Бесплатный фрагмент - Буддийские притчи

От автора

Здравствуй, дорогой читатель. Меня зовут Дмитрий Андреев. Возможно, ты уже знаком со мной по другим моим книгам. Если нет, я буду рад, если ты прочитаешь их. Возможно, я открою тебе тайну: далеко не каждая книга, которую начинает писать автор, дописывается до конца и издаётся. Точно так же бывает у музыкантов или художников. Часть историй, которые ты увидишь ниже, — это мои попытки написать что-то иное, кроме поучительного. Я писал и писал, раз за разом получалось не так, как бы мне хотелось. Но после этого я понял: не нужно пытаться сделать сложное из простого. Ведь именно из этой мысли когда-то родилось моё буддийское учение Сапха.

И мне захотелось преобразить свои истории в притчи и объединить их в один сборник, чтобы каждая из них могла научить и показать то, на что в обычное время человек просто не обратит внимания. Эта книга — не такой серьёзный труд, как «Сапха», и не такой увлекательный, как «Как я стал Буддой». Но от этого она не становится слабее; она просто другая. Она покажет буддийскую мудрость в примерах и ярких картинах. Тебе, дорогой читатель, останется лишь посмотреть на них и задуматься.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дождь начинается незаметно. Сначала одна капля, прозрачная и невесомая, касается земли. Потом другая. Ещё одна. Скоро весь мир наполняется мягким шепотом воды, и в этом шепоте — тысячи историй.

Эта книга — как такой дождь. Каждый рассказ в ней — отдельная капля, в которой отражается целый мир. Они не связаны между собой сюжетом или героями, но вместе создают что-то большее: тишину, в которой слышно собственное сердце.

Школа Сапха, на базе которой написаны эти истории, не учит сложным ритуалам. Она не требует верить в чудеса. Её суть — в простоте: будь здесь и сейчас, слушай, смотри, дыши. Эти рассказы — не притчи о далёких мудрецах и не сказки о просветлении. Они о нас. О том, как в самой обычной жизни — в трещине на асфальте, в усталом взгляде прохожего, в забытом на столе яблоке — уже есть вся мудрость, которая нам нужна.

Здесь нет правильных ответов. Нет «должен» и «обязан». Только люди, которые, как и мы, ищут покой в шуме городов, смысл в рутине, свет в темноте. Они ошибаются, сомневаются, падают — и иногда, совсем ненадолго, видят то, что всегда было перед глазами.

Хотя все истории в этой книге — лишь вымышленные, их не было в реальной жизни, главное — тонкая нить сути, которая проходит через весь рассказ и скрепляет эту книгу, как переплет.

Вы можете читать эту книгу с начала или открыть наугад. Можете проглотить за вечер или растянуть на месяцы, возвращаясь к одной истории снова и снова. В этом и есть суть Сапхи: нет единственного пути. Есть только шаг, который делаешь прямо сейчас.

Пусть эти капли дождя напомнят вам то, что вы уже знаете, но забыли в спешке. Что мир прекрасен не несмотря на несовершенство, а благодаря ему. Что просветление — не где-то там, за горами, а здесь, в этом мгновении, между вдохом и выдохом.

Между каплями дождя — тишина. Между словами — правда. Между жизнями этих героев — ваша собственная история.

Прислушайтесь.

Андреев Дмитрий

2025 год

Притча 1. Чайник, который забыл кипеть

Старый дом хранил тишину. Не ту тяжёлую, что нависает в пустых комнатах, где слишком долго никто не жил, а лёгкую, почти прозрачную — будто само время здесь замедляло шаг, боясь потревожить покой. В этом доме жил буддийский учитель, имя которого давно стёрлось в памяти учеников, оставив лишь простое обращение: «Сэнсэй».

На кухне, где солнечный свет пробивался сквозь занавески с выцветшими ромашками, стоял чайник. Не гладкий и блестящий, как те, что продают сейчас в магазинах, а старый, медный, с выщербленным носиком и потускневшими от времени боками. На его ручке, если приглядеться, можно было разглядеть едва заметные иероглифы — подпись мастера, который выковал его много лет назад. И ещё одно: крошечную царапину у основания, оставленную женой Сэнсэя в тот день, когда она вручила ему этот чайник со словами: «Пусть он греет тебя, когда меня не будет рядом».

Она угадала.

Чайник пережил её на пятнадцать лет.

Сэнсэй знал, что он протекает. Вода сочилась из-под крышки, когда он кипятил её по утрам, оставляя на плите ржавое пятно. Ученики, замечая это, предлагали купить новый — лёгкий, из нержавейки, с удобным свистком. Но учитель лишь качал головой.

— Он ещё послужит, — говорил он, вытирая капли с потемневшей меди ладонью.

Каждое утро повторялось одно и то же: Сэнсэй наполнял чайник водой, ставил на огонь и ждал. Он не спешил. Вместо того чтобы торопить время, он наблюдал, как первые пузырьки воздуха поднимаются со дна, как пар дрожит над носиком, как медленно, будто нехотя, вода начинает петь.

А потом — тихий стук.

Капля.

Ещё одна.

Они падали на раскалённую плиту с лёгким шипением, оставляя после себя мгновенные следы, исчезающие так же быстро, как и появляющиеся.

— Сэнсэй, — как-то раз осмелился спросить самый юный из учеников, — зачем вы храните этот чайник, если он протекает?

Старик не ответил сразу. Он поднял глаза к окну, за которым шел осенний дождь, и вдруг улыбнулся так, как не улыбался давно.

— Ты слышишь?

Ученик нахмурился.

— Что?

— Дождь, — прошептал Сэнсэй.

И тогда мальчик понял.

Шум дождя за окном и звук капель из чайника сливались в один узор — лёгкий, неспешный, бесконечный.

— Моя жена любила дождь, — сказал учитель, проводя пальцем по потёртой ручке. — Она говорила, что в его звуке есть тишина. Настоящая. Та, что не молчит, а говорит без слов.

Он закрыл глаза.

— Этот чайник научил меня слушать.

Ученик замер. Вода в чайнике кипела, пар клубился, капли падали на плиту — но теперь это не казалось поломкой. Это было…

— Музыкой, — закончил за него Сэнсэй.

И в тот момент где-то в глубине дома, в комнате, куда никто не заходил годами, колыхнулась занавеска. Будто кто-то невидимый, проходя мимо, задел её рукой.

Чайник продолжал течь.

А Сэнсэй — улыбаться.

Среди учеников начался ропот. Самый старший из них, Кэн, мужчина с резкими чертами лица и практичным складом ума, не выдержал:

— Сэнсэй, это же просто кусок меди! Он протекает, тратит газ, а новый стоит копейки. Почему вы цепляетесь за бесполезную вещь?

Учитель медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни раздражения, ни обиды — только тихое любопытство, будто он впервые видел этого человека.

— Ты прав, — спокойно ответил Сэнсэй. — Он действительно бесполезен. Как и восход солнца. Как и дождь. Как дыхание во время медитации.

Кэн сжал кулаки:

— Это не одно и то же! Солнце и дождь — явления природы. А этот чайник…

— Этот чайник, — перебил учитель, — напоминает мне, что ничто в этом мире не существует для пользы. Дерево не растёт, чтобы стать бумагой. Река не течёт, чтобы вращать мельницу. А чайник… — он поймал падающую каплю на ладонь, — он не кипятит воду, чтобы мы пили чай.

В комнате повисло молчание. Даже практичный Кэн задумался.

Тем вечером, когда ученики расходились по своим комнатам, самый младший — тот самый, что слышал разговор о дожде — остался помочь учителю убрать чайные чашки. Он заметил, как Сэнсэй бережно вытер протекающий чайник, словно это была не кухонная утварь, а священный предмет.

— Сэнсэй, — осторожно начал мальчик, — а если… если бы вам пришлось выбрать между новым чайником и памятью о жене… что бы вы выбрали?

Старик замер. В его руках медный чайник вдруг показался невероятно тяжёлым.

— Я бы выбрал… — он сделал паузу, глядя на своё отражение в потускневшей меди, — я бы выбрал момент, когда она вручала мне этот подарок. Но такого выбора нет, мальчик мой. Память — это не вещь. Это то, что происходит сейчас.

Он поставил чайник на полку, где тот занимал почётное место уже пятнадцать лет.

— Завтра утром, — вдруг сказал учитель, — мы будем медитировать под звук кипящей воды. Ты придешь?

Мальчик кивнул. Впервые за долгое время он чувствовал, что начинает понимать что-то важное — не умом, а чем-то глубже.

А ночью случилось то, чего никто не ожидал.

Громкий звон разбудил весь дом. Ученики сбежались на кухню и застыли в изумлении: медный чайник лежал на каменном полу, погнутый и разбитый на несколько частей. Рядом стоял бледный Кэн.

— Я… я только хотел посмотреть, — пробормотал он. — Он упал сам…

Сэнсэй медленно подошёл к осколкам. В его движениях не было ни гнева, ни отчаяния — только странное, почти недоуменное спокойствие. Он поднял один из кусков, где ещё угадывалась часть того самого иероглифа, и вдруг… рассмеялся.

Тихий, тёплый смех заполнил кухню.

— Кэн, — сказал учитель, — спасибо.

Все переглянулись. Практичный ученик был поражён больше всех:

— За… за что?

— За то, что напомнил мне. — Сэнсэй повертел осколок в руках. — Этот чайник был не памятью о жене. Он был стеной, за которой я прятался от настоящего.

Он аккуратно собрал все части и завернул их в ткань — не чтобы сохранить, а чтобы утром отнести кузнецу.

— Но… но теперь у вас не будет… — начал было младший ученик.

— У меня будет то, что всегда было, — мягко прервал его учитель. — Звук дождя. Вкус чая. И этот момент — вот этот, когда мы все здесь стоим, и луна светит в окно, и где-то на улице поёт сверчок.

Он посмотрел на Кэна, и в его взгляде не было упрёка:

— Завтра утром мы будем медитировать под звук кипящей воды в новом чайнике. Ты придешь?

Кэн не нашёл слов. Он только кивнул, чувствуя, как что-то тяжёлое и ненужное отпускает его грудь.

А на улице, как бы в подтверждение слов учителя, начался дождь. Лёгкий, тихий, наполняющий мир живой музыкой, в которой не было ни прошлого, ни будущего — только бесконечное, прекрасное сейчас.

Рассказ 2. Таксист, который не торопился

Город дышал как живое существо. Выдыхал клубы пара из вентиляционных шахт, вдыхал потоки машин через тоннели своих улиц. В этом ритме, напоминающем аритмию, жил Такеши — таксист с двадцатилетним стажем и единственный водитель в мегаполисе, кто никогда не опаздывал.

Его машину знали все диспетчеры. Старая Toyota Crown с потертыми сиденьями, но с безупречно чистым салоном. На зеркале заднего вида висел скромный оберег — крошечная фигурка Будды, подаренная дочерью перед её отъездом в университет. Но главной особенностью Такеши был его стиль вождения: плавный, как дыхание спящего, размеренный, как биение сердца в покое.

— Накомото-сан, вы опять едете как черепаха! — ворчал диспетчер по рации. — Клиент в аэропорту нервничает!

Такеши лишь улыбался, не увеличивая скорость. Он видел, как молодой бизнесмен на заднем сиденье нервно постукивал пальцем по кейсу, бросая взгляды на часы.

— Господин, — мягко сказал Такеши, — мы приедем ровно в 15:25.

— Но рейс начинают регистрировать в 15:30! — пассажир впился пальцами в кожаную ручку кейса.

— И завершают в 16:00, — Такеши плавно объехал грузовик, даже не задев педаль тормоза. — Вы успеете. Более того — вы приедете последним, и у стойки не будет очереди.

Бизнесмен замер, поражённый такой уверенностью. Он впервые оторвал взгляд от часов и заметил, как солнечный свет играет в крошечных трещинах на лобовом стекле, создавая узоры, напоминающие иероглифы.

Такеши знал этот город как свои пять пальцев. Знал не только маршруты, но и ритмы — когда переключаются светофоры, в какие переулки ныряют кошки, где асфальт чуть теплее из-за проходящих под землёй труб. Он не объезжал пробки — он их предвидел, выбирая путь не самый короткий, но самый гармоничный.

— Почему вы так ездите? — не выдержал пассажир, когда они действительно подъехали к аэропорту в 15:25, и перед стойкой, как и предсказывал Такеши, никого не было.

Таксист выключил счётчик и повернулся:

— Когда я тороплюсь, господин, я уже в пробке. Даже если дорога пуста. — Он указал на свой лоб. — Здесь.

Бизнесмен задумался, доставая кошелёк. Вдруг он оторвал от купюры взгляд:

— А если бы я действительно опаздывал? На что-то важное?

Такеши улыбнулся так, будто ждал этого вопроса всю жизнь:

— Тогда, господин, вам тем более не стоило бы торопиться. Важные вещи требуют присутствия. А присутствие требует времени.

Он взял только положенную сумму, несмотря на щедрые чаевые, которые пытался вручить пассажир. Когда бизнесмен скрылся за стеклянными дверями, Такеши достал из бардачка потрёпанный блокнот — тот самый, где его дочь когда-то рисовала смешные рожицы на полях. На новой странице он аккуратно записал: «15:25. Аэропорт. Присутствие — это не скорость, а направление внимания».

Затем он включил режим «свободен» и, не спеша, поехал к реке, где в это время суток стайки карпов подплывали к берегу, ожидая хлебных крошек от стариков-рыболовов. У Такеши в бардачке всегда лежал пакетик с сухим кормом — не для рыб, а для себя. Чтобы помнить, что иногда лучший способ куда-то приехать — это остановиться.

Рассказ 3. Собака, которая искала Будду

Туманным утром, когда солнце едва пробивалось сквозь пелену влажного воздуха, Буддийский монах по имени Кодзи вышел из ворот храма и сразу заметил её — худую, с выцветшей шерстью и глазами, в которых светилась странная, почти человеческая тоска.

Собака сидела у каменной тумбы, не сводя с него взгляда. Она не виляла хвостом, не подбегала, не выпрашивала еды. Просто смотрела. Как будто ждала чего-то.

— Уходи, — пробормотал Кодзи, не поднимая глаз. — Здесь тебе нечего взять.

Он привык к бездомным животным. Они приходили к храму в надежде на подачки от паломников, но буддийские монахи не поощряли кормление зверей — это считалось привязанностью, цеплянием за иллюзию добродетели. Настоящее сострадание, учили они, должно быть свободно от желания «спасать».

Но собака не ушла.

Она последовала за ним по пятам, сохраняя дистанцию в несколько шагов, как тень, которую нельзя отогнать. Когда Кодзи останавливался, она садилась и ждала. Когда он шёл дальше — поднималась и шла за ним.

День за днём.

Паломники начали замечать странную пару: монаха в потрёпанных одеждах и худую собаку, которая, казалось, повторяла его маршруты по городу.

— Она следует за тобой, как ученик, — однажды усмехнулся старый торговец овощами, у которого Кодзи брал еду.

— Глупости, — отрезал монах. — У неё нет сознания. Она просто ждёт, когда я уроню крошку.

Но той же ночью, когда Кодзи медитировал во дворе храма, собака подошла ближе, чем когда-либо. Она села напротив, положила морду на лапы и уставилась на него. В свете луны её глаза казались почти прозрачными.

— Что тебе нужно? — спросил он, прерывая молчание.

Собака не ответила. Она просто смотрела.

И тогда Кодзи почувствовал нечто странное — будто в этом взгляде было больше осознанности, чем в речах иных мудрецов.

На следующее утро он нарушил правило. Положил перед ней миску с остатками риса.

— Ешь и уходи, — сказал он.

Собака не тронула еду.

Она снова посмотрела на него — и Кодзи вдруг понял, что ошибался. Она не просила еды. Она просила чего-то, чего он не мог дать.

Или, может быть, уже дал.

Прошла неделя. Однажды, когда Кодзи возвращался из города, он увидел группу детей, кидающих камни в собаку. Она не убегала, не рычала — просто стояла, принимая удары, как будто это была её карма.

— Прекратите! — крикнул он, впервые за много лет повысив голос.

Дети разбежались. Собака, пошатываясь, подошла к нему. На её боку краснела рана.

Кодзи опустился на колени.

— Почему ты не убежала?

Собака легла перед ним, положив голову на землю. Её дыхание было тяжёлым, но в глазах не было страха. Только покой.

И тогда монах, который годами учил других непривязанности, поднял её на руки и понёс в храм.

Он знал, что нарушает все правила.

Но в тот момент правила больше не имели значения.

Монах нёс собаку в храм, чувствуя, как её тёплая кровь пропитывает его одежду. Каждый шаг отзывался в его сердце, словно он нёс не бездомное животное, а часть самого себя, которую так долго отрицал. Ветер шевелил её шерсть, а глаза, полные покоя, смотрели на него так, будто знали все его тайны.

В храме ученики замерли в недоумении. Они никогда не видели своего учителя таким — с трясущимися руками, с лицом, по которому текли слёзы.

— Учитель, это же собака… — начал один из них, но монах прервал его:

— Нет. Это учитель.

Он осторожно положил животное на циновку и промыл рану водой с травами. Собака не скулила, лишь тихо вздохнула, когда он прикоснулся к её боку. Её дыхание становилось всё тише, но взгляд оставался ясным.

— Почему ты не убежал? — прошептал монах, гладя её по голове. — Почему не спасал себя?

Собака, словно понимая его, тронула его лапой, как будто говоря: «Ты был важнее».

Ночью монах сидел рядом с ней, читая молитвы, которые когда-то казались ему единственным путём к просветлению. Теперь же он понимал, что истинная мудрость пришла к нему не через тексты, а через этот простой, самоотверженный поступок.

На рассвете собака умерла.

Монах похоронил её под старым деревом у храма, положив рядом миску с водой и кусочек хлеба — как символ пути, который она прошла вместе с ним.

С того дня он перестал говорить ученикам о непривязанности как о чем-то абсолютном. Вместо этого он учил их:

— Сострадание не выбирает, кто его достоин. Оно просто есть. Как солнце, которое светит и на цветы, и на камни.

А под деревом, где лежала собака, каждую весну расцветали полевые цветы. Ученики шептались, что это её благодарность. Но монах знал — это напоминание о том, что даже в самом малом существе живёт Будда.

Рассказ 4. Фотограф, который перестал снимать

Марк Ленс провёл последние десять лет в погоне за совершенством. Его фотографии украшали обложки глянцевых журналов, выставлялись в галереях Нью-Йорка и Парижа, продавались за суммы, которых хватило бы на безбедную жизнь. Но чем больше он достигал, тем острее чувствовал пустоту.

Однажды, разбирая архив, он наткнулся на старый снимок — свою первую фотографию. На ней был запечатлён отец, чинящий велосипед во дворе. Солнечный свет падал на его руки, покрытые маслом и царапинами, а в глазах читалось спокойное удовлетворение. Тогда, в шестнадцать лет, Марк просто хотел сохранить этот момент. Не ради славы, не ради денег — просто потому, что это было красиво.

— Что со мной не так? — прошептал он, глядя на стену, увешанную наградами.

Ответ пришёл неожиданно. В журнале о путешествиях он увидел статью о буддийском монастыре, спрятанном в горах Непала. Там жили монахи, которые, по словам автора, «умели ловить свет души».

— Вот оно! — Марк схватил камеру. — Я сниму просветление. Покажу миру, как выглядит настоящая гармония.

Монастырь оказался совсем не таким, каким он представлял его. Никаких позолоченных статуй, никаких таинственных ритуалов — только простые деревянные постройки, окружённые соснами, и тишина, которая звенела в ушах.

Марка встретил старый монах по имени Тенсон.

— Ты пришёл за фотографиями? — спросил он, даже не взглянув на дорогую технику в руках Марка.

— Да. Я хочу запечатлеть просветление.

Тенсон усмехнулся:

— А ты знаешь, как оно выглядит?

Марк замер. Он готов был говорить о свете, о композиции, о моментах истины… но как выглядит просветление?

— Нет, — честно признался он.

— Тогда с чего ты решил, что сможешь это снять?

Монах повернулся и ушёл, оставив Марка стоять перед высокой каменной стеной, покрытой трещинами.

Три дня Марк бродил по монастырю, пытаясь поймать «тот самый» кадр. Он снимал монахов во время медитации — но на фотографиях получались просто люди с закрытыми глазами. Он ловил игру света на листьях — но это было просто красиво, не более.

На четвёртый день Тенсон подошёл к нему и протянул разбитое зеркало.

— Вот твой объект.

Марк возмутился:

— Это же просто осколки!

— Именно так, — ответил монах. — Ты ищешь целое, но видишь только части.

Он повертел зеркало в руках, и в его осколках мелькало то небо, то земля, то лицо самого Марка — искажённое, раздробленное.

— Просветление — не лицо, не жест, не момент. Оно — в том, кто смотрит.

Марк не понял. Но зеркало он взял.

Марк провел бессонную ночь, разглядывая свое отражение в осколках зеркала. Каждый кусочек показывал ему другую грань — то глаз, искривленный выпуклой поверхностью, то рот, растянутый в странной улыбке. «Что Тенсон хотел этим сказать?» — думал он, перебирая осколки пальцами.

Утром он решил провести эксперимент. Прикрепив один из осколков к объективу камеры, он отправился в монастырский сад. Первые кадры разочаровали — лишь размытые пятна света. Но когда он направил камеру на статую Будды, случилось неожиданное. Осколок преломил свет так, что на снимке проявился не сам Будда, а его отражение в луже у подножия — дрожащее, живое, наполненное движением.

«Это… это нечто», — прошептал Марк, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Впервые за долгие годы он ощутил трепет, который испытывал в юности, делая свои первые снимки.

Тенсон наблюдал за Марком из окна своей кельи. Он видел, как фотограф день за днем экспериментирует с осколками, как его движения становятся все более уверенными, а глаза — более внимательными.

Однажды вечером монах пригласил Марка на чай.

— «Ты прогрессируешь», — сказал он, наливая ароматный напиток в простую глиняную чашку. — Но все еще ищешь вовне то, что нужно искать внутри.

— Я не понимаю, — признался Марк. — Эти осколки… они показывают мир искаженным. Разве просветление не должно быть ясным?

Тенсон улыбнулся:

— Когда ты смотришь прямо на солнце — ты слепнешь. Но если взглянуть на его отражение в воде…

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание ученика.

— Твоя камера — это око ума. Оно всегда искажает реальность. Настоящее видение происходит, когда ты забываешь о глазе, который смотрит.

Недели шли за неделями. Марк сделал сотни снимков, но чем больше он работал, тем сильнее чувствовал разочарование. Каждый кадр казался ему фальшивым, искусственным.

Однажды утром он в ярости швырнул камеру на землю.

— Я не могу это снять! — крикнул он пустому двору. — Это невозможно!

Из-за угла появился Тенсон. Он молча поднял камеру, осмотрел ее, затем протянул Марку.

— Хочешь увидеть настоящий снимок просветления? — спросил он. — Разбей эту камеру.

Марк замер. Разбить камеру, стоившую целое состояние? Его профессиональный инструмент? Его «третий глаз»?

Рука его дрожала, когда он взял камеру. В глазах стояли слезы. И тогда он понял.

Он не стал разбивать камеру. Вместо этого Марк осторожно положил ее на камень и отошел. Впервые за долгие годы он просто смотрел — без объектива, без видоискателя, без желания запечатлеть.

Солнце садилось за горы, окрашивая монастырь в золотые тона. Ветер шевелил листья деревьев. Где-то вдалеке звонил колокол.

И в этот момент Марк увидел. Не глазами, а всем своим существом. Он понял, что все это время пытался поймать то, что нельзя поймать, увидеть то, что можно только почувствовать.

Он взял палку и начал рисовать на песке — не пытаясь сохранить это, не думая о результате. Просто потому, что в этот момент его сердце было переполнено.

Когда Тенсон подошел к нему, Марк сказал:

— Лучший кадр — тот, который ты видишь, но не делаешь.

Он оставил камеру на камне и ушел, унося с собой только память о том мгновении, когда понял: истинная красота не требует доказательств.

Рассказ 5. Дерево, которое не знало, что оно дерево

Старый дуб стоял в маленьком сквере, зажатом между бетонными многоэтажками. Его корни, некогда свободно раскинувшиеся в плодородной почве, теперь упирались в асфальт и канализационные трубы. Каждую весну он чувствовал, как становится слабее, но продолжал тянуться к солнцу, выпуская новые листья.

Дуб часто мечтал. В особенно ветреные дни, когда его ветви скрипели и качались, он представлял себя мачтой корабля, рассекающего океанские волны. В тихие вечера, слушая шепот влюбленных пар на скамейке под ним, он мечтал стать страницей книги, хранящей самые сокровенные признания.

«Зачем я здесь?» — думал он, когда подростки вырезали на его коре свои имена. «Я просто мишень для ножей и молотков. Я мог бы быть чем-то великим, а вместо этого гнию в этом парке».

Однажды утром под деревом появилась новая посетительница. Хрупкая девушка с бледным лицом и ярким платком, повязанным на лысую голову, осторожно прикоснулась к его коре.

— Как же ты красив, — прошептала она. — Сколько всего ты видел…

Дуб замер. Никто никогда не называл его красивым. Люди либо не замечали его, либо причиняли боль. А эта девушка… в ее голосе звучало что-то, что заставило его ветви непроизвольно задрожать, хотя ветра не было.

Она приходила каждый день. Читала книги, писала в блокноте, иногда просто сидела, закрыв глаза. Дуб начал ждать эти визиты. Впервые за долгие годы он почувствовал, что кому-то нужен.

Однажды девушка не пришла. Затем пропустила еще один день. И еще. Дуб беспокоился, хотя сам не понимал почему. Его листья поникли, хотя стояла ясная погода.

Через неделю она вернулась, но выглядела еще хуже. Глаза были красными от слез, движения — медленными и болезненными.

— Они говорят, что лечение не помогает, — сказала она дереву, обхватывая его ствол руками. — Я так боюсь…

Капля ее слезы упала на корень. Дуб почувствовал странное жжение в том месте, куда она попала. Впервые в жизни он захотел не просто мечтать о другой судьбе, а сделать что-то прямо здесь и сейчас.

Ночью начался ливень. Дуб сознательно расправил свои ветви шире, создавая живой навес над скамейкой, где обычно сидела девушка. Капли дождя били по его листьям с такой силой, что некоторые обрывались, но он продолжал держать «крышу».

Утром девушка пришла, мокрая и дрожащая. Увидев сухую скамейку под его кроной, она удивленно подняла глаза.

— Ты… ты ее защищал для меня? — ее голос дрожал.

Она прижалась щекой к его коре, и Дуб почувствовал, как по его стволу пробежала странная теплота. В этот момент он понял: быть убежищем для этого хрупкого существа — важнее, чем быть мачтой самого великого корабля.

Прошли месяцы. Девушка продолжала приходить, хотя врачи не давали надежд. А дуб… дуб начал меняться. Его листья осенью не пожелтели, а стали нежно-розовыми, как рассвет. Люди приходили смотреть на это чудо, фотографировались на его фоне.

Но самое главное чудо случилось, когда девушка, сидя под ним, вдруг сорвала с головы платок — под ним виднелись тонкие, но уже явные проростки волос.

— Посмотри! — смеялась она, прижимая его руку к своему темени. — Они говорят, это ремиссия! Это чудо!

Дуб качнул ветвями, сбрасывая на нее розовые листья, как лепестки. В этот момент он наконец понял, кто он на самом деле.

Не мачта. Не бумага. Не мебель или дрова. Он был Дубом — могучим, прекрасным, живым. И этого было достаточно.

Рассказ 6. Вор, который украл Луну

В трущобах на окраине города, где даже дождь казался грязным, жил двенадцатилетний Рик. Его мир состоял из ржавых жестяных крыш, вонючих переулков и постоянного урчания в животе. Родителей он не помнил — только приют, откуда он сбежал в семь лет, и бесконечную борьбу за выживание.

Каждую ночь Рик совершал свои «походы». Рылся в мусорных баках за ресторанами, воровал яблоки с рыночных прилавков, иногда — если совсем туго — подворовывал кошельки у пьяных. Но сегодня было особое число — полнолуние. А в полнолуние, как знал Рик, случаются чудеса.

Луна в эту ночь висела над городом огромным золотым диском. Рик, прижавшись к стене заброшенного склада, смотрел на её отражение в луже. Вода дрожала от ветра, и луна в ней переливалась, как настоящий золотой.

«Если бы я мог её достать…» — мелькнула мысль. «Продал бы — и больше никогда не голодал!»