электронная
Бесплатно
печатная A5
303
16+
Братья: от Сталинграда до Берлина

Бесплатный фрагмент - Братья: от Сталинграда до Берлина

Книга первая

Объем:
124 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-5318-3
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 303

Скачать бесплатно:

Я убит подо Ржевом, в безымянном болоте,

В пятой роте на левом, при жестоком налете.

Я не слышал разрыва, я не видел той вспышки,

Точно в пропасть с обрыва, и ни дна, ни покрышки,

И во всем этом мире, до конца ее дней,

Ни петлички, ни лычки, с гимнастерки моей.

(Александр Трифонович Твардовский)

Пролог

Согласитесь, тяжелое чувство наступает, когда слышишь, что кто-то из знакомых умер, даже если просто знакомый, с которым ты встречался всего пару раз. Но что, если гибнут все вокруг, и знакомые, и нет, и даже семья? Как выдержать все это? Ответ на этот вопрос вам никто не даст, вы его сами найдете, если конечно, переживете. Меня зовут Артем Николаевич Севцов, и я пережил самую страшную войну на свете и пережил самые страшные чувства на свете. Сейчас я вам о них расскажу.

Я родился в Белгороде, в 1925 году. У меня было три брата: Родион, Николай и Виктор. С Родионом мы были двойняшками, а Николай с Виктором родились раньше. Николай старше нас на два года, Виктор на три. Однако я их никогда не видел. Мы с мамой, почти сразу после моего рождения переехали в Царицын, а через месяц город переименовали в Сталинград. Я никогда не спрашивал, почему мы уехали. Для мамы эта тема была болезненной, и я не развязывал разговор об этом, хотя мама была не против рассказать мне о братьях, об отце. Отец был солдатом, вернее сапером, снимал мины, ставил мины, ремонтировал машины, танки. Такой род солдат не так уж часто идет в бой без необходимости, слишком ценный ресурс. Отец, по рассказам матери, был на дальнем востоке, там как раз был пограничный конфликт с Японией, в котором он участвовал. Правда, где он сейчас сказать трудно, может здесь, в Европе, или все там же, на Дальнем Востоке.

Я рос послушным ребенком, но чем старше я становился, тем больше мне хотелось самостоятельности. Как-то произошла со мной одна история. К нам в город приехала делегация во главе со Сталиным. Ради такого ответственного события всем объявили выходной. Мы стояли с мамой на набережной, было много народу. Я хотел увидеть Сталина, но я был очень маленьким, соответственно низким, но желание увидеть «Отца советского народа» была выше. Под шумок, уже к концу торжества, я вырвался у матери из рук и побежал через толпу, крича: «Товарищ Сталин! Товарищ Сталин!». Я слышал, как все люди обращались к нему именно так, вот и решил, что так и надо говорить. Я преодолел толпу и передо мной стал высокого, как мне тогда казалось, роста грузин, пятидесяти лет, с густыми усами, правой рукой, согнутой почти под ровный угол, сжимающей трубку. В красивом темно-зеленом кителе, темно синих штанах и сапогах, его пышные волосы, зачесанные назад, тихонько колыхались по ветру. Он аккуратно присел на корточки, и спросил:


— Ты что-то хотел, мальчик?

— Я… товарищ Сталин, я…

— Не спеши — Перебил он меня, выставляя левую руку, — спокойно, размеренно, медленно. Как тебя зовут?

— Тема.

— А фамилия у тебя есть?

— Севцов.

— Вот теперь рассказывай, Тема Севцов.

Я глубоко вздохнул и начал:

— У меня дедушка, сосед мой, говорит, что вы самый лучший командир на свете. Дедушка — коммунист. А вы тоже коммунист?

— Да, конечно. — Сказал Сталин, кивая головой медленно, будто он был сонный.

— Тогда получается коммунисты хорошие?

— Безусловно. Все коммунисты хорошие.

— А можно, когда я вырасту, тоже коммунистом буду. Я очень хочу быть коммунистом! Я тоже хочу быть хорошим!

— Ну, раз хочешь — Он медленно встал, положил левую руку мне на плечо, и сказал мужчине в очках, — Товарищ Молотов, записывайте приказ номер один. Товарища Тёму Севцова, по достижении восемнадцати лет, зачислить во Всесоюзную Коммунистическую Партию.

Мужчина, улыбнулся, секунду помешкал, достал листок и все это записывал.

— Так точно, товарищ Сталин. Распишитесь?

— Конечно.

Сталин подошел и расписался на бумаге. Повернулся и подошел ко мне.

— Ну, вот и все, Тёма Севцов. Будешь взрослым, придешь к нам, и станешь коммунистом. А теперь иди. Тебя, наверное, мама ждет.


И хоть мне и сказали потом, что это все было наигранно, что Сталин подмигнул Молотову, и они разыграли сцену, мне все это казалось таким официальным и серьезным. Я запомнил этот момент на всю жизнь. Все ребята во дворе мне завидовали, а мама даже не ругалась за то, что я вырвался и побежал в неизвестном направлении. В ту же ночь я не мог уснуть. Я был горд тем, что лично Сталин записал меня в коммунисты, и я знал, что теперь до конца своей жизни буду верен ему. Однако уже через пару лет, это событие осталось лишь моим воспоминанием, которое я хранил в себе до самого начала войны.

Я хотел пойти в армию, служить, защищать Родину, но мама исходила из других соображений. Она хотела, что бы я выучился на токаря и пошел работать. Из-за такой несхожести взглядов я и не знал, что делать. Думал, поживем — увидим.

Так уж вышло, что мой шестнадцатый день рождения выпадает в год моего выпуска. Я перестал быть похожим на себя. Из маленького, круглого, светловолосого мальчика, я вырос высоким, крупным, темноволосым парня, с разноцветными глазами и густыми, волнистыми волосами. Чем старше я становился, тем больше я конфликтовал с учителями. Как бы сказать, не прям уж ругался, просто оспаривал их слова и действия, за что нередко получал нагоняй. Но самый громкий случай произошел в девятом классе. Учительница по истории была дворянского рода. Об этом знала вся школа, но не обращала внимания, так как она вела себя нормально. Однако с 1938-го года, после того как расстреляли ее родителей за то, что они устроили пожар в амбаре родной деревни, не желая мириться с колхозами, эта учительница начала себя странно вести. Мы все это терпели. Моей последней каплей стало, когда она орала на весь класс о репрессиях и Сталине, что вождь пролетариата никогда не будет истреблять свой же народ, и что при Николае втором было лучше. Конечно, ей было лучше! Дочь помещиков, у которых было все, не надо было работать, трудиться, просто сказочная жизнь. Но в один момент это все пропало, и ей все-таки пришлось идти на работу. Видите ли, дворянам работать нельзя, царская кровь. Я все решил тогда сам. Выбежал из класса на улицу, и побежал к первому милицейскому патрулю, и все рассказал. Милицейские сказали мне идти в школу, что они разберутся. Сразу же после моего возвращения меня вызвали к директору. Там стояла эта учительница, которая заявляла, что она рассказывала про индустриализацию, что хвалила Сталина, а я, предатель, взял и убежал. Директриса грозилась, что выставит из школы, что за такое выставят из комсомола. По счастливому стечению обстоятельств, в этот самый момент в кабинет зашел наряд милиции. У меня спросили, какая учительница вела антисоветскую агитацию. Я показал. Меня и учительницу забрали в отделение. Потом вызывали маму, шло долгое разбирательство, спрашивали учеников со всей школы. В итоге ее признали виновной и обвинили в предательстве Родины и антисоветской пропаганде, и увезли. Только через четыре года я узнал, что ее расстреляли. Мне еще тогда, в школе, не было ее жалко, хотя чувство вины у меня оставалось. Директриса извинилась передо мной и заверила, что я поступил правильно. В противном случае, она бы продолжала нести всякую дрянь, которую потом начали бы нести и дети, и уже расстреливали бы родителей, за антиправительственное воспитание. Так что я, как бы сказать, даже сделал тогда добро. Это был самый крупный скандал в школе, после которого учителей подвергали жесткому контролю, а я уже не влезал в никакие споры с учителями. Мне просто хотелось доучиться до конца.

Глава 1

Выпускной

И вот, наконец, 22 июня, выпускной! Отзвучали вальсы духовых оркестров, и мы, с другими десятиклассниками, шли встречать рассвет. 10 А класс, направился к Мамаеву Кургану; 10 Б отправился на северные степи; а мы, 10 В, направились на берег Волги.

Ночью эта река принимала необъятный, красивый вид. Быстрая вода, освещаемая белоснежным лунным светом, под дуновением попутного ветра, ударялась о прибрежные камни. Кто-то из ребят разделся и полез купаться. За ним еще пару ребят ринулись в воду. Я остался на берегу, вдыхая свежий ночной, речной воздух. Вот и показалось с другой стороны реки, разрезая золотистыми лучами воздух, ослепляющее яркое солнце. На часах было три часа тридцать минут. Ребята перестали купаться, и вышли на берег. Оделись, и мы все вместе пошли гулять по набережной. Вот и открылась наша любимая кофейня. Она и славилась тем, что открывалась сразу после восхода солнца. Ребята пошли по домам, а я, моя девушка Катя, друг Гриша, его подруга Лена, остались в кофейне. Мы пили кофе, обсуждали, кто и куда поступит. Дядя Коля стоял за прилавком, вытирал бокалы, смотрел на нас и улыбался. Вот и стали выходить на улицу первые люди, открываться магазины. Город вновь начал оживать.

В какой-то момент из мегафона заиграла мелодия. Это означало, что Левитан будет объявлять нам что-то важное. Мы расслабились, и были готовы услышать какую-нибудь хорошую новость. Однако после того как прозвучала мелодия, из громкоговорителя раздался голос Левитана: «Внимание! Говорит Москва! От Советского Информ. Бюро! Граждане и гражданки Советского Союза, сегодня, вы четыре часа утра, без всякого объявления войны, германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная Война. Наше дело правое! Враг будет разбит, победа будет за нами!!!». Все на улице просто оцепенели, потом началась суматоха. По улицам ездили полицейские и комиссары НКВД. Я попрощался с ребятами, но они на меня не обратили внимания, только Катя, прощаясь, помахала рукой.

Домой я шел очень задумчивый, даже с соседом не поздоровался, хотя раньше я его чуть ли не обнимал. Хороший дедушка, звали его Архип, ветеран Первой Мировой и Гражданской войн, ярый коммунист. Оставался со мной много раз, когда мама уходила на работу. Он прекрасно играл в шахматы, и меня научил. Помню, как он рассказывал: Они с ротой обороняли крепость, а немцы пустили газ, но несколько солдат выжило, и они, полумертвые, закашливаясь, пошли в контратаку. Немцы не ожидали атаки и были напуганы внешним видом нападавших, вследствие чего поспешно бежали. Вот так, пятьдесят с лишним полумертвых солдат отразили атаку почти дивизии немцев. Я слушал эту историю с открытым ртом и просил рассказать ее снова и снова, каждый раз, когда оставался с ним. Но в тот момент я не обращал внимания, ни на кого, даже на моего любимого дедушку. Да и он был мрачным. Оно и понятно. Они воевали, проливали кровь, а теперь, под старости лет немцы вновь напали. Невольно задается вопрос: «За что воевали?», «За что умирали?».

В квартиру я зашел вообще без настроения, а на кухне сидела мама, она плакала. Я сел напротив.


— Как выпускной? — Вытирая слезы, спросила она.

— Прошел. На Волге так спокойно ночью.

— Знаю, Ходила с тобой, когда ты был маленьким.

— Чего плачешь?

— Так война ведь.

— Ну, так, где война, а где мы.

— Мы то, здесь, а вот братья твои, они ж где-то там, а если и до них война доберется? Что тогда? А если они погибнут?

Я не знал что сказать. Сказать, что все будет хорошо, так совру, сказать, что все будет плохо, только масло в огонь лить.

— Я переоденусь и схожу в магазин. Дома хлеба нет.

— И газету купи, каждый день теперь газету покупай.

— Хорошо. — Взяв деньги с полки, я вышел из дома.

В больнице

Прошел месяц. По просьбе матери я не пошел на фронт, а пошел работать в госпиталь. Я хорошо знал химию и биологию, но фармацевтом меня, как и ожидалось, не пустили. Я начал ухаживать за пациентами, выгуливал, так как было много тех, кто навсегда был прикован к инвалидному креслу, кормил, провожал на процедуры, разговаривал. Ужасы войны, которые они рассказывали, даже рядом не стояли с тем, что писали в газетах.

К нам поступила одна девушка, ей оторвало одну руку, сломало вторую. Я пришел ее кормить, она стала рассказывать:


— Мы Новгород обороняли. Сначала мы сидели в окопе, кто-то писал письмо домой, родным, кто-то ел хлеб, посыпанный сахаром, кто-то чистил оружие, я готовила бинты для перевязки, как вдруг услышала свист, а затем грохот. Это была артиллерия. Немцы обстреливали нас почти час, потом все стихло и мы услышали гул моторов и лязг гусениц танков. Перед нами была еще одна линия окопов, но видимо артподготовка уничтожила все живое в первой линии, потому что, ни выстрелов, ни криков не было слышно. Потом появились танки, они шли волна за волной. По пятьдесят — сто танков шли. Самое страшное чувство на свете.

— Чувство чего? — Перебивая, со страшнейшим интересом, спросил я.

— Танки, когда они переезжают окоп, в котором ты сидишь. Рев двигателя, лязг гусениц, все это со страшной громкостью проезжает над тобой, а земля, которая сыпется в этот момент на тебя, заставляет думать, что тебя закапывают заживо. Я схватила противотанковое ружье, хотела подбить танк, который проехал надо мной, но отдача оказалось очень сильной. Я промахнулась, но попала в гусеницу. Танк встал и начал разворачивать башню в мою сторону. Потом выстрел и я потеряла сознание. Когда очнулась, было тихо. У меня буквально горела правая рука. Я повернула голову, посмотреть, что с ней, а с ней ничего, и на ее месте тоже ничего, ее оторвало. Я хотела закричать, но не могла. Рот пересох. Вскоре меня нашли и отправили сюда.

Я был в шоке. За месяц дойти до Новгорода. Это какой же силой надо было обладать?

Глава 2

Братское счастье

1942 год. Сталинград, из жизнерадостного и зеленого города, превратился в серый, безжизненный завод. Завод людей, которые уходили десятками на фронт и не возвращались, или возвращались, но калеченными, ранеными, и контужеными. По правде сказать, не все было так уж и плохо. Зима принесла немцам много плохих вестей и поражений. И хотя война еще была не окончена, Москва осталась наша. Немцы недалеко отступили, но можно сказать уверенно: Москву не сдадут и немцам, впрочем, как и французам, придется идти обратно в Германию, побежденными. Но пока что немцы и не думают уходить. Этот год я времени зря не терял. Ходил на стрельбище, учился перевязывать, накладывать шину, посещал завод танкостроения, изучал наши 34-ки, как они устроены, как заряжать, водить, стрелять. Каждый вечер, за городом, я в одиночку учился копать окопы. Мама была не против. Теперь даже она понимала, что я, рано или поздно, пойду на фронт.

Весной настал день, который я никогда не забуду. Я пришел на завод танкостроения. Экипаж, с которым я учился, уехал на фронт с «новоиспеченным» Т-34. Прибыл новый экипаж. Зайдя в мастерскую, я просто оцепенел. Там стоял я. Я, одетый в форму командира. Я не поверил своим глазам. Двойник, увидев меня, был удивлен не меньше, впрочем, как и все рабочие, что были в мастерской. После десяти секундной паузы начался диалог:


— Артем? — Дрожащим голосом спросил двойник. — Это правда ты?

— Да. А ты кто?

— Господи! Так вот ты какой!

— Кто ты? — Ничего не понимая, переспросил я.

— Я Коля. Коля Севцов. Мне бабка рассказывала про тебя, про то, что ты в Сталинграде живешь.

— Коля? Брат?


С криком радости и слезой на глазах, я кинулся обнять брата. Я и подумать не мог, что брат, который старше меня на два года так похож на меня. Признаться в тот момент голова ходила кругом. Мы спрашивали друг друга, перебивая, что у нас, да как, потом вышли из мастерской и, не слушая никого, пошли на улицу, по пути все так же перебивая, расспрашивали друг друга о жизни. Недолго думая, я повел его домой, к маме, предвкушая ее радость. Мама его обнимала, целовала, плакала и кричала от счастья. Как только она успокоилась, мы сели пить чай. Коля стал рассказывать:


— Вы же когда из Белгорода уехали, нам с Витькой жить стало совсем тяжко. Дед забрал Родиона в Одессу, сказал, что будет учить его спорту, а потом и батя Витьку в Ленинград забрал, так я с бабкой в Белгороде и остался.

— С какой бабкой? — Перебил я.

— С папиной. — Тихо сказала мама, — Мои то еще в гражданскую погибли.

— Ну вот. — Продолжил Коля. — С бабкой я жил душа в душу. Мы на рыбалку вместе ходили, я ходил к ней на работу, она на молочном комбинате работала. Там тетя Саша была, так она вечно кружку парного молока, что с ферм привозили, отливала и мне давала. «Пей молочко, здоровым будешь» — говорила она. Тут как-то раз мы пошли на парад в честь революции. Там танки шли. Я тогда маленький еще был, не знал, что такое, вот и спросил у бабки. А тут дядька такой здоровый рядом стоял. Я стоял на цыпочках, еле разглядел парад. Так этот дядька взял меня на руки, посадил на шею и стал показывать. «Вон он на гусеницах едет», «А вот из той пушки он стреляет», «А пушка поворачиваться умеет». С тех пор я так полюбил эти танки, читал про них все, на парады ходил, смотрел их. Хотел, как вырасту, танкистом стать. Баба Света была не против. Правда не дожила она до моей службы. Умерла от инфаркта. Мне как раз восемнадцать стукнуло.

— На фронте был? — После недолгой паузы спросил я.

— Был, конечно. Сначала на тяжелый КВ посадили. Мы ехали Минск защищать. Деревушка небольшая там была, «Радехов» название. Я ведь командир, вижу, что вокруг творится. Еду впереди. За мной другие КВ и легкие БТ и Т-26. Нам перед выездом сказали: «Едете в составе легко-танковой дивизии, прикрываете фланги и тыл». Из туч пыли показались немецкие танки. БТ и Т-26 обогнали нас и приняли бой. Я смотрю в бинокль, и у меня начинается дрожь в коленках. Наши танки едут, стреляют, а все бестолку. Немцы как ехали, так и едут, а наши танки вспыхивают один за другим. Тут из небольшого оврага выехал немецкий танк, метрах в двадцати от нас. Я дал команду стоп. Танк остановился. Немец повернул на нас пушку. «Ну, вот и все» — подумал я. Немец выстрелил. Нас качнуло и ничего более. Я успел лишь по ТПУ скомандовать: Дима, слева танк! Наводчик повернул башню и выстрелил. Танк взорвался моментально. Я понял: Тяжелые танки немцы не смогут пробить. Легкие танки встали метрах в ста от нас и пытались хоть как-то пробить немцев. Тут уже было не до флангов — фронт сыпался. Я приказал мехводу на полной скорости ехать к нашим. Успеть, пока немцы не расстреляли всех. За мной поехали еще семь наших КВ, а остальные остались на своих позициях. Радиосвязи не было, поэтому я не мог им доложить, что надо делать. Здесь, по сути, каждый был сам за себя. Скорость была маленькой, так как танк тяжелый, но шли уверенно. В бой пошли около трех сотен легких БТ и Т-26, а когда мы подъехали к месту битвы, в рабочем состоянии осталось меньше сорока. Мы выехали вперед БТ, и немцы открыли по нам огонь. Нас качало то назад, то вперед, но танк держался. Наводчик по очереди расстреливал один немецкий танк за другим. Фашисты стали отходить. Приказа гнать их у нас не было, и мы остались стоять на месте и смотреть, как немецкие танки плетутся назад. Заряжающий сказал: «А че это ни раком пятятся?». «А им раком пятится природой предначертано», это так мехвод пошутил. Но мне было не до смеха. Я, с командирской башенки, осматривал поле боя. БТ, Т-26, Т-60. Все, чем гордились наши командиры, просто напросто чадило черным дымом на раскисшем поле. Вскоре меня посадили на Т-34 и отправили сюда, на переподготовку. Так я тут и оказался.


Мы просидели всю ночь. Утром, сонные, мы с братом пошли на завод. Начальство нас хотело поругать, но когда они увидели нас вместе, то были настолько удивленные, что даже ничего не сказали. Вследствие того, что курс подготовки танкистов проходил несколько месяцев, я шел уже не как ученик, а, скорее, как практикант. Зачастую было так, что прораб завода объясняет принцип работы ходовой части танка, потом экипаж идет ко мне, в соседнюю мастерскую, и я объясняю ход работы двигателя. Так, даже удобно. Я объясняю людям что-то, и сам закрепляю изученный материал. Так, в мае, Николай окончил курс, и его отряд готовился к отправке на фронт. Мама, конечно же, плакала. Коля все эти два месяца жил у нас, а тут он уезжает.

15-го мая два десятка танков Т-34 собрались у переправы через Волгу. Все думали, что танкистов отправят к Ростову-на-Дону, так как немцы собирались наступать именно в этом направлении. Однако нет. Где-то есть участок фронта, который нуждается в танках больше, чем фронт на правом берегу Дона. Мама пошла на работу, а я отправился проводить Николая. Мы стояли метрах в пятнадцати от причала, смотрели, как грузят танки.


— Ты это… Маму береги. — Дрожащим голосом сказал брат.

— Обязательно. Как думаешь, еще встретимся?

— Не знаю. Вряд ли. Фронт это такая штука. Мы с ребятами перед боем всегда прощаемся, а потом встречаемся с теми, кто выжил так, будто лет сто не виделись. Где гарантия, что меня не подстрелят в первом же бою на этом танке?

— А какая она, война?

— У танкистов война своя. У нас мы идем в бой, в надежде выжить, и попытаться кого-нибудь убить.

— Так у простого солдата вроде так же.

— У нас по-другому. Мы в относительной безопасности в танке, но стоит снаряду попасть внутрь, так танк становится нашим железным гробом. Представь себе, что танк горит, и ты из него вылезти не можешь. Я видел такое. Ехал КВ, бой уже заканчивался, по нему дала гаубица. Он загорелся. Гаубицу мы уничтожили, и вылезли, чтобы вытащить наших танкистов, но пожар добрался до боекомплекта и огонь повалил со всех щелей. Когда все погасло, мы долго не могли подойти. Жар был такой, будто кто-то доменные печи раскочегарил. Когда он все-таки остыл, мы полезли внутрь. Вытащили двоих… вернее то, что от них осталось. Остальные сгорели дотла. Наверное, самая страшная участь всех танкистов.

— Дела…

Танки ушли на ту сторону реки. Я попрощался с Колей. Его погрузили на баржу, и он поплыл туда, за Волгу.

Тыловая история

Немцы уже к июлю стояли на правом берегу Дона. Они не спешили его форсировать. Мостов не было, а переправить через такую широкую реку, как Дон целую армию не так просто. Но немцы не спешили и окапываться. Юго-западнее Сталинграда немецкие танки вышли во фланг нашим войскам. На левом берегу Дона стояли две армии, а в Сталинград прибыл полк. У небольшой ж/д станции «Абганерово» немецкие танки были остановлены, так писали в газетах. К августу немцы форсировали Дон и направились к Сталинграду. Стоя на окраине города можно было слышать канонаду со степей. Но сам город еще никто не трогал. Потом началась эвакуация больниц и предприятий.

Как-то утром, в воскресенье, я гулял за городом и увидел лежащего солдата. Я подошел. Он был без сознания. Кое-как приведя его в чувства, я спросил, что он тут делает. Оказалось, что он запаниковал, когда начался бой на линии фронта. Правда, как он оказался за сотню километров от последней он сам не понимал, и, конечно, он был голоден. Я отвел его в ближайшее кафе, накормил. Внезапно зашли люди в форме НКВД, проверили его документы и забрали, обвинив в дезертирстве.

Буквально на следующий день я, уже вечером, шел с больницы домой, через площадь. Уже темнело. Увидел на площади такую картину: Стоит взвод солдат, перед ними ходит комиссар, их окружает пять человек, такие же солдаты. Комиссар ходил и командовал громким басом:


— Эти солдаты трусливо бежали с линии фронта! Если бы за ними побежали остальные, то это подставило бы под удар всю нашу оборону! Приказ 227 не допускает отступлений! Расстрелять этих солдат завтра утром! Перед всем батальоном!


Среди солдат я узнал того паникера. Да, он совершил проступок, за который полагалось наказание, но я не мог просто стоять и смотреть, как его уничтожат. Я набрался духом и подбежал к комиссару.


— Товарищ комиссар! — Дрожащим голосом обратился я.

— Я не понял. Это что за гуляние во время комендантского часа?!

— Простите. Я в больнице работаю, у нас много пациентов, поэтому так поздно домой и иду. Я что хочу сказать. Этот солдат не сбегал с линии фронта. — Сказал я, указывая на моего нового знакомого.

— Да что ты говоришь! И что же он сделал?

— Я увидел его вчера на дороге, без сознания. Он просто запаниковал. Когда человек паникует, он не знает, что делает.

— И что? Паникеры увлекают за собой остальных, они ничем не лучше дезертиров.

— Это лечится. Человек после пары боев привыкает и перестает паниковать. Мне больничный психолог это объяснял. Неужели у вас так много солдат, чтобы вот так ими разбрасываться?


Комиссар серьезно задумался, после чего сказал:


— Ладно. Этого отправим в штрафной батальон. Но остальным поблажек не допустим! Солдаты должны знать, что будет с ними, если без конца отступать!

— А нельзя с ними как-нибудь помягче? Скажем, арестовать их. В тылу же тоже работники нужны.

— Я что-то не понял. Ты мне приказывать будешь?!

— Никак нет!

— Так-то. А теперь дуй домой. Комендантский час все-таки.


Расстроенный, я развернулся и пошел прочь. Вдруг меня догоняет будущий штрафник.


— Подожди! — Догнав, он сильно меня обнял, — Спасибо брат. Я даже не знаю, как тебя благодарить. У меня мама старая, если бы меня расстреляли, она бы совсем пропала.

— Хочешь меня поблагодарить? Сделай одолжение. Не поддавайся панике. Выживи и вернись к матери. Тогда я буду знать, что мои старания были не напрасны. — Все так же понуро ответил я.

— Хорошо-хорошо. Мы ж с тобой даже не знакомы. Меня Ваня зовут, Ваня Климов, а тебя?

— Артем, Артем Севцов.

— Климов! В строй! — Строго крикнул комиссар.

— Иду! Слушай, спасибо еще раз. Я твой должник. Даст бог — свидимся еще, Артем Севцов.

— Удачи.


Я смотрел на убегающего товарища с теплой душой. Конечно, мне бы хотелось выручить весь взвод, но комиссар тоже в чем-то прав. Если прощать всех, кто просто трусливо бежит с фронта, то мы потеряем Советский Союз. Потеряем так же, как бедные поляки потеряли Польшу, а французы Францию.

Война

Утром, 23-го августа, часов в 11, я пошел попить кофе и купить газету. Взял газету, попил кофе, и уже собрался идти домой, как вдруг встретил Лену.


— Артем! — С удивлением и восторгом крикнула она, и кинулась обниматься.

— Эй, привет. Как ты?

— Да хорошо все. Я думала ты уехал.

— А куда мне ехать? Мой дом здесь, мама здесь. Мне некуда ехать. А ты? Почему ты не уехала?

— А мне тоже ехать некуда. Тут мой дом. Дядя Коля, один кофе, пожалуйста.

— Ну, рассказывай. С Гришкой общаешься?

— Пыталась. Он на фронт почти сразу уехал. Представляешь, залез в вагон с солдатами, и зайцем доехал до Одессы.

— Вот это он молодец, ничего не скажешь.

— И не говори. Он и письма мне писал. Потом перестал. Последнее письмо из Севастополя написал. А вы с Катей? Общаетесь?

— Да какой там. Она за Волгу сразу уехала. Куда не сказала, адреса я не знаю. Знал бы, написал.

— А она не пишет?

— Нет. Может, есть дела важнее меня?

— Какие у нее могут быть дела? Особенно важнее тебя?

— А черт его знает.


Мы болтали с ней около часа, после попрощались, и я пошел домой. Пройдя улицу, я услышал вой сирен. Это была воздушная тревога. Через минуту в небе появились тучи немецких самолетов, батареи ПВО открыли огонь. В какой-то момент я услышал свист, затем грохот, потом еще, и еще. Я побежал. Грохот взрывов сливался в один оглушительный рев. Я бежал, не понимая ничего, просто бежал, схватившись за голову. Метрах в пятидесяти впереди меня упала бомба. Взорвавшись, она образовала дыру в стене дома. Я побежал дальше. Недалеко рванула еще одна бомба, и меня отбросило взрывом в дыру здания.

Очнулся я в подвале. Было тихо. С улицы шел противный запах дыма и пыли. Я вылез и впал в ступор. Дома были уничтожены, везде полыхали пожары, горящая нефть, из цистерн на холме за городом, хлынула к Волге. Река загорелась, а вместе с ней и паромы с катерами и причалом. Буквально пару минут назад я шел по зеленой светлой улице, пытаясь забыть о том, что происходит в стране. Теперь я стою среди руин.

Справка:

4й воздушный флот генерала Рихтгофена совершил в тот день 1500 вылетов, сбросил 1000 тонн бомб, потеряв при это всего 3 самолета. В Сталинграде, только за один день, 23 августа, погибло около 40 000 жителей.

Вдруг я услышал хриплый крик.


— Артем!


Я повернулся. Это был дед Архип, с автоматом в одной руке и винтовкой в другой. На поясе у него было две небольшие сумки.


— Дед! — Кричал я, закашливаясь от дыма. — Что ж это творится?!

— Это война, Артем. — Спокойно ответил Архип. — Вот так она выглядит.

Я хотел спросить, что делать дальше, как вдруг меня будто пронзило молнией. Мама.

— Дед, а где мама? Ты ее видел?

— Ээх… нет больше твоей мамы. Она стояла на балконе, и первый снаряд попал прямо в дом, он рухнул сразу, целиком. Прости меня, малыш.


Я не поверил своим ушам. Мамы нет. Внутри меня все как будто вмиг рухнуло, я почувствовал пустоту. Потом, когда шок прошел, мне стало невыносимо больно от осознания произошедшего. Я схватился за голову и хотел закричать, но тут Архип кулаком ударил меня по лицу.


— Какого хера раскис солдат?! Мы на войне или где?! Давай, подрывай свое сидалище и пошли. Надо выгнать немцев с наших земель.


Я был просто напросто в шоке. Раньше дедушка на меня даже голос не повышал, а теперь ударил по лицу!. Я был настолько обескуражен, что встал, молча, взял винтовку, и пошел за дедом.


— Так, немцы скоро пойдут в атаку. — Рассуждал он. — Везде степь, наши в окопах сидят, есть небольшая роща возле «Спартановки». Если немцы там пройдут, то они могут выйти в тыл нашим. А там даже окопов нет.

— Есть там окопы. Пошли за мной.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 303

Скачать бесплатно: