электронная
108
печатная A5
359
16+
Босиком по жизни

Бесплатный фрагмент - Босиком по жизни

Избранная проза

Объем:
122 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-6284-2
электронная
от 108
печатная A5
от 359

Босиком по жизни

Огрубели подошвы моих стоп, шлёпая босиком по бескрайним дорогам жизни, ибо нет на них ботинок с толстой подмёткой, которые могли бы защитить их от острых камушков, скользкой грязи и холодных осенних луж. Много вёрст за моими плечами и сколько их ещё предстоит пройти. Много заживших ран и ссадин на грубой коже. Боль этих ран научила многому. В долгом и трудном пути научился я ходить осторожно, огибая препятствия, посматривая под ноги. Но нет — нет, да ускорится мой шаг, рванусь я куда-то: к восходу Солнца, к чистому прохладному роднику, к цветущим полянам на опушке леса, к белому искристому прибою, что шуршит серой кремнистой галькой, или просто устремляюсь к огню домашнего очага, сулящего долгожданный отдых и покой. И вновь натыкаюсь на валуны горных троп, утопаю в горячей пыли большака, вязну в непролазной грязи просёлков, сдираю кожу о колючки непроходимых зарослей.

Вот так и душа моя не имеет защитного покрова, который бы укрыл её от грязи, согрел и защитил бы от острых колючек этих дебрей бытия. Как розовые пяточки младенца постепенно, в течение жизни, покрываются толстой кожей, так и душа моя огрубела в долгих скитаниях по извилистым дорогам жизни. Огрубела, но не превратилась в мёртвый булыжник, не покрылась суровой кожей ботиночной подмётки. До сих пор она осталась чувствительной к толчкам и уколам.

Кто-то, может, скажет: «Ну, и дурак! Не умеешь жить!». Возможно. Это ведь умные учатся на чужих ошибках, а дураки на своих. И пусть я допускал в жизни много ошибок, но я на них учился. Да, я учился на своих ошибках! И становился умней.

Сейчас я остановился на обочине и оглянулся назад. Много чего там осталось. Боль и страдания, обиды и поражения, яркие краски детства и восторг первой любви, открытия и неудачи, множество друзей и поверженных врагов. Всё это превратилось в груз опыта. Но своя ноша не тянет, и эти знания помогут мне в предстоящем пути. Я буду рад, если это поможет другим.

И снова в путь, ибо долго оставаться на обочине опасно, превратишься в камень, а остановишься на дороге, затопчут идущие следом.

Грязные ноги значительно чище грязной души

Первый снег

Прогноз погоды не был оптимистичным: по области дождь, порывистый ветер, температура 0, +5.

И вдруг с утра повалил снег! Густой, густой. Большими хлопьями валил он с неба. Шматками влажной ваты ложился на всё, всех, и вся. Ночной промозглый ветер затаился где-то среди ветвей замершего сада. Первый снег всегда долгожданен, он приносит некую радость, осветляет серость осенней хмари, прикрывает надоевшую уже грязную слякоть. И пусть он не долговечен, он скоро растает, но в его свежести слышен голос зимы.

А этот снег выпал слишком рано и неожиданно обильно. Ещё не настала пора «Золотой осени». Зелень кругом. Румяные яблоки, не до конца сбитые ветром, висят на ветках. Он валил весь день, до темноты, толстым тяжёлым одеялом закрыв обалдевшую растительность. Куст пиона свалился на землю, упругая малина поникла, смородиновые кусты превратились в белых медвежат, а яблони… Яблони окутались белым влажным кружевом.

Урожай яблок в этом году богатый. Ветки деревьев едва выдерживали тяжесть сочных плодов, склоняясь почти до земли. Собрать урожай не пришлось, и жёлто-розовые наливные яблоки так и остались висеть на ветвях. Осенний ветер пытался стряхнуть их, но лишь наполовину освободил натруженные ветви от тяжести. Яблони слегка приободрились и воспряли.

А тут такое…! Влажный обильный снег навалился с новой силой. Странное и необычное зрелище. Из-под тяжёлых белых клоков выглядывали краснощёкие, как зимние дети, яблоки, обрамлённые заиндевевшей зеленью листьев. Меня так поразила эта картина! Я никогда такого не видел. Что-то подобное было в зимней Ялте. Но здесь… яркие красные пятна на бело-зелёном фоне… Фантастическое зрелище! Я не удержался от восхищения природным капризом, схватил фотоаппарат и бросился в сад. Восхитительные кадры!

На следующее утро снег растаял. Листья яблонь окружила траурная кайма, а простудившиеся яблоки покрылись коричневыми пятнами.

Осень. Пора увядания. Немного грустно. Но остались снимки.

В альбоме рядом две фотографии: яблони, усыпанные яркими крупными плодами, лоснящимися на солнце, и те же яблони под кружевом первого снега.

Что такое счастье? Мудрецы издревле спорят об этом. Но я знаю, по крайней мере, одного счастливого человека. Я вижу его в зеркале каждое утро. Желаю и вам почаще видеть счастливого человека в своём зеркале!

Два вокзала
(путевые заметки)

На самолёте мы не полетели. Всё мотаемся по заграницам, а свою страну уже давно не видели изнутри. Поэтому отправились поездом, с пересадкой в первопристольной.

Прибыли на Ленинградский вокзал утром, вышли из вагона на перрон, и направились к выходу. Ничего особенного: вокзал как вокзал, почти такой же, как Московский в Питере, только архитектура несколько другая. Да и не в архитектуре дело. А просто атмосфера похожая.

Далее нам следовало перебазироваться на Казанский вокзал, а оттуда на восток. Стоит ли описывать суету и какофонию привокзальной площади? Тем, кто хоть раз совершал путешествия поездом нет надобности это напоминать. Тут всё ясно; казалось бы, совершенно хаотичное движение людей и транспорта, при внимательном рассмотрении, подчинено определённым законам логистики. И это правильно.

Попав на Казанский вокзал, мы сразу очутились в несколько ином измерении. Есть у современной молодёжи хлёсткое выражение «отстой!». Так вот другого выражения я не подобрал — именно отстой. Сразу шибанул в ноздри запах этого отстоя. Не скажу, что было очень грязно, но старое здание впитало в себя множество запахов, отнюдь не радующих обоняние. Миазмы общественных туалетов, залежалого тряпья, давно не мытых человеческих тел и нестиранных носков смешивались в безумный коктейль с тошнотворным ароматом вокзальных буфетов. И во всём этом витали молекулы дешёвого освежителя воздуха.

До поезда оставалось не более трёх часов, и гулять по столице не было смысла. Надо где-то пристроиться. Места в залах ожидания были, но нам местечко нашлось не сразу. Наконец нашли пару чистых кресел в окружении приличных соседей. Устроились, расположились, перевели дух. От нечего делать, я стал глазеть на публику. Давненько я здесь не бывал. Последний раз я ехал через Казанский вокзал ещё в школьном возрасте. Тогда деревенского парнишку поражал столичный размах. Красивое, старинное здание производило впечатление. Но, знаете, с тех пор немногое изменилось. В старое здание вокзала просто напихали разных современных прибамбасов — в изобилии игровые автоматы, пёстрая, кричащая реклама, бары и буфеты с яркими заграничными этикетками, турникеты, камеры слежения. А в остальном это был всё тот же старый пошарпаный суетливый вокзал. И потоки людей.

Да, разный народ путешествует по нашей необъятной Родине. И вполне приличные граждане, по тем или иным причинам отдавшие предпочтение поезду перед самолётом, переселенцы из разных регионов и бывших республик советской империи, лица без определённого места жительства, «мешочники» (да, есть такое явление и в наши дни) с огромными клетчатыми сумками типа «Мечта оккупанта», и субъекты с явным уголовным прошлым. Очень, очень пёстрая и разношёрстная масса людей окружала нас. А что вы хотите — вокзал всё-таки. Вокзалы всегда шумные и суетливые.

Страж порядка, не в меру упитанный бугай, с погонами старшего сержанта, фланировал вальяжно по залам, помахивая укороченной дубинкой. Чувство неизмеримого превосходства явно читалось на его самодовольном лице (это мягко сказано). Он, для порядка, будил своей дубинкой дремавших бомжей, и прогонял их с насиженных мест. Те, ворча себе под нос, покорно перебирались в другой уголок, где снова мирно впадали в спячку. Милиционера это уже не интересовало. Он выполнил один из многочисленных пунктов инструкции. Недалеко от нас расположился маленький семейный табор выходцев с Юга. Сидят себе тихонько, никого не трогают, не шумят. Сержант прицепился к ним, и тоже стал прогонять без объяснений, даже не проверяя документов. Они пытались его уговорить по-хорошему, но, видимо «по-хорошему» его не устраивало. А взять с них нечего. В итоге серый страж всё-таки выгнал семейство с насиженного места и отправился дальше.

Иногда его взгляд выхватывал из толпы какое-нибудь лицо, и он направлялся проверять документы. Наверное, нужно самому стать «ментом», чтобы понять, по какому принципу происходит этот отбор. Я, как ни старался, так и не понял. Все подозрительные, на мой взгляд, личности остались вне его поля зрения. Сержант небрежно козырял, скороговоркой представлялся и требовал документы. Долго листал страницы, что-то нудно выспрашивал, сурово заглядывал в глаза жертве и, разочаровано возвратив документы, продолжал свой обход.

Когда-то, очень давно, кажется, это было в другой жизни, я безбоязненно мог подойти к постовому милиционеру и спросить что-нибудь, например, дорогу в незнакомом мне городе, а теперь мне совершенно не хочется совершать такой опрометчивый поступок, ибо вместо помощи я, первым делом, подвергнусь унизительной процедуре проверки документов. Да и не факт, что страж порядка знает ответ на мой вопрос. Зачастую они более-менее сносно знают только свой участок. А уж разговаривать с простыми гражданами считают ниже своего достоинства. Нет, пожалуй, не все такие, но, увы, большинство.

Мы дождались своего поезда без происшествий и переместились в купе, согласно купленным билетам. Путешествие по бескрайним просторам нашей Родины надо описывать отдельно. Это тоже увлекательно и экстремально. Это вам не в европейском экспрессе прокатиться из Берлина в Париж!

Обратный наш путь лежал через те же вокзалы. Прибыли мы так же поутру. Наш поезд на Питер отправлялся в третьем часу ночи, а потому впереди уйма времени для прогулок по Москве-матушке. Но это тема для другого повествования, а я про вокзалы.

Ночью, на последнем трамвае, вернулись на площадь трёх вокзалов. И тогда-то создалось впечатление, что это был не простой городской трамвай, а некая машина для перемещения в другой, параллельный мир.

Всё вроде бы на месте, но несколько иначе. Ночная жизнь площади разительно отличалась от дневной. Теперь на свет фонарей выползли существа, прятавшиеся днём в городских дебрях. Несуразные гоблины ковыляли по тротуарам, свирепого вида орки расположились на ступенях подземного перехода, суровые гномы добывали что-то в мусорных корзинах, безмозглые отарки и разнообразные мутанты с калеками всех мастей расположились тут и там. Просто мистификация какая-то! Будто попали мы в какой-то мрачный фентэзийный мир.

Все они жили сейчас своей, непонятной для простых граждан, жизнью. Бродили по подземным переходам в поисках поживы, клянчили подаяние, рассевшись по купленным местам. Вели какие-то свои толковища, разместившись на привокзальном парапете. Пили, ели, и даже, как мне показалось, любили.

Мерзкое создание, которое когда-то родилось девочкой, восседало на ступенях, и противно хохотало ярко красным ртом, в котором виднелось несколько коричневатых кривых пеньков, когда-то давно называвшихся зубами. Синюшные, цыплячьи ноги её торчали из широких голенищ старых женских сапог. В уголке рта приклеилась недокуренная беломорина. Кривенькими рябыми ручонками она вешалась на шею здоровенному осоловелому мужику со свалявшейся бородой и свисающими на глаза бровями. Тот вяло матерился и отмахивался от любовницы как от назойливой мухи.

А недалеко от этой яркой парочки притулился безногий калека. Он сидел на тележке с подшипниками вместо колёс и гнусавым голосом выпрашивал у прохожих на пропитание. Приглядевшись, я почему-то не поверил ему. Голодающим он не выглядел, да и ноги, похоже, были спрятаны в толстой подушке его тележки. Прохожие, в основном такие же транзитные пассажиры как и мы, боязливо проскакивали мимо него, лишь изредка бросая ему в картонную коробку несколько монет. Зато с каким презрением провожал мнимый калека тех, кто этих монет не бросил. Да и тех, кто подавал, он провожал с нескрываемым презрением.

Первое впечатление: «Боже, куда мы попали!?», сменилось: «Ух, ты! И такое тоже есть!». И больше всего поразил не сам факт существования всех этих существ, а их высокая концентрация на сравнительно небольшом участке. Такое впечатление, что на ночь они сползались сюда со всей столицы. Просто «шабаш» какой-то. Кошмар. А ведь всё это происходило в реальности, на площади трёх вокзалов, в столице огромного государства, стоящего отнюдь не на последних местах мировой сообщества.

Я реалист, и многое повидал в этой жизни, многому перестал удивляться, но эта ночная площадь меж трёх вокзалов врезалась в мою память. Я много путешествовал по миру, видел и картины пострашнее, но смотреть на этот карнавал монстров в родной стране было противно. За державу обидно!

Долго задерживаться в ночной реальности странной площади не хотелось, и мы прорвались в зал ожидания Ленинградского вокзала. А вот здесь нас ожидал свой, привычный мир. Опять спокойно ожидающие своего поезда пассажиры, относительная чистота и покой. И публика почему-то выглядела намного приличнее, чем на Казанском, и воздух другой, и страж куда-то подевался. Я не хочу сказать, что в Питер ездят только приличные люди, и там хватает всякого дерьма, но я описываю то, что видел.

Мы без труда разместились в зале ожидания. До отправления поезда оставалось ещё минут сорок. Вытянув, гудящие после дневной прогулки по Москве, ноги, я невольно обратил внимание на голос из репродуктора, объявлявший о прибытии и отправлении поездов. Странно, но даже объявления здесь делались членораздельным русским языком, а не гундящим набором звуков, разобрать которые было почти невозможно.

Я сидел и удивлялся: «Два вокзала на одной площади одного великого города, а какая разница?!»

Широка страна моя родная, много в ней… Чего в ней только нет?

Самое лёгкое — это запрещать что-либо другим. Самое трудное — запретить себе даже самую малость.

Узник

Сколько ему было тогда? Возраст Христа — тридцать три года. В этом возрасте умер Александр Македонский. Именно в этом возрасте и он впервые попал сюда. Можно сказать — умер. Несколько раз вырывался на свободу, но его вновь и вновь ловили. Он снова оказывался в этой тесной клетке. Но теперь последний срок — уже пожизненный. А за что, спрашивается? Он просто страстно любил свободу, не терпел зависимости, всего лишь делал то, что хотел!

Свобода! Вот она, рядом, всего шаг шагнуть. Её можно видеть, слышать, ощущать сладкий её аромат, но клетка заперта, на двери замок. Но не он главное препятствие на пути к свободе, а Сторож. Именно Сторож всегда на страже, он жесток, неподкупен и бдителен. Не смыкает он глаз ни днём, ни ночью. Он силён и умён. Ни силой его не взять, ни хитростью. Неумолим, ибо научен горьким опытом. Давно они вместе. Раньше они были друзьями — просто одно целое. А теперь враги. И победил не Узник.

— Выпусти, а? Хоть на часок, — упрашивал как всегда Узник, — я ведь не сбегу, слово даю.

— Нельзя, и не проси! — сурово отрезал Сторож.

— Ну, что ты за человек!? Истукан какой-то! Я же не прошу отпустить совсем, позволь хоть на часок почувствовать себя свободным.

— Нет.

— Вот попугай, заладил — нет, да нет. Ты же не был таким. Проявлял же ты раньше сострадание, прощал, сочувствовал. Я же помню.

— Заткнись!

— До сих пор обижаешься? Ну, было, было! Но ведь я осознал, раскаялся. Неужели я не достоин хоть маленького снисхождения, хоть крошечного послабления? — продолжал увещевать Узник.

— Нет, не достоин! — Сторож отвернулся.

— Всего лишь глоток свободы! — не унимался Узник. — Ты же знаешь, как я люблю Свободу, я сдохну здесь.

— Не сдохнешь! — Сторож резко обернулся и горящим гневным взглядом пронзил Узника, а потом разразился обличительной тирадой. — Ты столько раз ходил по краю, и не сдох. А здесь я не дам тебе подохнуть. Ты будешь жить, и этой жизнью искупать свои грехи!

— Да ладно тебе! Я уже просил у тебя прощения. Чего тебе ещё?

— Прощения?! — вознегодовал Сторож. — Нет тебе прощения! А если я и смогу простить то, что ты чуть не угробил меня, то не вправе прощать всё остальное. Ведь это ты чуть не пустил по миру мою семью. А сколько горя натерпелась от тебя жена? Дети выросли без отца. Им каково? А те люди, которых ты обманывал, бросал на погибель — они простят тебя? Ты всегда думал только о себе, жил только в своё удовольствие. Самодовольный эгоист! Сколько лжи и лицемерия было в твоей никчёмной жизни?!

— Так что ж, убей меня! — в фальшивом отчаянии выкрикнул Узник.

— Нет, — ухмыльнулся Сторож, — смерти ты не достоин. Смерть для тебя была бы амнистией. Сиди вот, и думай. Может, когда-нибудь осознаешь и действительно раскаешься. А снисхождение…. Тебе и так оказано неслыханное снисхождение. Тебе тепло, светло и сытно. У тебя есть работа, которая тебе нравится. Ведь так? Тебе предоставлена возможность общаться со всем миром. У тебя всегда под боком женщина, которая желает тебя. Ты прекрасно устроился, сволочь! Чего ж ты гундишь всё время: «Свободы, свободы!»? Ты и так свободен, но в пределах этой клетки. А вот я вынужден ограничивать свою свободу, сторожа тебя. И то не ропщу.

— А оно тебе надо? — съязвил Узник. — Плюнь, да брось это дело. Никто даже не заметит. Никто тебя не осудит. А?

— Нет, и речи быть не может. Выпусти я тебя — ты таких дров наломаешь, столько горя принесёшь, я жить не смогу с этаким грехом. Нет! Будешь сидеть! Я сказал!!!

— Да пошёл ты!!! Урод!!! — с ненавистью процедил Узник. Отвернулся и плюхнулся в кресло перед компьютером.

А Сторож перевёл дыхание и замер на посту.


Человек был счастлив, он выполнил свой долг. Победа в беспощадной борьбе далась нелегко. Враг был силён, коварен и хитёр. Не счесть ран на теле победителя, но тем радостней миг победы. Побеждённый враг пленён и заточён в узилище. Теперь на клетке Узника висит табличка с надписью: «Второе Я». Срок — пожизненный. Опасен и склонен к побегу.»

Человек обязан быть нужен кому-нибудь, иначе жизнь его пуста и никчёмна. Если ты не нужен никому, займи денег в долг…..

Плыви, Лёха, плыви!

Лёха плавать не умел. Совсем не умел. Никак. Бултыхался на песчаной отмели с малышнёй, а дальше заходить боялся. Даже первоклассник Валерка уже кое-как выгребал по-собачьи. Чего уж говорить о старших ребятах. Жить у речки и не уметь плавать в столь солидном возрасте — позор. Но как ни прискорбно было признаваться в этом, а третьеклассник Лёха плавать не умел.

Оттого и не брали его с собой старшие ребята купаться. Приходилось плескаться с карапузами под бдительными взорами родителей. А как хотелось убежать вместе со всеми на Старое русло и с разбегу плюхнуться в речку. Но он туда даже не появлялся, только лишь с завистью и обидой смотрел издалека. Ну почему, почему они могут, они научились, а он как кирпич идёт на дно, при каждой попытке остаться на поверхности воды без опоры? Задавал себе этот вопрос Лёха неоднократно, и оттого злился всё больше и больше. И однажды чаша его терпения переполнилась.

Когда пацаны после войнушки побежали на речку, он не отстал от них как обычно, а рванул вместе с ними. Когда прибежали на Старое русло, все быстро поскидали одежду и стали прыгать с крутого берега. Лёха сразу прыгать не стал. Разделся и стоял на краю обрыва. Невдалеке расположилась компания старших парней. Одним из них был двоюродный брат Лёхи Серёга.

— Привет братуха, ты не заблудился?! — подтрунивая спросил старший брат.

— Здорова, Серёга, — важно ответил Лёха. — Ничё не заблудился, купаться пришёл.

— Ты ж никогда здесь не купаешься. Твоё место с малышнёй в лягушатнике.

— Чёй-та я должен в лягушатнике ползать?

— Так ты же плавать не умеешь! — засмеялся Серёга.

— Ты тоже когда-то плавать не умел. Вот прыгну и поплыву.

— Э, э, э! Ты, пацан, не шути! — посерьёзнел брат. — Вон лучше с мостушки прыгай, там совсем мелко.

«Да когда же это кончится?! — взбунтовалось внутри Лёхи. — Сейчас я им покажу! Хватит считать меня слабаком и трусом!»

Лёха молча отошёл от края берега метров на десять. Сжал зубы, и, что было сил, рванул к реке. На самом обрыве мощно оттолкнулся и с ужасом ощутил себя в воздухе. Он летел очень долго. Медленно размахивая руками и переворачиваясь на спину. Успел разглядеть удивлённые лица приятелей внизу. Заметил даже как вскочил обалдевший Серёга с растерянным лицом. Даже успел подумать: «Во я дурак-то!». А потом на мгновение услышал истошный вопль ужаса, и лишь в воде догадался, что орал он сам.

Речка приняла незадачливого ныряльщика в свои упругие объятия, подняла фонтан брызг, и поглотила его с головой. Крик его утонул в мутноватой воде.

— Лёха прыгнул! Лёха сиганул! — кричали пацаны, а Серега подбежал к краю обрыва и напряжённо вглядывался в то место, где расходились на воде круги и оседали мелкие брызги.

А Леха, подстёгиваемый страхом и болью отбитой спины, лихорадочно пытался всплыть на поверхность. До поверхности было всего десяток сантиметров, но ему показалось, что он опустился на самое дно. Наконец над водой показалась искажённая страхом Лёхина физиономия с широко раскрытым ртом и выпученными глазами. Он беспорядочно бултыхал руками и судорожно хватал воздух. Снова исчез ненадолго под водой и опять вынырнул. И тут он вдруг понял, что ужасно хочет жить. Понял, что нужно надуться как камера воздухом и грести руками как делают это другие. Превозмогая страх и отчаяние, он втянул в свои маленькие лёгкие столько воздуха, что стало даже больно. Но зато при следующем погружении он уже не уходил в пучину, а завис рядом с поверхностью. Руки сделали несколько собачьих гребков синхронно с ногами. И он сдвинулся с места. Всего немного, всего чуть-чуть. Но он поплыл. Поплыл под водой. Так оказалось легче. Секунд десять его не было на поверхности. Старшие парни уже прыгнули вслед за Серёгой. Остальные ребята притихли, выбираясь на берег.

А когда в паре метров от того места, где Лёха погрузился последний раз, возникла его голова, раздался восторженный вопль десятка глоток.

«Плыву, плыву ведь я!» — лихорадочно билась мысль в голове несостоявшегося утопленника.

Дышать уже было нечем, и выпускать воздух страшно, а вдруг опять начнёт тонуть. Пересилив себя, он сделал быстрый выдох, снова судорожно наполнил лёгкие до отказа.

— Плыви, Лёха, плыви, там уже мелко! — кричал из воды Серёга.

Но Лёха ничего не слышал. Выпучив глаза, он грёб что есть мочи, не сводя взгляда с заветного противоположного берега. И вот его нога царапнула по песчаному дну. Боясь поверить в удачу, он грёб дальше, выбиваясь из сил. И уже когда силы покидали его, Лёха встал ногами на дно. Голова с запасом возвышалась над водой. Он, разгребая воду руками, стал выбираться на песчаный пляжик. Выполз на четвереньках, и рухнул на тёплый песок.

— Ну, ты даёшь!!! — услышал он за спиной удивлённый голос брата. — Мать узнает — жопу тебе надерёт.

— А ты не говори, — задыхаясь попросил Лёха.

— Да не скажу, я ж не предатель, — по-дружески похлопал по плечу Серёга.

Тут подоспели другие ребята и загалдели как стая воробьёв.

Переплывать речку обратно Лёха не рискнул. Предательски тряслись руки, ноги подгибались как соломенные, и сердце бешено колотило в ушах. Отлежался и перешёл речку вброд выше по течению. Домой его провожали как героя.

И с тех пор он больше не боялся плавать. Вода стала его другом. Будь то мерное течение широких сибирских рек или бурные штормовые волны великого океана.

Казалось бы, тепло, светло, уютно и сытно. Сиди и радуйся жизни, но… Всегда находится то самое «НО», которое сгоняет нас с мягкого дивана и заставляет делать глупости, совершать подвиги, творить подлости, создавать великие произведения.

Ковровая бомбардировка
(путевые заметки)

В купе ещё не жарко — весна. Монотонно позвякивает ложечка в стакане. Колёса привычно отсчитывают стыки рельсов: «Тук — тук. Тук — тук». Толстая тётка на нижней полке почти всегда спит, отвернувшись к стене. Мужичок сверху напротив — постоянно бегает в тамбур на перекур. Попутчица снизу что-то увлечённо читает. А я смотрю в окно.

Я люблю смотреть в окно из мчащегося поезда. Потому и недолюбливаю самолёт — много не увидишь. И если позволяет время, путешествую под перестук колёс.

Широка страна моя родная, огромны её просторы. Не счесть богатств на бескрайней её территории. Мелькают города, посёлки, крошечные полустанки, где-то вдалеке светятся одинокие окна забытой богом деревеньки. И везде живут люди. Со своими радостями и заботами.

Поезд мчится по бескрайним полям, ныряет в тёмные туннели, тревожит своим грохотом спокойствие вековой тайги. Какая красивая у нас страна! Такого великолепия и разнообразия нет, наверное, ни в одной стране мира. Прекрасна природа даже сейчас, когда поля ещё покрыты прошлогодней сухой травой, а лес только-только начал зеленеть. Красотища!!!

Но что это?! Впереди виднеется зарево, и вскоре поезд врезается в стену белёсого дыма. Пожар! Да, это горит сухая прошлогодняя трава. Сквозь пелену дыма проглядывается трепещущая линия огня. Она уходит от полотна дороги к самому горизонту. Впечатляюще и жутко! Это бывает. Весной всегда жгут старую траву. Но почему так много огня? Почему полыхают огромные пространства пахотных земель? Как в кино про войну, когда горят пшеничные поля. Но почему?! Да потому, что не паханы они который год. Буйным бурьяном зарастают брошенные крестьянами плодородные поля. И не только бурьяном; то здесь, то там видны островки кустарников. Знать уже давно пустуют эти земли. Ох, беда, беда!

А огненная стихия этому и рада. Шквал огня перекидывается с полей на перелески. Горят, ожившие, было, от зимней спячки деревья, гибнет мелкое зверьё, птицы покидают привычные места. Да что там говорить. Гибнет такая красота! И впрямь идёт война! Только не понятно кто с кем воюет.

И чем дальше я еду, тем больше меня возмущает увиденное. Чем дальше от крупных городов, тем явственней следы этой необъявленной войны. На территории, куда уже десятки лет не залетал ни один снаряд, не упала ни одна бомба, режет глаз неприкрытая разруха и запустение. А создаётся впечатление, что едешь по местам недавних сражений. Вдоль железной дороги постоянно встречаются руины каких-то зданий, а то и целиком опустевшие деревни. Поваленные столбы с оборванными проводами, ржавые исковерканные скелеты оставленной техники. На ржавых рельсах тупиков догнивают старые вагоны.

Но если не было войны в этих местах, то почему такая разруха? И это здесь — вдоль железной дороги, где, казалось бы, должна кипеть жизнь. Что же тогда творится там, куда не проложены рельсы, не проведены асфальтовые магистрали? Там жизни вообще нет?

Подобный вопрос я задавал себе в экспедиции по Волге. Прекраснейшие места, оживлённая водная магистраль, и такие же заброшенные посёлки. Казалось бы, живи и радуйся, но не живут люди в этих глухих краях. Молодёжь бросает обжитое жильё, покидает родину и тянется на свет больших городов. А глубинка вымирает вместе со стариками. Болеет и гибнет великая страна. Будто ковровой бомбардировкой уничтожается. Но Государство живет. Ведь только у нас Страна и Государство — совершенно разные понятия.

Настолько привыкаешь куда-то стремиться, что после достижения одной цели, сразу намечаешь новую и вновь пускаешься в путь

Великий и могучий…

Велик и могуч русский язык… и могучее его только русский мат. Не имеет он языковых барьеров, уж поверьте мне. В любой стране мира можно послать местного жителя в ….. или на …, и он безошибочно поймёт, что его обругали. Может быть, он скромно ответит: «Фак ю!» и стыдливо удалится, а может просто даст вам в морду. Откуда у необразованного аборигена такие познания? Вот и выходит, что русский мат имеет волшебную силу слова, проникающего не только в уши, но и непосредственно в само сознание человека.

Ругательная словесность имеет тенденцию постоянно развиваться и богатеть. Насколько цветист и многослоен стал мат в наш бурный век по сравнению с тёмным средневековым прошлым, когда наши малограмотные предки употребляли в качестве ругательств обычные русские слова. Ну, сами посудите, разве сейчас можно кого-нибудь обругать такими словами как: «Смерд, пёс смердящий, гузно» — и т. п. Современный человек не опустится до такого примитива. Мы намного изобретательнее, и для оскорбления друг друга употребляем такие «кудрявые» выражения, что наши прапрадеды, возможно, просто не поняли бы нас, ибо для них это была бы иностранная речь. А какую неоценимую услугу оказывают эти магические выражения в процессе доведения прописных истин до некоторых непонятливых индивидуумов. При помощи мата можно объяснить что угодно и кому угодно. А как обойтись без него при общении с друзьями в тесной компании? А как можно описать обычными словами последствия этого тесного общения? Это же совершенно глупо произнести на следующее утро: «Сойти с ума!!! Как мы вчера накушались алкогольных напитков! Употребляли их с обеда и до полночи, играли в благородные карточные игры, и имели приятное общение с доступными дамами. Полный восторг!». Полный бред! И совершенно невыразительно. А при помощи мата можно красочно донести до собеседника всю полноту эмоций, и живо описать происшедшее накануне, а так же излить ему горестное положение бренного тела и томление духа. Или, скажем, попали вы случайно молотком по пальцу… Понятно, какие звуки вырвутся из вас. Но смех смехом, а действительность такова, что плакать хочется.

В качестве информации к размышлению расскажу маленькую историю из собственной жизни.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 359