Бесплатный фрагмент - Большого Сердца путь

Прежде, чем начать…

Когда мне было 28 лет, я встретил девушку. У нее была трехлетняя дочка с потрясающими кудрявыми волосами. И как-то, среди абхазских гор, мы ночевали в моем микроавтобусе. Тогда я путешествовал на нем вместе с бродячими артистами. В тот вечер я все никак не мог заснуть. В нескольких сантиметрах от меня мирно спал маленький ребенок, а я крепко обнимал его маму. Это был очень счастливый момент. Меня постепенно наполняли неизвестные мне чувства. Мне даже пришлось выйти из машины, чтобы никого не потревожить — мое тело дрожало, и меня буквально разрывало изнутри.

Шел дождь. Я, натянув на голову черный капюшон, стоял на маленьком мостике через горный ручей. Я поднял голову к небу и чувствовал каждую каплю, которая падает мне на лицо. Чувства действительно разрывали меня, а потом вылились слезами абсолютного счастья и благодарности. Я чувствовал то, что сложно объяснить словами. Будто оказался един с собой и со всем миром, потеряв чувство времени и пространства.

Я прекрасно помню, как в тот момент безмолвно благодарил Жизнь за каждую прожитую секунду. Не только за приятные моменты, за которые очень легко благодарить, а за все — за всю боль, которую причинял и я, и мне. За все лишения, трудности и невзгоды, которые встречались на моем пути. За все удары судьбы и за все то, что в нашем мире принято называть «несчастьем» и «горем», а на деле — мощнейшая энергия для внутренней трансформации и духовного роста. Я благодарил каждого встреченного человека, каждый прожитый миг… В тот момент я четко осознавал: все, что когда-либо было в моей жизни, привело меня в это самое мгновение. В мгновение, где меня будто перебросили в другое измерение, за пределы ума и материи. Перебросили туда, где, я, лишившись телесной формы, влился в бесконечный поток искрящейся сине-золотой энергии Жизни. В мгновение, где прошлое осталось в прошлом, будущее еще не наступило, и всем своим существом я пребывал в настоящем, испытывая безвременное блаженство, благодарность и счастье. Я чувствовал свет в груди и единство со всем миром, с каждым живым существом. Чувствовал весь мир внутри себя и себя во всем мире, стоя на маленьком мостике через горный ручей посреди страны души…

Эту книгу я начал писать до этого события. Как и многое из того, о чем вы здесь прочитаете. Словно я сам себе предсказывал будущее, описывая не столько события, сколько пережитые чувства.

И в этой книге я еще раз хочу сказать «Благодарю» всем людям, всем чувствам и всем событиям, которые были в моей жизни, не разделяя их на черное и белое. И особенно хочу выразить благодарность своей семье. Матери и отцу, которые подарили мне эту жизнь. Дедушке, рядом с которым я всегда чувствовал то, что находится за пределами привычного понимания. Даше, благодаря которой началось долгое путешествие вглубь себя, и которой уже давно нет с нами. Танечке, которая открыла мне новый мир. Асе, которая внесла неоценимый вклад в редактирование первоначального текста и придумала книге самое подходящее название. И всем тем людям, которые встречались на пути, какой бы опыт мы друг другу не дарили. Ведь именно благодаря этому опыту мы открываем сердце и освобождаем от эгоистичной шелухи душу, становясь все ближе к реальности, которую рано или поздно познаёт каждый.

И прежде, чем вы начнете читать эту книгу, хочу предупредить, что это не просто книга. Это книга-трансформация, книга-медитация, книга-зов. Она будто соткана из снов и проносит по совершенно разным мирам, временам, эмоциям и чувствам. Это книга-погружение, которая ведет от самой глубокой боли к открытию сердца, от внутренней тюрьмы к внутренней свободе, от ума к душе, от взрослого к ребенку. Книга, которая для кого-то может стать еще одним шагом к обретению внутренней целостности. А кто-то может сказать — «что за бред», и закрыть ее.

Эту книгу не нужно читать умом. Ее не нужно анализировать, сопоставлять и пытаться понять, особенно с помощью логики. Если вы действительно хотите получить от этой книги пользу — постарайтесь ее почувствовать. Читайте — просто читайте. Отключите свой ум, сосредоточьтесь на ощущениях в теле и безоценочно наблюдайте за тем, что с вами происходит. А еще вы можете задать себе вопрос, на который хотите получить ответ при прочтении. Это работает — проверено неоднократно. И тогда, быть может, мы сможем проделать с вами Большого Сердца путь, вместе пройдя через грубую изменчивую материю, чтобы освободиться от нее и достичь состояния единства со всем живым. А за взрослой серьезностью нащупаем своего внутреннего ребенка, с которым просто необходимо подружиться, чтобы сделать еще один маленький шаг на пути к реальности, играя вместе с Жизнью, а не боясь ее.

P. S. И еще одна очень важная вещь… В этой книге нет реальности. И любые совпадения всего лишь плод воображения. В наших снах каждый видит мир по-своему.

Часть 1. В лабиринтах ума

Мне все это кажется, или я действительно сплю?

---

— И давно он так сидит? — спросил Белый Халат, прищурив глаза.

— Несколько дней точно, — ответил другой Белый Халат, будто в этом нет ничего необычного.

Они смотрят на меня сквозь стекла своих очков и придумывают объяснение моему поведению. Ведь им кажется странным, что десятилетний мальчик просто сидит посреди детской комнаты, в которой резвятся дети. Но при этом они совершенно равнодушны к моим редким разноцветным волоскам, которые растут посреди лысой головы, и их ничуть не смущает непрерывно вращающаяся гипнотическая спираль вокруг правого глаза.

Время от времени Белые Халаты подходят ко мне и о чем-то спрашивают. Их что-то беспокоит, поэтому они беспокоят меня. Они волнуются из-за моего присутствия. А может быть из-за моего отсутствия. Но я молчу. Мне не хочется им отвечать. Мне очень нравится говорить, но не о том, о чем говорят они. Их разговоры мне неинтересны.

— Где его родители? — спросил Белый Халат.

— Там же, где и все, наверное. Строят пирамиды, — ответил другой Белый Халат. — Я точно не знаю. Он словно появился из ниоткуда.

Возможно, скоро кто-то из Белых Халатов сядет напротив меня и начнет стучаться в закрытую дверь, изображая заботу. Но правда в том, что ко мне не надо стучаться. Я открыт. Стучаться некуда. Они видят дверь, которой нет.

— Другие дети как-то на него реагируют? — спросил Белый Халат.

— Сначала они смеялись, потом стали задирать, но не видя реакции, оставили в покое. Время от времени к нему подходит кто-нибудь и что-нибудь спрашивает. Иногда он отвечает, — равнодушно сказал другой Белый Халат.

— И что он отвечает? — спросил первый. В его словах появился интерес.

— Ничего особенного. Они как будто заново знакомятся каждый раз. И при этом говорят так, будто знают друг друга много лет, — все также невозмутимо ответил другой Белый Халат.

— Приведите его в мой кабинет, — распорядился первый.

Мы одни в кабинете главного Белого Халата. Он выглядит очень серьезным и озабоченным. Он словно окружен дымкой. Если присмотреться, на стенах можно разглядеть персонажей из мультфильмов: Халаты почему-то думают, что детям от этого лучше. Справа от меня, в углу, яркие игрушки, цветные карандаши и детские рисунки. Белый Халат не видит, как все это шевелится, но я чувствую, что в комнате, кроме нас, присутствуют невидимые, неслышные дети. Они рисуют миры других Белых Халатов, которые находятся тут же, но в других слоях этого сна. Я мысленно улыбнулся детям и почувствовал, как мне улыбаются в ответ. Сколько же миров они создают прямо здесь и сейчас! И сколько же их разрушают.

Я снова разглядываю грузную фигуру Белого Халата и начинаю заливисто хохотать от контраста его серости, серьезности и царящего вокруг многообразия. БХ недоумевает, но молчит. Не знаю, понял бы он причину моего смеха, увидев себя со стороны. А пока что он выглядит как погода за окном — пасмурно. Как хилые растения на подоконнике. Как его скучный стол с кипами пыльных бумаг.

А я сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, и болтаю ногами. В мире Белых Халатов я был уже много раз, но почему-то всегда искренне смеюсь от вездесущей серьезности.

Обычно меня пытаются разговорить, если я молчу. Так было со всеми Белыми Халатами. Но не с этим. В глазах этого БХ мерцает едва заметный огонек, что я вижу в глазах тех детей, с которыми иногда заговариваю. Мы были знакомы еще до этой встречи, но об этом помню только я. А он все никак не задаст вопрос, на который я хотел бы ответить. Сегодня снова не тот день, когда я хочу говорить сам.

— Над чем ты смеялся? — строго спросил Белый Халат.

Молчу. Болтаю ногами.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — продолжил он.

Пустой вопрос. Молчу. Болтаю ногами.

Кажется, в своей голове Белый Халат перебрал уже много вопросов и изрядно позлился. Но что-то его зацепило. Он боится меня спугнуть. Боится обрезать тонкую нить между мной и собой, которую, как ему кажется, он нашёл. Он и правда ее нашел. Только не со мной, а с собой. Что-то незримое, едва уловимое… То, что можно только почувствовать, но не объяснить. То, что в его мире называют фантазией, но для меня — вполне осязаемая реальность.

— Хочешь я расскажу тебе свой сон? — наконец, мягче спросил Белый Халат.

А вот это уже становится интересным. Я люблю сны — в них многое сокрыто.

«Да» — спокойно сказал мой внутренний голос. «Да» — услышал я свой собственный голосок мгновение спустя. Сновидец слегка дернулся, словно получил легкий удар током. Он уже не ожидал, что я отвечу. Честно говоря, я и сам не ожидал. Обычно Белые Халаты хотят открыть меня, а сейчас один из них приоткрылся сам. Сновидец сделал вид, что ничего не произошло.

— Это был очень долгий сон, хотя спал я, кажется, часа три, не больше. Но по ощущениям будто прожил целую жизнь, — сказал Сновидец. — Мне приснилось, что я родился в тюрьме. Я не знал, что это тюрьма, и потому долгое время не замечал ее. Думал, что это мой дом, и жил так, как было принято у заключенных. Говорил на их языке, ел их еду, жил по их распорядку и правилам. Я совершенно не задумывался о том, что за пределами тюрьмы есть и другой мир. Точнее сказать, огромное количество других миров, о которых я узнал позднее.

В какой-то момент я увидел решетки на окнах. Привычный мир рухнул, и я понял, что нахожусь в заточении. Причем в заточении добровольном: насильно в тюрьме никого не держали. Но и выбраться из нее было чертовски сложно. Какие-то невидимые нити связывали меня по рукам и ногам, закрывали глаза и уши, тянулись со всех сторон, создавая кокон, едва пропускавший свет.

Во сне я отчетливо понимал: жизнь, которой я живу, не стоит того, чтобы жить. Я все больше осознавал себя запрограммированным существом, лишенным воли. Кем-то, кто думает, что живет, а на деле просто существует, отдавая свою жизненную энергию неизвестно куда и зачем. Но где-то глубоко внутри я все же чувствовал другого себя, рвущегося на свободу. И это казалось мне настоящим! Внезапно мое желание жить вырвалось наружу. Мне захотелось своего, а не навязанного кем-то. Я хотел играть в свою игру, а не исполнять чужие роли. Но сомнения съедали меня, и я уже не понимал, что такое «мое» и «чье-то», где «моя игра», а где «чужая», что такое «свобода», «жизнь». Желание жить угасло до тлеющего уголька в считанные секунды, и я остался один на один с пониманием того, что ничего о себе не знаю.

Слова лились из Сновидца сплошным потоком, как будто он, наконец, смог высказать всё то, что его давно терзало. Я люблю такие беседы. Люблю, когда человек выходит за рамки своего образа и искренне делится переживаниями, вкладывая в них не только смысл, но и чувства. Тогда и я вступаю в диалог. Правда, настоящего смысла в его словах было немного — Сновидцу предстоял очень долгий путь, где все его мировоззрение еще не раз кардинально изменится, пока не разрушится окончательно, и он хоть что-то да начнет понимать. А, точнее, окончательно смирится со своим непониманием.

— А как там в твоей тюрьме? — с интересом спросил я. — Где она была?

— Она была… повсюду. Там было полным-полно лагерей, где в тесноте и обиде жили миллионы заключенных. Лагеря состояли из связанных друг с другом башен и пирамид, чьи верхушки терялись в каком-то чаде. Оттуда день и ночь доносились нескончаемые крики, плач и нервный хохот. А из-под стен в бескрайние поля текли зловонные реки. Все чистое, что попадало в лагеря, очень быстро превращалось в отраву — словно горный ручей, протекавший через мусорную свалку. А то прекрасное, что иногда можно было услышать или увидеть, мгновенно терялось в очередном всплеске нескончаемой агонии.

Но почему-то все это не казалось таким страшным. Наверное, потому что внешне все выглядело совсем иначе. А еще люди… многие люди в этом сне невинно улыбались, стараясь ничего не замечать. Даже своих слез.

Сновидец замолчал. Он взял со своего стола карандаш и начал вертеть его между пальцами.

— Как тебе там было? — спросил я. Мне было действительно интересно. — Тебе было плохо или хорошо?

— Не знаю, — сказал Сновидец и запнулся. Карандаш упал и куда-то закатился. Пальцы нервно забарабанили по столу. — В этом месте не было плохо или хорошо. По-разному бывало. Но чаще всего там просто безнадежно было. И каждый был сам за себя. Несмотря на то, что был связан с другими крепкими оковами…

А на плечах мы несли один Груз на всех, — как будто только что вспомнил Сновидец.

— Груз? — переспросил я.

— Да, Груз. — произнес Сновидец и поморщился. — Не могу вспомнить, как он выглядит. Помню лишь то, что мы несли его неизвестно куда и непонятно зачем много лет. Мы считали, что без этого Груза вообще невозможно жить: как только мы скинем его с себя, то очень скоро умрем. Груз был нашей защитой. Груз был нашим прикрытием. Груз был нашей силой и нашей слабостью. И… нашим оправданием. Чтобы не делать ничего другого.

— Тебе было тяжело нести этот груз? — спросил я с некоторым сочувствием.

— Очень тяжело. — Сновидец вздохнул. — Я хотел, чтобы Груз был легким, а дорога — простой. Но это были только мечты. На самом деле Груз становился тяжелее с каждым шагом. Мы постоянно месили ногами грязь, увязая в ней всё глубже. И очень многие из нас, сгибаясь от непосильной тяжести, пытались водрузить свою ношу на плечи кого-то другого. Но если одному становилось легче, то другому — тяжелее. И на фоне чьей-то легкости мы еще больше ощущали собственную тяжесть. А если видели, что кому-то было тяжелее, чем нам, то чувствовали себя легче. И даже порой улыбались от этого.

Кажется, Сновидец не заметил, как начал превращать свое «я» в «мы». Но я заметил, как перестал болтать ногами, полностью погрузившись в его сон.

— И все-таки что ты видишь, когда говоришь «груз»? — поинтересовался я.

— Я не вижу Груз. Он какой-то неуловимый. Но вижу, как сверху Груза стоят черные фигуры. Они похожи на людей, — сказал Сновидец.

— Какие они?

Сновидец прищурился и стал говорить в настоящем времени.

— Чем-то похожи на надзирателей в тюрьмах. Но при этом такие важные, строгие, уверенные в себе. Руки держат за спиной, лица постоянно меняются. Но в глазах всегда блестит нескрываемая хитринка. Они все время что-то обсуждают между собой. Делают расчеты и прогнозы. И постоянно говорят нам, что нести Груз осталось совсем недолго. Еще чуть-чуть терпения, и все мы придем туда, где сможем расправить плечи и взглянуть на Небо. А чтобы это наступило как можно скорее, надзиратели постоянно указывают нам, как правильно нести свою ношу, кидают нам подачки и время от времени погоняют кнутами.

— Они тебя бьют, — констатировал я.

— Чаще всего за то, что мы сомневаемся в их правоте, — с обидой и злостью ответил Сновидец. — За то, что не позволяем относиться к себе иначе, чем нам бы того хотелось. За то, что мы считаем, что Груз нужно нести совершенно в другую сторону. Что по-другому нужно строить пирамиды, башни, стены!

В воздухе повисло напряжение. Сновидец продолжал говорить, а я закрыл глаза и полностью погрузился в его чувства. Зависть, злость, обида, несправедливость, беспомощность, одиночество, уныние, ненависть, месть, злорадство, высокомерие, покинутость, запутанность, ненужность, страх, сомнение, надежда — вот те чувства, что терзают его. Веревки, которыми его связал собственный ум. Сновидец не мог с ними совладать, и они построили вокруг него тот мир, о котором он говорит мне сейчас. Мир, который ему предстоит разрушить.

— Вот я вижу, что кто-то поднимается к надзирателям по Лестнице и пытается донести свое мнение, считая его очень важным, — слова Сновидца снова проявились в моей реальности. — А следом другой кто-то вступает с надзирателями в жесткие споры, пытаясь сбросить их с Груза и силой занять их место. Иногда Груз падает на землю, но заключенные тут же поднимают его на свои плечи и несут дальше. И, кажется, все это происходит одновременно. Но…

Сновидец резко прервал свой рассказ. Его глаза расширились от удивления, а вся агрессия внезапно исчезла.

— …никто не хочет избавляться от Груза, — сказал он и запнулся. — Ник… никто даже не думает об этом — настолько мы к нему привыкли! И чем дальше мы шли, тем чаще будут случаться эти споры и драки…

В речи Сновидца смешались все времена. Но он сам, одетый в белый халат, по-прежнему сидит за скучным столом с кипами пыльных бумаг. А напротив него я — мальчике — сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, и снова болтаю ногами.

— Ну и как тебе живется среди этого?

— Хочется исчезнуть, сбежать куда-нибудь, — с болью ответил Сновидец.

— Почему? — спросил я.

— Мне здесь не нравится, — отрезал он.

Я наклонил голову немного в бок.

— А кем ты себя чувствуешь в этом сне?

Сновидец задумался на минуту, словно разглядывал себя изнутри.

— Чувствую себя маленьким ребенком. Я будто сижу на дне пустого колодца, где кишат змеи, и с надеждой смотрю наверх — туда, где иногда брезжит свет. — Сновидец поднял голову и уставился в потолок. Его глаза пусты. — Я всю жизнь надеялся, что однажды кто-то спустит оттуда веревку, и я смогу выбраться в новый мир. Туда, где нет всего того, что есть здесь. Но время идет, и ничего не меняется. Я все также сижу на месте. Трясусь от холода одиночества и вездесущих угроз.

Сновидец замолчал, понурив голову. На его глазах навернулись слезы, подбородок задрожал.

И вот мы уже не в его кабинете. Мы сидим в темной бетонной коробке на голом полу в свете единственной лампочки, свисающей с потолка. Ничто не может сюда проникнуть извне. И даже невидимые дети остались где-то там. Мы внутри — друг в друге — пожилой грузный мужчина в белом халате и очках и десятилетний мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность.

— Ты ходишь по кругу, как осел, привязанный к мельничным жерновам, — спокойно сказал мальчик. — Ты скрываешься в мире иллюзий, пытаясь уйти от реальности, но она находит тебя и там. А когда прятаться уже негде, ты начинаешь искать способ сбежать из своей тюрьмы.

— А ты откуда знаешь?

Бетонная коробка едва заметно задрожала.

— Я видел этот сон, — бесстрастно ответил мальчик.

— Как такое может быть? — спросил Сновидец настороженно.

— Мы все видим одни и те же сны. Хочешь вспомнить начало своего сна? — сказал мальчик и закрыл глаза, заранее зная ответ.

---

— Что там? — откуда-то издалека спросил Сновидец. В его голосе звучало любопытство.

— Я вижу себя. Чувствую, как отделяюсь от чего-то в бесконечное множество раз большего, чем я сам, и очень скоро мою цельность, невинность и безвременье начинает разрывать изнутри и снаружи. Я пролетаю сквозь многие жизни, и с каждой из них я становлюсь все меньше и беспомощнее. Бесконечно меняя формы, я раз за разом вижу смерть, и вместе с этим вижу неизбежность потерь и чувствую, что мне не нравится терять. Я не могу смириться с тем, что все является таким, как есть. В моем представлении все должно быть иначе — не так, как в реальности. Мне страшно. Страшно жить. Ежесекундная неизвестность за каждым поворотом сводит меня с ума. И желание все контролировать и властвовать ради ощущения безопасности становится только сильнее.

Я сделал вдох, погружаясь еще глубже в воспоминания.

— Все, чему я придаю хоть какое-то значение, порождает привязанность. Привязанность приводит к страданиям. Я понимаю это, но не принимаю. Я учусь контролю и становлюсь заложником этого контроля. Стараюсь облегчить свою жизнь, и становлюсь заложником облегчения. Ищу спасения в наслаждениях, превращаясь и в их пленника тоже. И тогда я придумываю Груз, водружаю его на плечи и говорю себе: «Неси. Только так ты спасешься от страданий».

Я встаю на путь избавления, в который искренне верю. Меня ведут исключительно благие намерения, произрастающие из страха и невежества. Но чем дальше я иду и крепче становлюсь, тем сильнее боюсь и все меньше замечаю это. Меня становится все больше и больше, и вот уже не только я, но и множество моих копий несут этот Груз. Мы не видим, куда идем. В нас нет доверия. Там, в глубине, нам постоянно страшно. Но нам надо идти, и тогда часть из нас забирается на Груз: одни должны нести, а другие — контролировать. Я чувствую, что разделяюсь.

Сновидец закрыл глаза. Теперь мы видим один сон. С этого момента он не только слышит меня, но и чувствует. И вспоминает этот сон вместе со мной.

— Нас много. Мы идем сквозь времена и пространства. Кто-то останавливается, смотрит на Небо и говорит: «Пришли!». Мы опускаем Груз на землю, расправляем плечи и тоже смотрим на Небо. Оно такое голубое. Нас греет Солнце. Мы вдыхаем свежий воздух, не думая больше ни о чем. Мы растворились, перестали существовать, утонули в океане безвременья.

Сновидец сделал глубокий вдох и его дыхание остановилось. Я не стал его беспокоить, позволив ему на мгновение раствориться в вечности.

— Но один из нас зацепился за мысль, и мы тут же возвращаемся обратно, — продолжил я.

Сновидец протяжно выдохнул.

— Мы вспоминаем о страхе, который взрастили. Об опасности, которая царит вокруг. О счастье, к которому должны стремиться. Мы снова сгибаем спины, водружаем Груз на плечи и начинаем возводить вокруг себя стены, чтобы защититься от угроз.

Ладони Сновидца непроизвольно сжались в кулаки.

— Страх все сильнее. Стены все выше и крепче. Мы настолько привыкли к ним, что уже не замечаем, что вообще что-то строим. И не видим, что страх с самого начала поселился вместе с нами — внутри нас. И именно он строит эти стены нашими руками.

Моя речь постепенно замедляется и кажется, будто время вот-вот остановится. Если бы в нашей изоляции были часы, каждая секунда казалась бы вечностью.

— Меня становится все больше и больше. С одними я объединяюсь. Других подчиняю. Третьих истребляю, желая вновь обрести целостность. С каждым шагом я пытаюсь создать другую реальность. Ту, где все под моим контролем. А для этого мне нужно постоянно расти. Таких как я должно стать больше — тогда и я буду сильнее.

У Сновидца выступили желваки на щеках — слышно, как скрипят его зубы.

— Я чувствую, как во мне растет ненасытный, вечно голодный монстр. Вижу, как он выходит из меня, и я преклоняю перед ним колени. Теперь есть я и он, и я не могу никуда от него деться. Отныне вся моя жизнь зависит от него. Теперь я кормлю не себя самого. Я кормлю монстра, а он дает мне все, что посчитает нужным дать. Но с каждым шагом ему нужно все больше и больше. И чем больше он становится, тем меньше ценит то, что его создает. Теперь мы все обязаны ему. Нам приходится следовать за ним, и я больше не знаю другой реальности, кроме той, что создает он. Мое творение живет собственной жизнью, и я окончательно потерялся в его мирах.

Сновидец вспоминает, я чувствую это. Мы парим в невесомости, погруженные в транс, и пропускаем в суть себя каждое слово, чтобы ощутить их смысл.

— Монстр все время голоден, и я остро чувствую его голод как свой собственный. Мне приходится постоянно думать о том, как его накормить.

Я превращаю себя в овцу, корову — и вот разрастаюсь до размеров стада. Мне приходится стричь, доить и резать себя самого — для него. Я внушаю себе, что мне нужен пастух, и всеми силами стараюсь забыть о том, что это я нужен пастуху. Мне страшно отрываться от монстра. Я слишком сильно связан со своим властным творением. Также, как и другие мои творения связаны с ним. От него зависит вся наша жизнь. А мы… Мы просто перестали помнить о вечности.

Краем уха я слышу протяжный, едва уловимый высокий звук. Сквозь закрытые глаза вижу яркую вспышку, а следом — маленький взрыв, будто где-то далеко вспыхнула звезда. Осколки стекла от единственной лампочки падают в пустоту, а вслед за ними летит мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность.

— Падай со мной, — почти шепотом сказал он пожилому грузному мужчине в белом халате и очках, который остался где-то в темноте. — Я покажу твой сон.

Впереди, в холодной темноте, вырисовывается серое здание из бетона, огороженное высоким забором с колючей проволокой. Оно стоит словно памятник непонятно чему среди бесконечных дождей. Вокруг него ходят одинаковые люди с оружием — они готовы выстрелить в любой момент. У них стеклянные глаза и грубая угрожающая походка, при виде которой хочется встать на колени и покорно опустить голову, признавшись во всех несовершённых грехах. На поводках они держат собак, которые внушают такой же страх и трепет.

Я посреди черного поля — совершенно голый. Хлещет холодный дождь. Тело дрожит. Под ногами некогда белый халат, втоптанный в грязь.

Из серого здания доносится механический голос, ни то мужской, ни то женский.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНУЮ ОТ ИЛЛЮЗИЙ РЕАЛЬНОСТЬ.

Чувствую удар в затылок. Падаю на колени прямо в грязь. Оглядываюсь назад и вижу Сновидца. Он просто огромен и тоже раздет. Он смотрит на меня свысока с обезображенным от злости лицом.

— Ты — маленькая свинья, — рычит он, брызжа слюной. — Ты мешаешь мне жить!

Грязь летит мне в лицо, а следом я чувствую тяжелый удар ноги в солнечное сплетение. Не дав упасть, Сновидец хватает меня за волосы и тащит к серому зданию.

— Обожаю наказывать уродцев вроде тебя! — голос Сновидца полон уверенности и злорадства. — Сейчас посажу тебя в клетку и буду делать с тобой все, что захочу. И никто мне не помешает!

Я понимаю, что происходит, а потому спокойно наблюдаю за тем, как я кричу, плачу, дергаю ногами и держусь за руку Сновидца, чтобы он не вырвал мне волосы. Я умоляю его отпустить меня, но в ответ — лишь удары и оскорбления.

— Ты не уважаешь меня! Ты воруешь мою жизнь! Не боишься меня! Не кормишь! Обманываешь! — Сновидец со злостью плюнул в грязь. — Паразит! Вонючий кусок дерьма!..

Серое здание все ближе, голоса оттуда — все громче. Вот я вижу, как за сеткой высокого забора множество копий Сновидца издеваются над копиями меня. Они плюют в нас, избивают. Потом гладят, словно успокаивая, затем снова бьют так, что слышен хруст костей, который эхом раздается на века вперед… Они жестоко насилуют нас, и когда изливают всю свою порожденную страхом жестокость, оставляют нас ненадолго в покое, бросая в холодные камеры на голый пол. А когда наполняются злобой — возвращаются снова. Мы — куклы, с которыми делают все, что хотят. Мы принадлежим им и существуем только для них.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СВОБОДНУЮ ОТ ИЛЛЮЗИЙ РЕАЛЬНОСТЬ, — вещает бесполый голос.

— Добро пожаловать в мою реальность, — сказал Сновидец, занося руку для очередного удара.

— В одну из реальностей, — улыбнулся я и выключил этот сон.

Как будто бы ничего и не было.

Снова кабинет Белого Халата. Снова стены в рисунках. Растения в горшках и кресло в виде розового яйца. Белый Халат просит меня что-нибудь нарисовать. Протягивает лист бумаги и цветные карандаши. Я сажусь на пол и делаю то, что он просит. Но прежде, я на мгновение бросаю взгляд на розовое кресло, и чувствую сидящего там невидимого ребенка, которого только что привели в кабинет Белого Халата. Он болтает ногами. Почувствовав меня, ребенок мысленно мне улыбнулся, а я улыбнулся в ответ. Сейчас я буду рисовать мир Белого Халата, чтобы он смог разорвать его на клочки.

На моем рисунке пирамиды и люди, живущие в ней и под ней. Квадратные здания с решетками, башни, стены и огромные дома, куда не проходит свет. Оружие, деньги, война. Грязные реки, обугленные стволы деревьев, горы мусора. И посреди этого — золотой трон, вокруг которого прямо на человеческих телах в беспамятстве танцуют люди. С неба давят огромные свинцовые облака.

— Это очень похоже на сон, который я тебе рассказал, — с любопытством сказал Белый Халат.

— Это и есть твой сон, — ответил я. — Точнее, твой мир. То, каким ты его видишь.

Белый Халат внимательно разглядывает рисунок. Я молча наблюдаю.

— Я не понимаю, — растерянно сказал Белый Халат. — Что значит видишь?

— То и значит, — спокойно ответил я. — Мир вокруг тебя такой, каким ты его видишь. А твой сон не так уж и далек от твоей реальности. Он лишь отражение твоего сознания. Точнее, того сознания, в котором ты сейчас находишься. Выгляни в окно и вспомни свой сон.

Белый Халат встал с кресла и подошел к окну. Он внимательно что-то разглядывал вдалеке, и лишь спустя несколько минут заметил решетку, которая стояла в его окне. Решетки стояли во всех окнах в этом здании. Белый Халат подошел ко мне, сел рядом и будто сам превратился в ребенка. Кажется, мы подружились.

— Расскажи мне об этом рисунке, — мягко попросил он.

— Что именно тебе рассказать?

— Например об этом, — сказал мой старый новый Друг и показал на здание с решетками. — Что это?

— Это тюрьма, — ответил я.

— Зачем я нарисовал ее?

— Чтобы сажать туда свои страхи и беспокойства, — спокойно ответил я.

— Ты что-то знаешь о ней? — спросил Друг.

— Я знаю о ней все. Но тебе что, действительно это интересно? — ответил я. Мой Друг кивнул. — Ну… если не вдаваться в подробности… те, кто живут в тюрьме, просыпаются и ложатся спать по приказу. Они не могут пойти куда хотят и когда хотят: двери заперты снаружи и везде надзиратели. Если не слушаешься, тебя закрывают одного, а то и бьют. Работаешь бесплатно, а не работать нельзя. Часто в тюрьму попадают невиновные. Для некоторых тюрьма — это способ избавиться от того, кто им мешает или отомстить за что-то, наказать, поставить на место. А многим просто нравится чувствовать власть над другими людьми. А еще… Впрочем, ты и сам это знаешь.

— Что знаю? — спросил мой Друг.

— Что жизнь заключенных в тюрьме ничем не отличается от жизни людей за ее пределами. Разве что выбор у них шире, но не более того. Разница лишь в том, что одним позволяют самостоятельно закрывать свои двери на ключ, выбирать где жить и работать, просыпаться и засыпать, когда хочешь. А за других все решают надзиратели. И всё равно — либо надзиратель для тебя кто-то другой, либо ты сам.

Пока Друг слушал меня, мои руки продолжали дорисовывать детали на рисунке.

— А это что? — спросил мой Друг, указывая на красный прямоугольник справа от здания с решеткой. — Похоже на книгу.

— Это правила, — ответил я.

— И о них расскажи.

Я вздохнул.

— Вся жизнь в твоем мире проходит по правилам. В отношениях между людьми и даже внутри самих людей — повсюду правила. Даже там, где, казалось бы, должна быть полная свобода действий, тоже существуют свои негласные правила: многое нельзя говорить, делать и даже думать. Лишь бы никого не задеть — особенно чью-то слабость. Правда, они так изменчивы, что «можно» и «нельзя» постоянно меняются местами.

— Продолжай. Мне интересно, — сказал Друг. Его внешний вид ничуть не изменился, он все тот же пожилой мужчина в белом халате и очках. Но в нем проснулся любознательный ребенок, и теперь я общаюсь с ним.

Я пожал плечами.

— Если кто-то не соблюдает правила, то его ругают или наказывают. Нарушать правила может пытаться каждый, а вот попадаться лучше не надо. Хотя жить, совсем не нарушая правил, просто невозможно. При этом от обычных людей строже требуют соблюдение правил, но сами надзиратели постоянно пренебрегают ими. Ведь они сами создают их и правят. По сути, надзиратели и есть правила.

Надзиратели всегда говорят о том, что правила существуют для человека, охраняют его жизнь, делают ее лучше. Но о каком человеке идет речь — не говорят. Наоборот, они все время кого-то наказывают, чтобы держать людей в постоянном страхе — тогда и власть над ними сильнее. Ведь все надзиратели работают над тем, чтобы продемонстрировать, что они работают, и не более того. Поэтому для надзирателей нет невиновных — при желании, обвинить можно кого угодно в чем угодно. Да и понятие справедливости у них очень условное. Впрочем, как и у всех людей. Справедливость — это очень невыгодно.

Наступило неловкое молчание. Мой Друг ждал продолжения. А я ждал, когда же в нем проявятся истинные чувства, чтобы прекратить разговор на эту пустую тему и повести его глубже. Ведь путешествие — это так интересно! А описание подобных низших миров вызывает у меня скуку. Понимая, что сейчас не тот момент, я вернулся к рисунку.

— У надзирателей тоже есть свои правила, за нарушение которых следуют серьезные наказания, — сказал я. — Точнее сказать, у них одно единственное правило: нельзя делать что-либо во вред построенной ими системе. Это правило, казалось бы, можно трактовать как угодно. Но надзиратели стараются не идти против системы, боясь потерять то, что она им дала.

Мой Друг поправил очки. Кажется, он был доволен тем, что читает этот мир, словно открытую книгу.

— Ты постоянно говоришь о надзирателях, — сказал Друг. — Кто они?

Я показал на людей, которые нарисованы стоящими на пирамидах.

— Они главные здесь. Всех остальных заключенных считают своей собственностью. Хотя и сами надзиратели, по сути, тоже ими являются.

Надзиратели живут в пирамидах, которые несут на себе заключенные, и которые они же и построили. В основании пирамид живут самые низшие касты надзирателей — они обязаны строго выполнять данные сверху инструкции. Чуть выше живут надзиратели более высокого ранга. И чем выше уровень, тем меньше там надзирателей, обладающих все большей властью. И тем более исключительными они себя считают.

Высшим надзирателям принадлежит все вокруг. Они должны охранять власть других надзирателей над заключенными, и свою — над всеми остальными. Для этого они придумали целую систему, где у каждого надзирателя есть свой надзиратель, и каждый связан с другим. В итоге все отвечают друг за друга.

Мой карандаш завис над одной из пирамид, окутанной черным дымом. Я посмотрел на моего Друга, чтобы понять, хочет ли он услышать подробности. Он выглядел заинтересованным, и я продолжил.

— Заключенные очень не любят надзирателей. И всегда обвиняют их в роскошной жизни, лжи и лицемерии. А еще в том, что у них отняли свободу, которой ни у кого никогда и не было. При этом они не хотят исчезновения надзирателей вообще. Лишь требуют более приемлемых условий жизни и более уважительного отношения к себе. Хотят хлеба — больше и вкуснее. И зрелищ — величественных и приятных глазу. И если одни надзиратели не хотят, не могут или не успевают это обеспечить, то на смену им приходят другие. Но заключенные всегда чем-нибудь недовольны, а надзиратели постоянно меняются. Это лишь вопрос времени.

Карандаш, словно школьная указка, остановился на черных фигурах надзирателей. Они сидят за роскошным столом, полном изысканных яств, почти на самой вершине пирамиды, у подножия которой царит безысходность.

— Высшие надзиратели живут вдали от мира, которым управляют. Бесконечно холят и лелеют свои фантазии, наслаждаясь ложной богоподобностью. Они видят, что творится там, внизу, но живут в сладкой изоляции. Судят о мире исключительно со своей высоты, с которой не хотят спускаться. Лишь представители низших каст надзирателей видят все своими глазами, потому что практически живут на одном уровне с заключенными, и мало чем от них отличаются.

Я указал на черные фигуры внизу пирамиды. Они толкались перед лестницей без перил, ведущей на самый верх. Увидев, что рисунок не завершен, я дорисовал еще несколько фигур, падающих с лестницы.

— Недостатка в надзирателях и тех, кто хочет ими стать, никогда нет. Надзирателем может стать каждый, а очередь из желающих тянется до самого горизонта. В ней стоят люди, чьи глаза затуманены мечтами о будущем богатстве и власти, или те, кто искренне надеется сделать мир лучше. И когда они становятся надзирателями, то по началу днями и ночами выполняют неприятную, иногда бессмысленную работу под гнетом надзирателей рангом выше. И очень быстро понимают, что единственный способ вырваться из этого — идти дальше, наверх. А для этого порой приходится делать самые мерзкие вещи, забывая совесть. И чем выше надзиратель, тем меньше в нем остается человечности, и все больше обнажается его страх. Каждый надзиратель, идущий наверх, оставляет часть себя на ступеньках той самой лестницы, ведущей на вершину пирамиды. Но почти никто из них не доходит до конца.

Произнося это, я почувствовал глубокое сострадание. Будто в один миг пережил душевные терзания тысяч людей, и в который раз обрел понимание.

— Заключенные для надзирателей — это цифры, статистика, — продолжил я, водя карандашом по рисунку. — Они строят для них такие камеры, в которых бы никогда не стали жить сами. Требуют выполнять работу, к которой бы сами не прикоснулись. Заставляют людей жить так, как сами ни за что не пожелали бы жить. В этом их задача — заставлять других. Весь твой мир — чуждое и искусственное творение, и его существование возможно только через силу и принуждение. Поэтому надзиратели намеренно унижают заключенных. Заставляют их чувствовать себя маленькими винтиками в огромном механизме, не способными ни на что повлиять. Они создают такие условия жизни, в которых большинство заключенных постоянно чувствуют свою ничтожность, усталость и бессилие.

— Зачем? — удивился мой Друг.

— Чтобы подавить их волю к жизни, — ответил я.

Разные части моего рисунка начали двигаться, словно шестеренки в часах. Мой Друг это тоже заметил.

— Твой мир как двигатель, для работы которого необходим бесперебойный источник питания. И его главное топливо — люди. Поэтому надзиратели постоянно контролируют уровень свободы заключенных, словно ремни натяжения. Когда свободы слишком много или мало — двигатель глохнет. А потому, если уровень свободы слишком высок, то надзиратели добавляют новые обязанности. А если слишком низок — не вводят их какое-то время, давая заключенным привыкнуть к положению вещей, чтобы те могли воспринимать их как данность, привычку. Но количество и тяжесть обязанностей растут с каждым поколением и никогда не уменьшаются. Но самое странное заключается в том, что твои заключенные обязаны обеспечивать жизнь и непомерные аппетиты твоих надзирателей. И чем больше последние желают, тем больше люди обязаны. И отказаться от этого нельзя.

Я обратил внимание моего Друга на желтые точки, которые бесконечным потоком сыпятся с верхушек пирамид по всему рисунку. И таким же потоком возвращаются обратно.

— А это один из главных инструментов, который помогает надзирателям удерживать заключенных на поводке — деньги. У кого-то их много, у кого-то — мало, но их всегда не хватает. Без денег у них нет крыши над головой, а желудки пусты. Поэтому, чтобы заработать деньги, почти все заключенные вынуждены продавать друг другу самих себя.

Мой Друг молча показал на фигуры людей, которые купаются в облаке из желтых точек.

— А здесь с помощью денег люди подкармливают свою важность и исключительность, заполняя внутренние пустоты, — ответил я. — Каждое желание, которому они потакают, сопровождается приятным всплеском удовольствия. Но как только этот всплеск иссякает, они снова чувствуют себя опустошенными, подавленными и никчемными. И им вновь приходится кормить свои зависимости. Посмотри на них. Они почему-то думают, что счастье — это непрестанное блаженство. Но смотрят в его сторону пустыми глазами.

Я засмеялся. Мой Друг недоуменно на меня посмотрел.

— Представляешь, в твоем мире даже смерть стоит денег, — сказал я, улыбаясь. — Какие-то памятники, гробы, венки… Ты всерьез думаешь, что умершим есть до этого дело?

— Эти ритуалы демонстрируют достойный уход из жизни и оставленную на земле память, — пробурчал мой Друг в ответ.

— Или же являются утешением и иллюзией смысла для все еще живущих, вечно плачущих по себе самим, будто они имели хоть какую-то ценность — спокойно возразил я. — Зачем нужна эта мимолетная память в мире, который непременно погибнет, как и бесчисленное множество других миров? Какой от нее толк?

Мой Друг показал пальцем на бессчетные буквы и цифры, которые призрачно проявлялись по всему рисунку, словно редкие перистые облака на небе.

— Это что? — спросил он с обидой в голосе. Кажется, ему не очень понравился мой предыдущий ответ.

— Это информация, — сказал я. — Краска, которой люди рисуют окружающий мир, а надзиратели в этом смысле — очень талантливые художники. Они рисуют заключенным ту картину мира, которую те должны видеть в данный момент.

Когда надзирателям нужно, чтобы заключенные испытали любовь к своей зоне и отвращение к другим — они показывают, как внутри их тюрьмы все хорошо, а за ее пределами сущий ад.

Когда надзирателям нужно, чтобы заключенные ощутили торжество справедливости, они изображают расправу над теми, кто нарушил правила, в том числе и на ком-то из своих рядов. А когда им нужно, чтобы жители тюрьмы ненавидели кого-то — они показывают им тех, кого нужно ненавидеть и объясняют почему. И заключенные разрывают жертву на части, забывая на какое-то время о ненависти, непременно жаждущей вырваться наружу. А в их глазах загорается искра надежды на светлое и справедливое будущее.

— А вот это очень интересно, — сказал мой Друг с большим любопытством.

В его взгляде я увидел ту самую хитринку, о которой он рассказывал мне при первом упоминании надзирателей из своего сна. Но этой хитринке гореть осталось недолго.

— Расскажи подробнее, — попросил Друг.

— С помощью информации надзиратели могут вознести до небес или втоптать в грязь кого и что угодно. Они могут вложить в головы заключенных любые мысли, и почти все безоговорочно открывают для них двери своего разума. Для них не составляет особого труда за самое короткое время кардинально изменить любое мнение даже на противоположное. И если вчера люди кого-то безумно любили, то уже сегодня — рьяно ненавидят. Не важно, где правда или ложь. Важно, что правду можно сделать ложью, а ложь — правдой.

Заключенные могут выбрать, кто и какими красками будет рисовать мир вокруг них. Но они никогда не рисуют его сами. Заключенные всегда смотрят на мир чужими глазами. Они верят всему, что кажется им настоящим, приближенным к их видению мира, но чего может даже и не быть. Видят лишь собственную интерпретацию. Стоит солгать одному — и миллионы людей уже говорят неправду. Поэтому твой мир соткан из лжи. И с ним можно делать все, что угодно.

— Но зачем надзиратели делают это? — с некоторым возбуждением спросил мой Друг. — Зачем сеять раздор?

— Как будто ты не знаешь, — улыбнулся я. — Они просто любят власть. Особенно над другими людьми. Даже те, у кого совсем немного власти, самая толика — но даже этой капли им хватает, чтобы надолго и беспробудно опьянеть, пробудив в себе неиссякаемую жадность. Причем они не обладают властью ради чего-либо: ни ради денег, ни ради возможностей, славы или прочих заслуг. Все это следствие, но не причина. Властью обладают ради самой власти — сладкого чувства превосходства и безграничных возможностей. Ради осознания собственной исключительности и безнаказанности, безграничного владения и распоряжения всем вокруг. Ради того, чтобы чувствовать себя богом. Хотя бы в своем мире.

В очередь за властью выстраиваются и заключенные — каждый хочет для себя хоть каплю. Они поклоняются тем, кто сильнее, и заставляют своих потомков делать то же самое. Долгие годы они строят пирамиды, поднося к их подножью огромные каменные глыбы, и делают их все выше и выше, помогая укрепить ту реальность, в которой живут сами. А надзирателям нужно лишь одно — чтобы этот процесс не останавливался. Потому и сеют раздор.

Человеческие фигурки на моем рисунке начали бороться друг с другом.

— Надзиратели делят людей на группы, которые постоянно стравливают между собой. Это не только делает жизнь заключенных менее скучной, но и отвлекает их от постоянного недовольства надзирателями и своей собственной жизнью.

Заключенные, воюющие между собой, не представляют для надзирателей угрозу, и властолюбцы постоянно делают что-то, что заставляет людей спорить друг с другом. А те и рады — так они хоть в чем-то чувствуют свое превосходство, специально унижая друг друга. И пока одни заключенные враждуют с другими, надзиратели продолжают спокойно сменять друг друга, то и дело меняя обличия.

Но самый эффективный метод — травля между членами одной группы. Ей учат с самого детства. Ей уделяется много времени, и поэтому все заключенные владеют этим искусством в совершенстве. Когда есть кто-то, кто не похож на других, или имеет другое мнение; когда есть кто-то слабый и беспомощный или настолько сильный, что идет против закостенелого образа жизни — на него тут же обрушивается грязная волна злобы и ненависти, которая буквально смывает человека, заключая его в самом себе.

Я почувствовал, как мой Друг разозлился. Я знал, что его это заденет.

— Словно шипящие мертвецы, чьи могилы в который раз потревожили живые люди, жаждущие новизны и требующие для себя места, — с каплей ярости сказал он, будто вспоминал что-то из далекого прошлого. — И если заключенный не понимает «по-хорошему», то его учат «по-плохому».

Я улыбнулся. Мы все ближе к чувствам, все ближе к настоящему разговору.

— Все верно, — сказал я. — В твоем мире заключенные и надзиратели учат друг друга одной простой истине, которую передают из поколения в поколение: сила превыше всего. Либо обладай, либо подчиняйся. Все остальное не важно.

И сила надзирателей куда больше, чем кажется на первый взгляд. С ее помощью они могут не только посеять раздор, но и сплотить людей. И когда им нужно, чтобы заключенные объединились, они делают это с такой легкостью, будто никаких разногласий никогда и не было. Достаточно показать людям опасность, которая угрожает им всем. Внушить страх, разбудить злость — и разрозненные ряды собираются в единое целое, чтобы защитить свои иллюзии. Они жертвуют собой, и с такой же легкостью, без лишних раздумий, уничтожают в своих рядах тех, кто мешает достижению поставленных целей. За многие годы люди научились делать это очень легко, подменив многие понятия. Так «зло» стало «добром», «ненависть» — «любовью», «война» — «миром», а «жадность» — «щедростью».

Я отвел взгляд от рисунка и посмотрел на своего Друга. Он был очень сосредоточен. Скоро разговор с умом закончится, и мы отправимся в его рисунок. А пока что надо расставить последние несколько точек над i.

— В мире, который вы построили своими руками, нет места человечности, — сказал я. — Нет места морали. Нет места доброте и справедливости. Нет места любви и верности. Вы создали инкубатор страха. Безумную ярмарку тщеславия и лицемерия, симулякров и имитаций, пороков и самых низменных желаний. Изобрели набор инструментов для подчинения и подавления, эксплуатации одних другими. Запутали клубок, связав в нем стремления людей забраться повыше и удержаться там как можно дольше. Создали место, где все покупается и продается, и устроили бесконечную гонку. И наблюдая за ней, разукрашиваете серую массу в яркие цвета, а любое проявление индивидуальности тут же окутываете жгучими цепями и разбираете на семена, из которых произрастают все новые и новые имитации. Вы создали мир, где все вокруг принадлежит Великому Я, и все вокруг создано для Него. Так кто же тот вечно голодный монстр из твоих снов?

Я замолчал, дав моему Другу переварить информацию. Он не злился на меня, а лишь внимательно обдумывал услышанное. Я же за это время нарисовал по краям своего рисунка несколько еле заметных голубых линий, похожих на облака. После чего продолжил:

— А это главные охранники твоего мира — иллюзии. Они превыше всего. Владение ими означает безграничную власть. Поэтому надзиратели тщательно оберегают их.

Заключенных вашей тюрьмы терзают и уродуют уже сотни лет. И потому количество иллюзий — лекарств для бесчисленных, глубоких и вечно кровоточащих ран — растет с каждым поколением.

Одна из главных — иллюзия величия. В глубине себя люди постоянно чувствуют себя маленькими и беззащитными, обязанными безропотно подчиняться силам выше них самих. Поэтому заключенные непрерывно стремятся вернуть утраченное чувство цельности, которое умело подменяется чувством личного превосходства. Заключенные передают эту иллюзию из поколения в поколение, но она все также остается большим мыльным пузырем, а люди — маленькими и беззащитными.

Они считают великой свою тюрьму, надзирателей, свои или даже чьи-то достижения и победы. Они считают великим и своим все, к чему не имеют никакого отношения. Кроме ассоциации себя с какой-то силой, во много раз превышающую их собственную. Они стремятся стать частью вместо того, чтобы быть целым. И как только их источник силы исчезает, они вынуждены искать его вновь и вновь, ныряя во внешний мир. Лишь единицы решаются искать силу внутри себя.

Остальные же продолжают нести свой Груз, и все время смотрят в будущее, ступая ногами по своему прошлому. Стремятся к большему в надежде на то, что однажды их жизнь станет невесомой, а все вокруг будет случаться от одной только бездейственной мысли. Это возможно, но не в твоем мире, мой добрый Друг. Ты не видишь тот Груз, который несешь на своих плечах, и не подозреваешь, что путь, по которому ты идешь — бесконечно долог и не имеет конца. А Груз давным-давно стал частью тебя самого.

Вокруг воцарилась полная тишина.

— А это еще одна иллюзия, — сказал я, показывая на самое большое облако. — Иллюзия свободы. Для жителей твоего мира это возможность делать все, что они пожелают — точно так же, как это делают их господа. Но, зная только вкус рабства и насилия, они не знают иного устройства мира и другой реальности. Но свобода — как вода, как воздух. И стремясь утолить свою жажду, каждый заключенный и надзиратель расширяет границы своей личной свободы, подчиняя других. Каждый строит свои пирамиды, допьяна упиваясь иллюзиями. И потеря свободы — очень сильный страх. Поэтому они и защищают свою свободу от свободы других.

Они построили тюрьму с невидимыми оковами и множеством дорог, по которым можно ходить. И чем больше кажется выбор, тем большей кажется свобода. Но ствол и ветви этого древнего дерева настолько огромны и прочны, что у вас не остается никакого выбора, кроме как упасть с него словно листок… А задача заключенных и надзирателей сводится лишь к тому, чтобы никто не посмел это дерево срубить. Ведь на нем зиждется весь ваш мир. Но хочу тебе сказать одну важную вещь… Помимо того, что ты птица, которая забыла, что умеет летать.

Все это лишь верхушка айсберга. Власть надзирателей никогда не будет вечной. Они приходят и уходят, их свергают и возносят. Их власть становится то сильнее, то слабее, а вся их жизнь напоминает попытки эквилибриста усидеть на стуле с одной ножкой. Однажды они и вовсе исчезнут, великолепно сыграв свою роль, но не получив аплодисментов.

Настоящая власть в вашем мире невидима. Она сокрыта за воспитанием, образованием и за тем, что считается здравым смыслом. Она требует от своих подданных только то, что для них считается привычным, правильным и нормальным. А это всегда разное в разное время. В одно время считается нормальным убивать друг друга, а в другое — спасать; в одно — любить, а в другое — ненавидеть. Настоящая власть не действует принуждением. Она добивается своих целей путем убеждения, аккуратно поворачивая руль в нужную ей сторону. Она не погоняет людей как скот, а действует более тонко. Она ведет людей их желаниями и стремлениями, одновременно следуя за ними. Такую власть нельзя свергнуть. Такую власть сложно ощутить. Она живет глубоко внутри каждого жителя нарисованного тобой мира и давно стала неотъемлемой частью их самих. Каждый человек в вашем мире уже стал надзирателем для себя. И того, кто находится рядом. И у тебя, мой добрый Друг, остался только один путь — обрести власть над своим умом и чувствами, чтобы увидеть, куда идти дальше.

Сновидец сидит напротив меня абсолютно потерянный. Его глаза закрыты. Он испугался мира, который я ему нарисовал. Бетонная коробка. Голый пол. Одинокая лампочка, свисающая с потолка.

— Посмотри на свою настоящую жизнь, — спокойным голосом, полным сострадания, сказал я. — Всем своим видом ты показываешь, что счастлив, либо стремишься к счастью, либо смирился с положением дел. Но даже в твоих закрытых глазах я отчетливо вижу страх пробуждения. Но и этого ты стараешься не замечать. Ты боишься лишиться своих иллюзий. Ты живешь своими иллюзиями, и это единственное, что тебя спасает. Без иллюзий в твоем мире невозможно прожить и дня. Любые попытки развеять их ты воспринимаешь в штыки. Особенно те, что касаются твоего видения самого себя. И все это происходит до тех пор, пока иллюзии не разобьются, оставив тебя совершенно нагим перед собственным отражением. И каждый раз, когда это происходит, ты начинаешь искать одежду и маску, видя в них защиту. Вместо того, чтобы отбросить их и пойти глубже. Ты забываешь, что крушение иллюзий — это великий дар!

Сновидец молчит. Он уже понимает, что марширует в безличном строе. Туда, куда приказывают его страхи. Он увидел в себе и заключенного, и надзирателя и стал понимать, что все они — зеркальное отражение друг друга. Одним нужно погонять, а другим, чтобы их погоняли. Одним нужно спасать, а другим, чтобы их спасали. Одним нужно наслаждаться, а другим — страдать. Они дополняют друг друга, словно две половинки единого целого. И все вокруг превращают в то, чем являются сами. Они играют в двойственность, получая от этого невероятное удовольствие, которое мало кто из них осознает. Но те, кто осознает — играют в эту игру еще усерднее, ведь это их последнее наслаждение, еще не испитое до дна.

— Тебе нечего стыдиться, — спокойно сказал я, не давая чувствам Сновидца затмить его разум раньше времени. — Ты не плохой и не хороший. В тебе есть и плохое, и хорошее по вашей системе оценки. Но сейчас ты, как и твои заключенные, надзиратели — всего лишь биомасса, которая безуспешно пытается утолить бесконечный голод созданного вами монстра. Вы причина этого голода и ее же следствие. Вы существуете, чтобы существовала тюрьма. Ведь других игр вы не знаете, а потому и живете в этом мире жизнь за жизнью.

Спираль на моем глазу ускорила ход.

— Оглянись назад. Посмотри на то, как ты жил до этого момента. Долгие годы твоя жизнь сводилась к тому, чтобы быть сытым и обеспеченным во всех смыслах. Ты не хотел в чем-либо нуждаться и стремился утолить свой голод также, как это делают все вокруг — поедая друг друга и самих себя. В какой-то момент ты начал призрачно понимать, что в тюрьме, в которой ты оказался, невозможно быть свободным. Ты начал понимать, что всей этой громадной системе, которую ты строил из жизни в жизнь, абсолютно на тебя наплевать. Ты для нее — сырье — и ничего больше. Этой системе безразличны твои искренние чувства и желания, а все, что ей нужно — это легко контролируемые и без устали работающие роботы. Ей не нужны стремящиеся к независимости люди, с которыми приходится постоянно бороться. Свободными людьми нельзя управлять, а это вызывает у системы страх, на который она надевает маску гнева. Вся система построена на страхе. Вся система твоего ума.

И пока ум владеет тобой, ты делишь мир на черное и белое, на правильное и неправильное. Ты боишься неизвестности и невозможности спрогнозировать даже ближайшее будущее. Ты всегда стремишься все контролировать, создаешь самый дальновидный прогноз. Ты убеждаешь себя в его правильности, бесконечно его перепроверяешь, добиваясь убедительности. И совсем не терпишь спонтанности. Ведь только так ты чувствуешь себя защищенным. Все твои стремления направлены на то, чтобы побороть свой страх перед неизвестным и неизбежным «завтра». Но этим ты лишь укрепляешь его. Ты хочешь быть уверенным в том, что с тобой не случится ничего того, что может угрожать твоему существованию и благополучию. Что образ себя и мира вокруг, который ты придумал, всегда будет с тобой. Но больше всего ты боишься смерти, потому что ни при каких условиях твой ум не может заглянуть за безграничные пределы жизни и в другие, непроявленные миры.

Твой ум хочет подчинить себе все, что способно повлиять на твое существование. Ведь ты — единственное для него убежище. Ум не может жить нигде, кроме как в тебе. И одновременно осознавая смертность твоего материального тела, он хочет быть бессмертным и неуязвимым. Он хочет жить вечно, а потому без устали и повсюду проецирует твое ложное Я, сотканное из кровоточащих ран, защищенных высокими толстыми стенами. Сеет частицы самого себя, чтобы прорасти в шаткой материальной вечности, которой в любом случае настанет конец. Пытается найти границы, но раз за разом сталкивается с их отсутствием. А ты лишь пляшешь под его дудку, переделываешь людей и весь мир по его лекалам, и боишься умереть в одиночестве, снова канув в Бездну.

Я встал с пола и начал ходить вокруг неподвижного Сновидца. Он лежал в позе эмбриона, крепко обняв колени.

— Всю свою жизнь ты помогал уму растить «правильных заключенных», которые не несут тебе никаких угроз. Ты строил стены, которые спасут тебя от внешнего мира. Каждое мгновение, частица за частицей, ты сеял самого себя вокруг. Воплощал в реальность формулу мнимого бессмертия своего ума. И вот теперь ты видишь результат! Видишь мир, который создал, — я взял рисунок и положил рядом со Сновидцем. — Вспомни, что ты сказал в самом начале нашего разговора. Ты сказал, что тебе не нравится этот мир. Что ты не хочешь в нем жить. Так в чем же причина твоего несчастья?

Мой вопрос растворился в пустоте. Он не требует ответа.

В этой бетонной коробке нет ветра, но одинокая лампочка на потолке покачивается из стороны в сторону. Свет ее мерцает.

— Ты помнишь, как тебя растили? — с вызовом спросил я, доставая из Сновидца подавленные эмоции. — Помнишь, как из тебя пытались сделать «правильного заключенного»?

Сновидец едва заметно дрожал, но я чувствовал, как внутри у него начинается буря. Настало время для того, чтобы затмить ум чувствами. Они должны выйти из-под контроля, пробудив разум и открыв путь к сердцу.

— Так растят собак. Их дрессируют, — я заговорил быстрее и агрессивнее, чтобы Сновидец почувствовал свою злость и обиду на придуманный им мир. — В твоем мире это называется «воспитанием» — целенаправленным формированием личности для ее жизни на зоне. Сначала тебя калечат, ломают кости. Потом лечат, давая им срастись вновь по нужному рисунку. К тебе пришивают маску, которая годами срастается с настоящим лицом, причиняя жгучую боль. И твоя личность, подпитываемая окружающим миром, населенным точно такими же умами, оказывается намного сильнее тебя настоящего, и потому развивается на порядок быстрее. А твоя истинная сущность, которую заперли в холодной клетке где-то глубоко внутри тебя, регулярно дает о себе знать. Ее невозможно уничтожить.

Сновидца трясло уже заметно сильнее. Из глаз полились слезы. Пик жалости к себе пройден. Я начал сбавлять обороты, возвращаясь к спокойствию.

— Во всем этом нет ничьей вины. Это закономерный и необходимый этап эволюции сознания каждого живого существа. Всего лишь набор событий и переживаний для того, чтобы ты обрел понимание и отпустил контроль. Чтобы ты получил опыт, который настало время осознать. Ты оказался в этом месте в этот самый момент не просто так. Ты пришел сюда, чтобы сделать следующий шаг. Шаг к своей истинной цели, ради которой ты однажды пришел в этот мир.

В моей руке появилось лезвие. Я вложил его в левую руку Сновидца, зажав между большим и указательным пальцами.

— А теперь открой глаза, чтобы увидеть. И тогда ты сможешь пойти дальше, — прошептал я на ухо Сновидцу, поднимая его локоть.

---

Душераздирающий крик, полный боли, отчаяния и освобождения, остался где-то далеко позади.

Наблюдатель в белом халате и очках и я, десятилетний мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность, стоим в огромном цехе, в котором изредка, сквозь завесу нескончаемого шума, можно услышать плач тысяч детей. Разнообразные механизмы работают непрерывно, создавая то, чего не хочется замечать.

— Все начинается в раннем детстве, когда детское сознание впитывает окружающий его мир словно губка, — начал я свой рассказ. — Системе нужен определенный типаж — набор деталей в свой механизм. И здесь, в этом цехе, она создает будущих заключенных в соответствии со своим планом. Носить маску — значит быть деталью этого механизма, который подчиняет волю других людей во имя интересов системы. Твоя жизнь началась именно здесь. С первых минут тебя учили жить, думать и принимать решения исключительно в рамках сложившейся системы.

Мы подошли к длинному конвейеру, вокруг которого стоят станки. Они придают детям нужную форму. Надзиратели управляют ими руками заключенных, и все производство идет согласно заранее задуманному плану.

— Одни станки воздействуют на тело, другие — на разум. Но ни один не может затронуть душу — она вечна и неделима — поэтому ее просто запирают, — продолжил я. — Их задача — видоизменять, совершенствовать, уменьшать или уничтожать.

Наблюдатель смотрит на конвейер печальным взглядом. Сквозь тысячи призм он видит, как заключенные создают семьи, чтобы растить в них детей, подавляющее большинство из которых так и остаются заключенными до конца жизни, плодя все новых и новых несвободных. С болью в сердце он смотрит на то, как семья превращает ребенка в заключенного, оправдывая себя тем, что делает все для его же блага, не имея о нем ни малейшего представления.

Осознания приходят к Наблюдателю одно за другим. Он понимает, что создание людей ничем не отличается от промышленного производства. Здесь, в его мире, в который мы только что зашли через рисунок, многие дети рождаются в результате необузданных чувств и невежества родителей. Они оказываются случайными и нежеланными, а потому семьи создаются спонтанные и вынужденные. В них нет Любви. Семья в мире Наблюдателя — это инкубатор, где одни заключенные выращивают других, полностью обеспечивая их потребности. Надзиратели же контролируют и собирают сливки. Они задают рамки, в которых нужно растить детей. Создают условия, где одни «дети» учат других быть «взрослыми».

Заметив эти осознания, я продолжил:

— После своего рождения ты, как и множество других детей, попал сюда, где тебя учили, что такое «плохо» и «хорошо», зачастую подменяя одно другим. В процессе взросления ты понимал рамки дозволенного, и очень редко за них выходил. А если это и случалось, то тут же узнавал горький вкус наказания.