательно — диета. Плюс сейчас нужно эвакуировать то, что стоит в прямой кишке. В противном случае придётся резать.

На лице женщины вырисовывается уверенность в том, что с них просто хотят содрать денег, и она говорит:

— Капельницу только сегодня сделайте. И анализов не надо. Эвакуируйте, — и она грациозно машет в воздухе рукой, как бы давая разрешение.

«Срочная эвакуация! Тревога! Тревога! Всем какашкам и костям на выход! Внимание!» — звучит в голове тревожная сирена — так мой внутренний голос задиристо развлекается, с юморком.

Их друг с заинтересованным видом разглядывает плакат с изображением межпозвоночной грыжи, а затем переключается на исследование постера, где изображен глаз с «сухим кератитом». Он молчит, выражая заинтересованность картинками только позой: шея вытянута, руки заложены за спину. Учёный-эстет, прям.

— Эмма, — я поворачиваюсь к своей милейшей помощнице с не менее интеллигентным видом, — как у нас обстоят дела с вазелиновым маслом?

Дело в том, что помимо всего прочего, Эмма заказывает в клинику медикаменты и докупает те из них, которые заканчиваются. Но только самые необходимые, ввиду того, что они едва окупаются.

— Полбутылочки-то есть, — тотчас отвечает она. — Но это ваша, дерматологическая заначка.

Вот же блин.

— Значит так, — я поворачиваюсь к Гостю, отрывая его от «сухого глаза». Вам сейчас нужно доехать до аптеки и купить пару флаконов вазелинового масла. Для клизмы.

— Понял! — весело отвечает он и тут же выбегает из кабинета: в окно мы видим его резкий прыжок в чёрную, низкорослую иномарку и столь же стремительный отъезд.

— Пока он ездит, давайте поставим в вену катетер и прокапаемся, — предлагаю я.

…Дальнейший час проходит в методичном вливании жидкостей внутривенно. Овчарка лежит на столе, хозяева сидят на стульях рядом. Я же то меняю бутылочки в капельнице, то, словно заправский бармен, развожу в большой чашке с тёплой водой солёную магнезию, пытаясь соблюсти пропорции для достижения нужной гипертоничности. Гость возвращается довольно быстро. Две бутылочки с вазелиновым маслом, купленные им в аптеке, дополняют клизменный рецепт масляными прозрачными каплями, которые плавают и сливаются воедино на поверхности воды, — красота, да и только!

Чтобы как-то структурировать время, рассказываю владельцам про особенности удивительной жизнедеятельности прямой кишки.

— В ней физиологичным образом происходит всасывание жидкости из каловых масс обратно в организм, — говорю я. — Стало быть, при поступлении жидкости извне она автоматически перестаёт сдерживать то, что просится наружу, и это облегчит нам процедуру эвакуации.

Больше прочих, внимательно, почти не моргая, меня слушает Гость. Женщина нетерпеливо поглядывает то на свои часы с крупным циферблатом, инкрустированным красными рубинами, то на ногти, то в маленькое зеркальце, доставая его из кармана пальто.

— Если сейчас, в острый период, не сделать курса капельниц, то потом это придётся долго и часто пожизненно расхлёбывать, — преупреждаю между делом, и от моего откровенного сленга женщина морщится. Похоже, она всё ещё уверена, что с них просто хотят содрать побольше денег, и достучаться поэтому не получается.

«По крайней мере, ты попыталась», — вещает внутренний голос.

Много раз так заканчивались истории самоуверенных владелиц собачек с острым панкреатитом, которых намедни любовно напичкали деликатесами. Меня совершенно не прельщает восклицать потом ненавистное: «Я же говорила!», когда спустя полгода, тощую, ввиду нарушения всасывания питательных веществ, с пучками выпадающей шерсти собаку приносят на приём и спрашивают: «Что же делать?» Время назад не вернёшь. И клетки поджелудочной железы — тоже.

Возвращаюсь мыслями к овчарке и под конец капельницы медленно добавляю в вену обезбол — не помешает.

Очередная бутылочка вскоре заканчивается, и мы всей толпой выходим на улицу, так как делать клизму большой собаке в помещении клиники чревато дальнейшей генеральной уборкой и неистребимым запахом собачьего дерьма. Надеваю вторую пару резиновых перчаток поверх первых. Как показывает опыт, от вездесущего амбре это не спасёт, так что это чисто для самоуспокоения.

Конец августа балует тёплой погодой, дождя не предвидится. Пристраиваемся под старым, раскидистым клёном, растущим во дворе клиники.

Хозяин держит овчарку, а я, с помощью большого шприца и трубки, присоединённой к нему, вливаю в собачий зад маслянистую жидкость, — трубка постоянно вываливается обратно. Овчар тужится, кричит, пытаюсь помочь ему пальцами, но боль слишком сильная. Вливаю маленькие порции жидкости снова и снова. Обе бутылочки вазелинового масла стремительно исчезают в недрах собаки.

— Ещё надо, — умоляюще говорю Гостю, держа в руках говняные трубки и шприц.

— Окей! — жизнерадостно кричит он, блестя от восторга глазами, и бежит к машине: судя по всему, зрелище постановки клизмы собаке видится ему прикольным.

Он уезжает и уже через десять минут возвращается с ещё двумя бутылочками вазелинового масла. Скорый малый. Респект.

Я вливаю новые порции жидкости в собаку, которая тужится и кружит вокруг хозяина. Бегаю следом за ней со скользким шприцом в руках. Жирная жидкость из собаки щедро выливается обратно, фонтаном орошая всё, что находится в прямой досягаемости. Очень быстро хвост и задние ноги собаки оказываются в маслянистой говняной субстанции, после чего начинается прицельный огонь в мою сторону. Руки, одной из которых я держу хвост, а другой набираю раствор и вливаю его в собаку, слабо защищённые халатом, до локтей покрываются мокрым и ароматным коктейлем. К ним очень быстро присоединяются ноги, на которые попадают остаточные, и потому самые сочные капли, вытекающие наружу. Увернуться от этого изобилия никак не получается, и я смиряюсь. Рукава и штанины методично пропитываются жидкостью с характерным стойким фекальным амбре. Наконец, один из каменных костяных комков с огромным усилием вываливается из собаки. Однако, здравствуйте! Я подбираю его и демонстрирую хозяину овчарки острые, торчащие, множественные отломки надкостницы:

— Вы спрашивали, можно ли давать собакам кости.

Очень серьёзно он кивает головой, давая понять, что я услышана. Тут и без слов всё понятно. Набираю новую порцию жидкости в шприц.

В этот момент овчар изворачивается и кидается на меня, как на источник жуткой боли, происходящей у него под хвостом. К счастью, хозяин успевает вовремя отреагировать и резко дёргает за ошейник, а я рефлекторно отпрыгиваю назад и приземляюсь на землю. Сочный лязг зубов раздаётся совсем рядом. Быть в говне, да ещё и искусанной — сценарий, прямо скажем, не самый оптимистичный! Теперь мой халат приобретает творческий вид ещё и сзади. Снова ректалю собаку: очередной костный кусок стоит на выходе.

— Там ещё один, — констатирую вслух.

— Ещё вазелина? — радостный Гость нетерпеливо пританцовывает на месте, желая принять участие.

Он стоит на приличном расстоянии и поэтому говорит заведомо громче: голос звонкий, дикция идеальная. Жена хозяина собаки стоит ещё дальше, нетерпеливо поглядывая на часы. Одна Эмма — рядом, держит чашку с разведённым для клизмы раствором — кому-то же надо быть в эпицентре событий.

— Да, — отвечаю Гостю. — Купите ещё две бутылочки и заодно резиновую спринцовку. Большую.

Гость кидается в машину, которая затем резко разворачивается на маленьком пятачке земли и стремительно исчезает за поворотом. Возвращается он ещё быстрее, чем раньше.

— Аптекарша как-то странно на меня посмотрела, — говорит он задумчиво, вручая мне бутылочки и спринцовку на вытянутых руках.

Оставляю это без комментариев: ох, я могу её понять.

Новые и новые клизмы, новые фонтаны ароматной жидкости, — с резиновой грушей всё происходит быстрее и эффективнее. Однако, это не спасает мои ноги, обутые в сандалии: тонкая ткань сияюще-белых с утра носков не в силах защитить от бурных собачьих потуг и последующих жидких истечений. Когда новая порция говняной жижи метко попадает на мои несчастные ноги, стекая со штанин, со стороны женщины раздаётся нетерпеливое:

— Можно уже побыстрее? Я на педикюр опаздываю!

«А ничего, что у меня сегодня свидание после работы?» — мысленно парирую ей в ответ.

И зачем мы только договорились на сегодня? От меня ж теперь такой стойкий парфюм идёт, что аж глаза режет! По стойкости он наверняка не сравнится даже с изысканными знаменитыми духами, типа «Jar Parfums Bolt of Lightning». Всё, что мне остаётся — это забить этот самый «Bolt».

Расстроенно запиливаю собаке в зад ещё одну полную спринцовку жирной воды, и, через серию болезненных потуг, она выдаёт очередной костлявый кругляш, тоже истыканный кусками надкостницы.

Ну почему вместо запаха тёртой смородины, свежескошенной травы, цветущих георгинов и сломанных веток я вынуждена благоухать, простите, собачьим дерьмом?

…Когда водно-говняные процедуры закончены, процессия во главе с собакой садится в машину и уезжает, я медленно стаскиваю с рук перчатки, неведомым образом традиционно пропустившие стойкий запах, и слабым, умоляющим голосом спрашиваю Эмму:

— А тёплая водичка с мылом у нас есть?

— Не, только холодная, — отвечает мне Эмма, с усмешкой. — Но могу предложить освежитель для туалета!

— У меня свидание через полчаса! С Константином Венианимовичем. То есть Вениаминовичем. Да тьфу ты… Какой к чертям освежитель? Чтобы от меня пахло говном в альпийских лугах? Или свежим бризом очистных сооружений? А-а-а-а-а! — ору в изнеможении.

Эмма только хохочет:

— Ландышевый подойдёт?

* * *

Свидание проходит в дорогом кафе, в окна которого светит остывающее, но пока ещё по-летнему тёплое солнце, какое и бывает в конце августа. В самом же помещении так жарко, что рабочее амбре смело и настойчиво раскрывается в стойкий, безусловно узнаваемый аромат, витающий в воздухе. К нему примешивается резкий, концентрированный запах ландышей.

Константин — среднего телосложения, лысоватый, толстоватый, с короткими, словно сардельки, ухоженными пальцами, уверенный в себе мужчина, с которым мне посчастливилось познакомиться намедни. Похоже, он относится к свиданию серьёзно и ведёт себя, как на рабочем совещании, — совсем не улыбается и словно считает каждую минуту времени.

Меня не покидает чувство, что нужно было заранее распечатать и принести сюда своё резюме. В двух экземплярах. Вместе с родословной и всеми доступными анализами.

Кафешка уютная, круглый маленький столик накрыт сияющие-белой скатертью, поверх которой лежат квадратные салфетки благородного бордового цвета. В центре стола стоит хрустальный бокал с миниатюрной живой красной розочкой. Сюда Константин привёз меня на машине, похожей на бронепоезд. Какой-то дорогущий хаммер. Но это не точно.

Заказываю себе вазочку фисташкового мороженого. Константин, оправдывая статус бизнесмена, которым он является, устраивает мне форменный допрос: где работаю, кем, сколько платят, есть ли дети, где живу и каковы мои ближайшие цели?

Мои ближайшие цели — это отмыться от въевшегося в кожу запаха дерьма, закинуть в себя дешёвые пельмени и попытаться досмотреть, хотя бы с третьего раза, обучающий ветеринарный видосик. А потом долго пытаться уснуть, мучаясь бессонницей до пяти утра. И, уснув на рассвете, посмотреть очередной трэшовый кошмар про экстренного пациента из сериала «Опять ты не успеешь».

В общем, всё по чётко отлаженному плану — прям «To-do list» какой-то!

Про это приходится благоразумно умолчать. Мысли о своём щедром благоухании лесными ландышами, среди которых «нацрале», я заедаю мороженым, которое никак не кончается. Лоснящийся вид, благородный костюм тёмно-синего цвета, аквамариновый галстук и деловой подход Константина никак не сочетаются со мной. Ни в каком, даже самом фантастическом виде. Чувствую себя скованно и мучительно.

Между тем, он продолжает делиться о своих предпочтениях, и крайним аргументом звучит:

— Терпеть не могу собак — так бы ходил и отстреливал их.

— Знаете, — чуть не подавившись, я кладу ложечку на стол, так и не доев мороженое, — мне, пожалуй, пора идти. Спасибо за всё.

Он меня не останавливает.

Глава 2. Руменотомия

Постучали восемь раз. Неужели осьминог?

Кажется, сегодня воскресенье. Валяюсь дома, на кровати и изучаю обучающее видео про технику эпидуральной анестезии, — сие, как и новокаиновые блокадки, приходится осваивать ввиду отсутствия в арсенале хороших обезболов.

Кстати, создатель новокаиновых блокад утверждал, что с их помощью можно вылечить любые болезни.

Когда я работала в совхозе, без навыков проведения проводниковой анестезии было никуда. Без хорошего обезболивания порванное колючей проволокой вымя корова просто не даст зашить. Коровы — вообще лучшие учителя. Грамотно не обезболишь — от прицельных ударов копытами получишь чёрно-зелёные синяки на ногах и, в качестве бонуса ещё — навозным хвостом по лицу.

Особая магия проводниковой анестезии заключается в том, что колешь в одном месте, а обезболивается совершенно в другом — там, куда направляется нерв.

Надо было овчару тоже проводниковую запилить, для обезболивания — тогда бы всё легче прошло. Что-то я ступила… Обколола бы попу местно, и тогда его не мучили бы рефлекторные спазмы. Дело в том, что чувствительность кишечника, как таковая, имеется только на выходе. Впрочем, несколько раз воткнуть иголку в попу — то ещё издевательство!

«Ничо так мысли у тебя! Женственность так и прёт! Когда уже замуж выходить будем? — о, этот здравомыслящий голос в голове! — А то всё гамно, гамно…»

Стойкий и неистребимый, как сам запах обсуждаемой субстанции, стереотип на тему «ветврачи все пахнут говном» жёстко въелся в умы людей. Вероятно, это идёт всё оттуда же, с ферм, где приходилось не только «ректалить» тёлок на предмет стельности, запихивая им в жопу руку, но и отделять гнилые, рвущиеся под пальцами, благоухающие запахом разлагающейся плоти коровьи последы, проникая уже в другое естественное отверстие. Все выделения, с которыми приходилось контактировать, неизменно оказывались на закатанном до плеча рукаве одежды, поскольку «погружаться в работу» приходилось буквально до самых ноздрей.

Однажды нас с главным ветврачом вызвали в дальнее отделение к корове с залёживанием. По версии доярок, корова отвязалась и «сожрала тачку комбикорма», после чего слегла в проходе фермы. Блистающая чистотой, будто вылизанная тачка демонстрировалась в качестве улики. Диагноз напрашивался сам собой: «атония и переполнение преджелудков», из которых самым печальным было бы переполнение так называемой книжки, название которой дано ей за внутреннее строение в виде множества тонких листков. При переполнении книжки, между её листками плотно спрессовывается корм, и затем наступает некроз и смерть.

— Предлагаю руменотомию! — эмоционально вопила я, громыхая огромным стерилизатором с кучей прокипячённых инструментов.

Главный ветврач — молодая, симпатичная женщина Людмила Николаевна, которую я всегда уважительно называла по имени-отчеству, — настороженно посмотрела на меня и заинтересованно спросила:

— А наркоз какой давать будем?

— Алкогольный, конечно же! — мой энтузиазм тогда плескался через край.

Я умудрялась стерильно готовить тканевые препараты из селезёнок забитых коров, отстаивать сыворотку крови, взятую на местной бойне и подключать её к лечению дрищущих телят, химичить, изготавливая живые вакцины от коровьего паппиломатоза из срезанных у самой же пациентки бородавок и, уж конечно, ни за какие коврижки не упустила бы возможности кого-нибудь прооперировать.

Людмила Николаевна всегда была за любой подобный кипишь, и в этом мне с ней, как с непосредственным начальством, очень повезло. Много раз ей приходилось прикрывать мою жопу, когда эксперименты не оправдывали ожиданий или были финансово невыгодными. Ведь всем известно — в хозяйстве выгоднее лечить исключительно продуктивных коров, а все остальные идут на мясо. Если же операция коровы финансово не оправдана, то врач обязан отправить её на бойню, вместо того, чтобы попытаться её прооперировать и спасти, — собственно, именно этот факт в итоге и послужил причиной моего увольнения.

Технику проведения руменотомии нам показывали на мясокомбинате, во время учёбы. Причём корове общего наркоза даже и не давали, а просто обкалывали местно, обезболив место разреза. Корова тогда спокойно дала себя и разрезать, и зашить.

— Алкогольный, — медленно произнесла Людмила Николаевна, взвешивая ситуацию и поправляя на носу очки, придающие ей ещё более учёный вид.

Не прошло и пары часов, как мы уже ехали на машине с набором стерильных инструментов, ниток и накрученных салфеток. Первым делом, по приезду в отделение, мы пошли в местный магазинчик за наркозом, то есть, собственно, за водкой. За нами в очередь пристроились две местные старушки, и через небольшую паузу одна сказала другой:

— Слышь… Пятровна… Ветеринары к нам пожаловали…

Мы, гордо распрямив спины и улыбаясь, переглянулись между собой — надо же! Так редко тут бываем, а нас узнают! — и не успели даже спросить, откуда такая осведомлённость, как старушка закончила свою фразу, максимально развёрнуто ответив на наш незаданный вопрос:

— … навозом воняют.

К этому моменту подошла наша очередь, и Людмила Николаевна воскликнула особенно экспрессивно, обращаясь к продавщице:

— Две бутылки водки!

Старушки незамедлительно отреагировали и на это:

— Ну точно, ветеринары…

…Нда…

Корову мы занаркозили с одной бутылки водки. Вдобавок я запилила ей конкретную премедикацию и новокаиновую проводниковую блокаду, обколов строго по рекомендациям, данным в хирургической, толстой, пропахшей ксероформом раритетной книге. Корова глубоко уснула, завалившись набок. У её головы был приставлен маленький деревенский мужичок в засаленном тулупе, толстых рукавицах и с топором в руке, — на случай неудачи во время операции, внезапного несвоевременного пробуждения коровы или возникновения иных, неожиданных обстоятельств. К слову скажу, что «кесарево сечение» на деревенском языке означает оглушить корову топором, вспороть брюхо, вытащить телёнка и затем пустить его мамашу на мясо. Это звучит жестоко, но в противном случае гибнут оба, а так остаётся в живых хотя бы телёнок.

Итак, побрив корове бок, щедро обработав его йодом, обколов там, где надо и разрезав кожу, мышцы и стенку рубца, я ныряю рукой в коровьи недра, чтобы начать выгребать комбикорм и… не нащупываю там ничего, кроме небольшого, завалявшегося пучка силоса.

— А… — говорю я, медленно оглядев всех, стоящих вокруг, — комбикорма-то нету.

— Как так: нету? — Людмила Николаевна отодвигает меня от коровы, суёт в разрез свою руку — благо стерильности внутри рубца не требуется — и растерянно подтверждает, часто моргая глазами: — И правда… Нету!

В тишине, сопровождаемой догадками, куда всё-таки делась целая тачка комбикорма, я выгребаю из рубца остатки силоса, тщательно, послойно зашиваю, и через какое-то время корова благополучно просыпается.

К вечеру корове легчает, а на следующий день она погибает, пытаясь родить телёнка. В итоге мы теряем обоих.

Тот случай заставил меня собирать анамнез более тщательно, не доверяя тому, что изначально говорят владельцы животных. Словом, правильный диагноз коровы звучал как «предродовое залёживание», а не «переполнение преджелудков». Возможно, нам следовало вместо руменотомии сделать ей кесарево сечение, — из тех, при котором и корова, и телёнок остаются в живых, если что.

…С воспоминаний переключаюсь на новое обучающее видео — лекция на этот раз про лишай кошек. Узнаю про парочку новых медицинских препаратов и как лучше дозировать капсулы для малогабаритных котят. Это напоминает пособие по созданию «кокаиновых дорожек» с последующим делением на необходимое количество частей и смешивание со сливочным маслом с последующей заморозкой. Такой метод вдобавок снижает побочку от препарата. Вот, блин, умельцы…

Переболеть лишаём, наверное, приходилось каждому ветеринарному врачу. Мне это «счастье» досталось в период, когда эффективного лечения ещё не существовало, — в течение полугода пришлось втирать в себя весь тогдашний существующий и крайне скудный арсенал противогрибковых средств. Самым сочным из них была жидкость цвета фуксии, которая после высыхания исчезала, будто её и не бывало, как, впрочем, не было и эффекта. Маленькое круглое пятнышко на руке постепенно росло, становясь овальным, почёсывалось, и исчезать никуда не торопилось.

Через полгода мой дерматолог окончательно сдалась и назначила приём на тот исключительный день, когда в её руках оказывалась металлическая бутылка с жидким азотом: попутно доктор работала косметологом, продляя тёткам молодость разнообразными инновационными методами, которые тогда только входили в моду. Ватная палка, щедро смоченная в дымящейся жидкости, приложенная к лишайному пятну, с которым я уже практически сроднилась, положила начало избавлению от прогрессирующей болячки.

— Через пару недель нужно заморозить ещё раз, — сказала тогда доктор, убирая палку с азотом — к этому моменту моя кожа на руке онемела уже до полной бесчувственности.

Но через пару недель я уехала на учёбу, и повторную заморозку пришлось провести сухим льдом, раздобытым по случаю экскурсии нашей группы по крупнейшему хладокомбинату. Пока одногруппники резвились, кидая друг другу за шиворот дымящиеся куски льда и игнорируя этим запрет, данный на входе преподавателем, я положила себе один из них в карман: всю экскурсию пришлось идти, изрядно отклячив кусок халата от тела, чтобы не отморозить себе бочину. После повторной экзекуции холодом о заболевании лишаём осталось только ностальгическое воспоминание и белое овальное пятно на коже руки.

Сейчас — другое дело: фармакологи готовы предоставить целую армию высокоэффективных препаратов, и котят при обнаружении лишая уже не убивают жестоко, как это было раньше, а успешно излечивают.

* * *

…Итак… Как же у нас там дела с овчаркой?

Долго кручу в руке телефон и думаю, позвонить ли её хозяевам, чтобы узнать об этом. Очень хочется иметь обратную связь.

Один из хирургов клиники, куда я одно время ходила на стажировку, имел привычку методично обзванивать владельцев прооперированных им пациентов. И однажды он не только перестал это делать, но и отказался отвечать почему. Тайну раскрыл его коллега, случайно подслушавший телефонный разговор, ставший последним. Пересказывал он его, давясь от ехидного смеха, примерно так:

— Алло, как поживает ваша собачка? Умерла? Ну, перед смертью ей же стало легче?.. Что, что? Куда мне идти?

…Ненавижу разговаривать по телефону. Надо или уже позвонить хозяевам овчарки, или отказаться от этой мысли. Помереть-то она, всяко, не должна была. В итоге всё-таки решаюсь позвонить. После серии долгих гудков владелец собаки берёт трубку и на мой вопрос отвечает предельно чётко, серьёзно и односложно, — так же, как и в начале приёма:

— Просрался он.

Ну, вот и ладушки! Прощаемся, вешаю трубку.

…Ур-р-ра! Просрался! Вот щастье-то щастье!

В голове, тяжело вздохнув, раздаётся разочарованный голос: «Вот тебе счастье-то». Так и вижу его фейспалм. Надо ногти, что ли, подстричь. Или сходить на этот, как его… маникюр, что ли…

* * *

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 605