Бесплатный фрагмент - Богомол

Sed contra quod nihil possit efficere in inferioribus absque maleficis.

Malleus maleficarum *

Che non conversiam sempre con gli amici

In questa, assai piú oscura, che serena,

Vita mortal, tutta d’invidia piena.

Ariosto **

Предстояла бессонная ночь — нужно было принять тринадцать ящиков золота и отправиться на восток. В сумерках наш бронепоезд причалил к погрузочной платформе. Хлестал дождь вперемешку со снегом, вдалеке под фонарями лоснился чёрный перрон. Скверная погода стоит уже несколько дней, с тех пор как за окраинами Омска замаячили в степи красные дозоры. Мы отступаем, всё дальше падая в сибирскую пустоту, и в эти серые октябрьские дни город предался трём занятиям: молитве, пьянству и бегству.

Последний вечер в Омске я провёл с друзьями в ресторане «Европа». Переполненный зал ходил ходуном, словно трюм попавшей в качку галеры. В мутно-хрустальном сумраке томно рыдали сирены, слуги Аида в крахмальных передниках меняли забвение на серебро, и ночь плавно скользила вниз по течению Стикса, пока кто-то в нашей компании не бросил фразу, что эта тьма — всего лишь испорченный свет, Солнце обязательно вернётся и мы будем счастливы как никогда раньше.

Эта мысль обратила коньяк в воду. Мы поняли, что сидим трезвые после всего выпитого, отгородясь от окружающего буйного фатализма верой в чудо и, стало быть, плывём против течения. Надо было срочно менять обстановку, я предложил поехать в покерный клуб. Мы отпустили гетер и уже надели бушлаты, когда в тропический зеркальный вестибюль вбежал запыхавшийся официант и пригласил меня к телефону. Так закончился мой отпуск.

Генерал Бикреев ждал в машине. Чёрный «Руссо-Балт» тронулся с места и покатил в хмурый, посечённый мокрым снегом предутренний город.

Ехали молча, остановились на берегу Иртыша. Бикреев откинулся на спинку сидения, наблюдая сквозь ветровое стекло, как волны накатывают на берег.

― Я только что из Ставки, ― сказал он. ― Решение принято, Омск отдаём без боя. Всё управление перемещается в Иркутск.

― Из огня да в полымя?

― Мне не удалось убедить Колчака, что лучше перебраться в Читу, и главное — что при его перемещении надлежит использовать фальшивый флаг. Всё впустую, адмирал оставит себе свой парадный мундир. Однако это лишь полбеды. Эвакуация пойдёт по железной дороге, впереди — почти три тысячи вёрст. Десятки эшелонов, хаос, диверсии. При этом дорогу до Иркутска держат чехи, готовые прикончить любого за лопату угля, лишь бы вывезти своё барахло.

― Значит, финал.

Бикреев раскрыл портсигар, предложил папиросу.

― Тебе лучше уехать, пока всё более-менее тихо. Доставишь в Иркутск посылку — небольшую партию золота для атамана Семёнова. Начальником в этом рейсе будет некто Счёткин, чиновник из минфина. Он настоял, чтобы за охрану отвечал капитан Безсонов, наш челябинский герой.

Бикреев усмехнулся. Капитан Безсонов — моя легенда, достаточно надёжная, если так можно сказать о легенде. Она не пострадала даже после того как в события вмешалась военная случайность и газеты назначили меня героем, хорошо ещё, не опубликовали мой портрет.

— Счёткин работает на одну частную разведку, — продолжал Бикреев. — В пятом году он проходил по делу о махинациях в особо крупных, как свидетель. В феврале семнадцатого был арестован за измену, но, сам понимаешь, революция.

― А я уж думал выспаться в дороге.

― На сон тебе — пара часов, погрузка начнётся вечером. Поезд уже готов, тот самый. В Иркутске он должен перейти в распоряжение барона Унгерна.

― Команда тоже собрана?

― Молодёжь, необстрелянные.

― А что наши курьеры?

Бикреев нахмурил брови, потушил папиросу.

― Как ты знаешь, мы продаём на Запад драгоценности из нашего государственного запаса, покупаем оружие и прочее. Компания Ле Бирс вызвалась купить у нас бриллианты. Из Лондона приехали несколько оценщиков. Заключением контракта с нашей стороны занимался Счёткин, со стороны Ле Бирс ― лорд Хаддиган. По каждому вопросу он бегал советоваться к своей молодой жене Мэри. Для британской леди у неё довольно экзотическая внешность; Хаддиган говорил на фуршете в министерстве, что она дочь английского офицера и китайской аристократки. Я попросил кое-кого помочь с информацией о леди Мэри.

Я знал, о ком он говорит. В военной разведке большевиков работает один наш старый знакомый. По разные стороны фронта нас развели убеждения, но есть вещи, которые объединяют монастыри самых враждующих конфессий. Бикреев мог обратиться к нему только в одном случае: столкнувшись с абсолютным злом.

— Груз сопровождали наши курьеры, — продолжал он. — В состав группы включили сотрудницу контрразведки атамана Семёнова, псевдоним ― Диана.

Бикреев раскрыл свой жёлтый портфель, вынул фотокарточку. Со снимка смотрела красивая женщина с острым цепким взглядом и жестокими, чётко очерченными губами. Лицо показалось мне знакомым.

Давным-давно, ещё студентом, я участвовал в географической экспедиции, своей первой вылазке на Восток. По пути наш караван остановился в Кяхте у купца Данилы Митрофановича Брагина. В тех краях он слыл счастливчиком: приехал в Забайкалье школьным учителем, женился на дочери богатого монгола, занялся торговлей скотом и весьма преуспел. Купеческая дочь, милая девушка с белыми лентами в волосах, крутилась подле меня вечерами, когда мы с её отцом играли на пару в бридж. Если она жива, то сейчас ей около тридцати, внешность переменилась. Не знаю, отчего мне вспомнилось её лицо.

Голос Бикреева вернул меня в настоящее.

― Партия бриллиантов была помещена в один саквояж. Во Владивосток курьеры отправились в пульмановском вагоне, его присоединили к почтовому составу. Англичане уехали днём раньше пассажирским поездом. Так вот, после их отъезда Диана была избита. Ворвались в дом, завладели документами, приковали к стене в подвале. Нападавших было трое, среди них ― женщина, очень похожая на леди Мэри. Она подменила Диану и благополучно отправилась в дорогу.

― Никто не заметил подмены?

― Её зачислили в группу по рекомендации Счёткина, никто из курьеров не знал её в лицо. Меня посвятили в курс дела постфактум, и теперь остаётся лишь констатировать, что у леди Мэри всё получилось. Она ошиблась только в одном: я поручил Диане отправлять контрольные сообщения по телеграфу с каждой крупной станции; они не поступили. Я отправил офицера в Иркутске на встречу с Дианой. Поезд прибыл в Иркутск в ночь на семнадцатое октября. Вагон отцепили, чтобы отправить дальше с другим составом: Счёткин убедил своих начальников, что эта замена нужна для секретности. ― Мы оба не удержались от ухмылки. ― Офицер приехал на станцию один, подстраховки не было. Застал на перроне женщину, похожую по описанию на Диану. В руке она несла кожаную сумку с печатью госбанка. Офицер потребовал предъявить документы, она открыла огонь. ― Бикреев покрутил головой, досадливо кривя рот. ― Сам знаешь, какой у нас кадровый голод, приходится учить людей с нуля. Мы успели взять у него показания в госпитале. По его словам, после перестрелки женщина вернулась в вагон, сумка была с ней; чехи услышали пальбу, всё оцепили. Пока наша контрразведка приехала на станцию, пока договорилась с союзниками ― вагон исчез. Полагаю, Мэри оставила бриллианты в вагоне и сбежала, надеясь вернуться позже.

― Насколько продвинулся розыск?

― Известно только, что вагон не покидал станцию в восточном направлении, хотя полной уверенности, сам понимаешь, нет. В Иркутск был направлен следователь Баштин, с ним несколько офицеров. Они пропали, четвёртые сутки не выходят на связь. Контрразведка Иркутского округа их потеряла.

― За четыре дня в Иркутске можно отыскать пропавшую Атлантиду, не то, что следователя из главного управления. Это саботаж.

― Сговор и саботаж. Баштин убит или похищен, окружная контрразведка замешана в этом деле. Без союзников, конечно, не обошлось.

― Чехи?

Бикреев поморщился:

― Им такое дело не по зубам. Если бы они решились, об этом в тот же день узнали бы их кураторы, французы, и полетели головы с плеч. Американцы и англичане тоже непричастны. На кону стоит наш золотой резерв, он достанется западным союзникам. Дело это решённое: Россия продала себя революции. Не думаю, что Западу сейчас интересна мелкая афера с камнями. Скорее всего, наша забавница Молли играет за спиной у своего начальства.

― У неё должны быть связи в красном подполье. Осталась в Иркутске, залегла на дно.

― Иркутск был её конечной целью, потому с курьерами она расправилась именно там. Бриллианты ― отвлекающий манёвр. Она пошла ва-банк: ей нужен золотой резерв. В её распоряжении всё необходимое.

― Можно захватить золото в пути, на железной дороге. Или в Иркутске, если поднять восстание. На месте леди Мэри я бы подвесил эшелоны в воздухе, заставил всех поволноваться. Потом передал золото японцам, как бы под охрану, и получил свой скромный процент.

― Пожалуй, так она и поступит. Если ей повезёт, то события повернутся самым абсурдным образом. Японцы не отдадут свою добычу. Возникнет очень плохая политическая ситуация, и точно не в нашу пользу, поскольку эмиграция неизбежна, а финансировать наше движение за границей после такого провала никто не станет. Необходимо разыскать бриллианты, покончить с Мэри. Как думаешь поступить?

― Рыться в бумагах железной дороги бесполезно: наверняка там всё чисто, только время потеряю. Арестовать начальство станции Иркутск не получится, чехи не позволят. Выход один: действовать нелегально. Первым делом взять в работу путейцев: того, кто дежурил по станции в ночь на семнадцатое, и начальника станции.

― Из этих двоих кто-то наверняка в курсе. Заодно проверишь кое-кого в Иркутске. Обрати внимание на двух персонажей. Первый ― Гамлет, спящий агент. Второй ― замначальника контрразведки фон Копф.

― Кто Гамлет?

― Мой старый подопечный, работает на телеграфе. Надёжно внедрён в местную организацию эсеров, для большевиков тоже свой. Я держу его в Иркутске на будущее, когда красные разместят там своё управление. Этих двоих проверь обязательно: предательство всегда было главной бедой государства Российского, потом уже дороги и дураки. Кстати, в Иркутске всеми делами заправляет твой старый приятель, Часов, он начальник местного гарнизона. Держись от него подальше. Меня скоро не жди, эвакуация затянется. На постоянную связь не рассчитывай, всякое может произойти. Явки, пароли и прочее получишь сегодня. Остальное расскажет Счёткин.

Я вышел у дома на Тобольской улице, где мне отвели квартиру. Прощаясь, Бикреев бросил:

― Удачи.

Это значило: дело глухое, почти безнадёжное.

В десять часов я отправился в министерство финансов. Счёткин встретил меня улыбкой до ушей, будто приказчик в лавке. Круглый, суетливый, с опиатным блеском в глазах, он то и дело перебрасывал ногу на ногу, вертя в пальцах серебряную табакерку. Его инструктаж свёлся к напыщенным рассуждениям о важности «данной поездки». Машинально кивая перепадам его интонации, я пролистал подорожные документы. Нигде не был указан получатель груза. Мой вопрос опечалил Счёткина.

― Ах, Андрей Петрович! ― проговорил он, накладывая пухлые руки себе на грудь. ― К чему вам эта информация? Давайте поступим так: вы просто доставите меня в Иркутск, а затем ― отдыхайте, приводите здоровье в порядок! Надеюсь, этот небольшой вояж доставит вам удовольствие.

Упорство финансиста раззадорило меня. Я перевёл беседу на приятные моменты дороги, от них перешёл к сибирским достопримечательностям, потом увёл собеседника в туманы этнографии и получил намёк, что получатель золота ― офицер барона Унгерна.

В кабинет вошли офицеры поездной команды: усатый казачий урядник, демонического вида мичман в бушлате и армейский поручик, белобрысый детина с печальным курляндским лицом.

― Это самые лучшие люди, ― сказал Счёткин, ― надеюсь, вы подружитесь.

Меня охватило скверное предчувствие.

* * *

Мы оставили Омск во втором часу ночи. У станции Зима пошаливают банды, а в остальном дорога чиста.

В нашем поезде три вагона, обшитых английской сталью. Первый с головы ― салон-вагон, шесть узких одноместных купе и что-то вроде кают-компании с большим столом, неувядающим фикусом и безучастно тренькающей люстрой. Второй вагон ― казарменный, с кухней и нарами для нижних чинов и локомотивной бригады, за ним ― локомотив, а следом ― багажный вагон. Спереди и сзади состав прикрывают огневые платформы с башней командного пункта, горной пушкой и дюжиной пулемётов Максима, плюс две платформы с рельсами и шпалами для срочного ремонта дороги. Против большого калибра мы едва ли продержимся, но курьерский поезд и не должен являть собою крейсер на колёсах. Короче говоря, наш поезд лёгок, быстр и неплохо вооружён. И как всякая боевая машина, он должен иметь собственное имя. Не мудрствуя лукаво, я назвал его «Арго». Днём накануне отъезда имя было начертано на его бортах.

Расставив караулы, я долго стоял в командирской башне у щитка с лампочками сигнализации. В стальную прорезь летел снег. Всё человеческое брошено позади, лишь беснуется ветреный сумрак. За городом мы сразу набрали ход, но ещё долго тянулись эшелоны на запасных путях. Некоторые уже стояли под парами, направив чёрные локомотивы на восток, и эта мрачная готовность добавляла тревоги в холод, распахнутый впереди. Вот промелькнула закутанная в серые платки старуха, таща за руку подростка в гимназическом пальто и несуразный пухлый чемодан; вот спотыкается на бегу, раскидывает тонкими лодыжками девочка, поспевая за отцом, крупным мужчиной в мокрой шубе, согнувшимся под тяжестью тюка с пожитками, где только самое нужное, последнее из домашнего тепла…

Я вернулся в купе. Нужно осмыслить информацию, полученную перед отправкой.

Из отчёта контрразведки выходило, что вагон попросту сгинул в ночи и тумане. В документах станций Иркутск и других он не значился. Начальник станции Кудимов и дежуривший в ту ночь инженер Тюленьев выразили недоумение вопросом о судьбе вагона, их отпустили домой по требованию чехов. Первым делом в Иркутске нужно встретиться с начальником станции, поговорить без свидетелей и церемоний.

Теперь об офицерах конвоя. Их было четверо, биографии чисты навылет: годы беспорочной службы в Фельдъегерском корпусе Его Величества, у каждого в Омске семья. Не похоже, чтобы в Иркутске они отправились погулять. К списку было добавлено ещё одно имя, торопливо вписанное простым карандашом: «г-жа Рихтер». Значит, она та самая сотрудница, которую подменила англичанка.

Вообще, история эта выглядит очень странно. Вломиться в дом к контрразведчику, избить его. Три года назад я сказал бы, что это лунатический бред, однако нынче такие времена, что всякая ересь возможна.

Подмена бойца конвоя. Здесь, конечно, замешан Счёткин. Ему достаточно было представить Мэри как Диану, то бишь госпожу Рихтер, и половина дела сделана. Бриллианты достаются леди Мэри, Счёткин получает свою долю и бежит из страны. Этот рейс ему понадобился, чтобы вырваться из Омска. Бикреев считает, что Мэри положила глаз на золотой резерв; значит, она сидит в Иркутске, готовит восстание; встреча Счёткина и Мэри должна случиться именно там. Но вряд ли Счёткин намерен останавливаться в Иркутске. Он взял в команду своих подельников, все ведут себя уверенно и нагло. Похоже, он собрался угнать поезд, всерьёз полагая, что я ему не помеха: штабной офицер, после ранения, разочарованный, опустошённый переменами в стране. Значит, план Счёткина расстроился, бриллианты потеряны, и он решил удовлетвориться золотом. Есть только один способ проверить эту версию: пустить события на самотёк.

Кстати о бриллиантах. Коллекция, помещённая в чёрный кожаный саквояж с монограммой жёлтого металла в виде букв «N.B.», оценена в тридцать миллионов фунтов стерлингов. Куш довольно крупный даже по меркам революций. Следовательно, в круг подозреваемых попадают все герои нашего времени: большевики, анархисты, монархисты, либералы, эсеры всех мастей, иностранные вояки, дезертиры, бандиты и местное ворьё.

Напоследок я пробежал глазами длинный, снабжённый всеми регалиями список исчезнувших камней. Коллекция состоит из бриллиантов чистой воды весом от тридцати каратов. Звезда собрания ― безупречно чистый жёлтый бриллиант октагональной формы о шестидесяти пяти гранях, весом в девяносто три карата. Он назывался «Ведьма»; в легенде было специально отмечено, что этот камень принадлежал Чингисхану. Мне известен лишь один бриллиант с таким описанием и историей. Он назывался Идоган, у монголов это слово означает как раз шаманку или ведьму. Я никогда не видел этот камень, знаю только его легенду. В мире осталось два человека, имеющих о нём представление: профессор Токийского университета Хамао Саката и я, автор этого скромного мемуара.

Придётся рассказать о себе по порядку.

* * *

Я родился в 1884 году в Петербурге, на Литейном. Бедных родителей моих я не помню — они погибли, едва мне исполнился год. Меня усыновил друг отца генерал Безсонов, мрачноватый бездетный вдовец. Я знал, что он служит в разведке, но идти по его стопам даже не думал. Это ремесло казалось мне тёмным, а счастье виделось в блестящей жизни гвардейца. Узнав о моих планах, Безсонов только пожал погонами и устроил меня в Пажеский корпус.

Мои отроческие воспоминания ярки и несколько тривиальны. Переполненные небом высокие окна, золотые вагоны дворцовых анфилад… Многие расскажут вам примерно то же. Я преуспел в атлетических занятиях и тактике. В библиотеке перечёл всё, что относилось к войне. Ночные бдения с книгами при свете свечи не прошли даром — ко мне приклеилось прозвище Богомол, от него уже не избавлюсь.

Как-то раз в летнем лагере, где мы, юные пажи, изнывали от скуки и свежего воздуха, в одном французском журнале я нашёл статью о Чингисхане. Впервые я прочёл о нем что-то хорошее, и тотчас он стал моим кумиром. Я разглядел его в степном полынном ветре, в медном сиянии скул, блеске отваги и Вечного Синего Неба. Жизнь императора монголов была загадкой, а смерть увела тайну в вечность, ведь никто не знает, где покоится его прах. Я поклялся найти его могилу.

По выпуску из Корпуса я был определён в Лейб-гвардии Финляндский полк. Мы стояли в Петербурге; дни летели быстро и легко и как бы помимо воли. Скачки, актрисы, липкие перья перепаханных душных перин, пустые, ненужные ссоры. Так я встретил майский вечер 1904 года, резко повернувший мою жизнь.

Играли в карты у полковника Виленского. На даче под Красным Селом собралось около девяти гостей. Мне проиграл молодой атташе британского посольства и, к общему изумлению, отказался платить. Впервые в жизни мне бросили обвинение в грязной игре, выход был один — поединок. Англичанин не отказался, но забегал, запаниковал, и слух обо мне как о жестоком убийце дипломатов достиг полкового начальства. К месту поединка, на берег заболоченного озера, которому никто не удосужился придумать название, он не явился. Зато приехал начальник штаба капитан Бикреев, друг отца и мой давний советчик, и прочитал мораль:

— Один модный германский писатель сказал, что для счастья мужчине необходимы две вещи: метко стрелять и знать истину. С первым ты, считай, справился. Теперь узнай второе.

Осталось только распрощаться с гвардией и пойти добровольцем на японский фронт. Отец убедил меня, что больше всего я пригожусь в качестве офицера по поручениям при штабе армии.

И вот — эшелоны, вокзалы, Байкал, и зелёные меланхоличные сопки, и ветер в лицо. В начале августа я получил командировку в Амурский казачий дивизион. Предстоял разведочный рейд по тылам японцев, меня отправили с назначенными в вылазку казаками. Под проливным дождём наша полусотня попала в засаду. Назад вернулись с пленным японским майором и свинцовыми подарками от микадо; моя порция застряла в правой ноге.

В иркутский госпиталь ко мне из Петербурга приехала невеста, Маша. Мы не были близки до этой встречи. Нас повенчали в Иркутске жёлтым октябрьским утром. Я подал в отставку, и через год после нашего возвращения в столицу у нас родился сын. Я поступил на исторический факультет, окончил его и был оставлен для получения профессорского звания. В средствах мы не нуждались — родители Маши оставили ей неплохое наследство. Я брал уроки японского языка, лама Бадарша учил меня монгольскому, и лицо Чингисхана вновь явилось мне.

Тем временем Бикреев перешёл в армейскую разведку. Я последовал за ним просто и легко, будто свернул с Фонтанки на Невский. К моим учёным занятиям прибавились разведочные курсы генштаба и новые задачи, не всегда связанные с археологией. Потом началась Великая война, и меня отправили на Восток, где я просидел до конца семнадцатого года.

Формально я числился в университете, а на деле воровал одну свою жизнь у другой, меняя науку на разведку и обратно. Стоит ли удивляться, что везение учёного осенило меня только раз. Это было в Китае, в пустыне Такла-Макан. Отправиться туда посоветовал мой учитель и друг Лао Ши, профессор университета Бэйян. Он полагал, что в селении Черчен погребена древняя библиотека, способная изменить представление Европы об истории и самом человеке.

Раскопки пошли из рук вон плохо. Дизентерия, лихорадка, заболели пять человек. Две недели мы копались в пыли и прахе, когда мне в руки попала средневековая рукопись — лист золотисто-жёлтой бумаги, сложенный в тридцать шесть сгибов. «Сказание о великом камне Идоган», так она называлась. Идоган, или удаган, — монгольское название шаманок, имеющих дело с силами природы, однако продвинуться дальше названия не удалось: текст оказался шифрованным, ничего не понять. Я отправился в Тяньцзинь к Лао Ши. Он подтвердил мою догадку: книга написана в тринадцатом веке, возможно, сразу по смерти Чингисхана. Вместе мы подобрали ключ к шифру и, прочитав пару страниц, остолбенели: рукопись подробно рассказывала о последних днях властелина Великой Степи и его мистическом алмазе.

В те самые дни в Тяньцзинь прилетела весть о большевистском перевороте. Я оставил рукопись профессору и поспешил на поезд, надеясь вернуться в Китай не позднее Рождества.

Путь в Петроград занял три недели. Холодная квартира встретила меня запиской на столе: «Андрей, жду тебя в Мариинской больнице. Несчастье. Отец».

Отца я узнал не сразу: лицо утонуло в бороде, одет в засаленный армяк, на голове — цыганского вида шапка. По его словам, Маша и наш сын Мишка попали в бандитскую перестрелку на улице. Раны были тяжёлые.

В больнице не нашлось медикаментов. Я побежал в знакомую с детства аптеку на Литейном. Свёрток с лекарствами уже оказался в моих руках, когда в зал вошли три матроса. Они жаждали морфию. Не знаю, насколько чудодейственны были мои микстуры, но когда матросы попытались их забрать, я застрелил всех троих.

Через полчаса в больницу вбежали семеро с винтовками наперевес. Отец их отвлёк, я вышел через чёрный ход и на извозчике доехал до нашей дачи на Каменном острове. Утром явился Бикреев с новыми документами. Отца арестовали, держат в «Крестах».

Вечером я вернулся в больницу. Маша умерла на рассвете, Мишка вслед за ней. Через несколько дней скончался отец.

Сороковины отметили на даче. Приехал Бикреев. Следом за ним по сумеркам подтянулись ещё четыре гостя. Кого-то я знал хорошо — например, моего старого друга Серёжу Пыльцова, кого-то хуже, но все мы были учениками одного гуру. Под утро зашёл разговор о том, как жить дальше. Бикреев сказал, что в стране начинается движение против большевиков, нужно помочь светлому делу. Так появилась «Арго» — сеть из пяти учеников генерала Бикреева.

Одним из центров сопротивления был Омск. Мне поручили внедриться в тайную офицерскую организацию.

В этот русский Каракорум с его верблюдами и ветрами я приехал в начале марта. Омск давно виделся мне третьей столицей империи — мантра «Ом» со славянским суффиксом удачно характеризует мир к востоку от Волги.

Я снял комнату неподалёку от Казачьего собора, в доме с белыми ставнями. Домом владел ротмистр Фелицын, бывший читинский жандарм. Чудом спасшись от расправы в семнадцатом году, он обосновался в Омске с молодой женой и тремя сиамскими котами. Ротмистр не настаивал на оплате, стесняясь роли домовладельца и понимая, что карманы мои пусты.

В первое время я пытался заработать частными уроками, но голодная профессура сбила цену до неприличия, и тут я вспомнил, что декреты Совнаркома не отменили покер. Самые крупные ставки делали в гостинице «Россия».

Гостиница кипела по ночам. Погоду за игорным столом делали местные шулера, убеждённые, что западнее Урала живут одни растерянные недотёпы. Моя удача стала поперёк их простой картины мира, и однажды они решили меня наказать. Блатные ходили за мной весь вечер, провожали толпой в уборную, и даже не спросили себя, зачем после игры я отказался от пролётки и пешком отправился по мосту через Омь. Им осталось только ловить пули. Вернувшись домой и, как обычно, положив револьвер на тумбочку, я заметил по взгляду Фелицына, что он всё понял. Ротмистр посоветовал сменить компанию, заметив, что на квартире его приятеля прапорщика Смеловского играют немного скромнее, зато честно. Так я получил рекомендацию в подполье.

Смеловский сочинял стихи в манере Тиртея, столь же яростные и плохие, и под видом литературного общества сколотил военный клуб. Впервые после Японской войны я оказался в тесном кругу офицеров, но быть полностью откровенным уже не мог. Своим новым друзьям я рассказал о себе многое, умолчав лишь о том, что по роду занятий я не только учёный. Уроком послужил бывший контрразведчик, бежавший из казанской ЧК. Он исповедался о побеге на собрании подпольщиков, где проверяли новичков. Его тут же сочли агентом красных и по-тихому, на всякий случай, закололи. Так я встретил те шальные весенние дни, когда пленные чехи подняли мятеж на железной дороге и вспыхнула Внутренняя война.

Со Смеловским и Фелицыным я отправился в Самару к полковнику Каппелю. Мы немного побегали с винтовками по хазарским полям. Вскоре большевики отдали нам Казань с хранившимся в местном банке имперским золотым запасом. В городе меня нашёл Бикреев. Как всегда, он был информирован от и до, формально оставаясь преподавателем военной академии. Потом власть в Омске захватил Колчак, и меня пригласили в Огенквар-21 — там отчаянно не хватало кадров.

После назначения я отправился на Восток. В разъездах прошёл почти год. Тем временем Колчак уволил прежнего начальника разведки с его фантазиями вместо информации, пост занял сухарь и прагматик Бикреев. В сентябре девятнадцатого года я получил приказ вернуться в Россию и наладить сообщение с нашей агентурой за линией фронта, в войсках большевиков.

Первым делом я наведался в Челябинск. В штабе Пятой армии работал агент Соловей — Серёжа Пыльцов. Он молчал уже месяц, отправленные к нему связные пропали без вести. Я заглянул в его роскошную холостяцкую квартиру поздним дождливым вечером; Серёжа только что выпроводил яйцеголового комиссара в дымчатых очках, задушевно обращаясь к нему «товарищ Грызоватый».

Мы выпили за встречу. Серёжа, обладавший превосходным драматическим тенором, сел за рояль и исполнил арию Германа — «Что наша жизнь? Игра!». Повеяло ностальгией: когда-то он использовал арию как знак, что надо срочно вязать клиента. На звуки рояля заглянула соседка, миловидная щебетунья лет двадцати. Мы пили и танцевали, и вдруг меня пронзило необъяснимое сомнение. Я не верил ей, не верил Пыльцову, наша вечеринка казалась спектаклем. Когда гостья ушла, я понял: ария Германа — сигнал о появлении связного из-за линии фронта. Соседка уже позвонила в ЧК, Пыльцов попытается меня задержать.

Нет ничего хуже, чем когда друзья заставляют выбирать между предательством и долгой мучительной смертью. Я выбрал третье. Он не мучился. В потайном сейфе Пыльцов хранил списки нашего подполья в Челябинске. Десять фамилий были перечёркнуты красным карандашом с пометкой «сделано» и датой ареста — он сдавал наших людей экономно, по одному, будто выгадывал время.

Лишь на пару минут я разминулся с группой захвата, подкатившей на грузовике к парадной. Когда дошёл до вокзала, всё уже было оцеплено, по городу рассыпались патрули. Оставалось только залечь в городе. В списке местных партизан, уцелевших от арестов, я выбрал гвардейца из Преображенского полка. Он жил в кривом домишке на берегу Миасса, где его приютила вдова. Мы выпили чаю, потом он попытался меня убить, пришлось его выключить. Очнувшись, преображенец наконец поверил моим словам, и вечером в его доме собрались пятеро подпольщиков — все, кто уцелел после арестов. Среди них оказался машинист, жилистый украинец с прокопчёнными висячими усами и бешеным взглядом. Он поведал, что накануне красные захватили наш бронепоезд, чудо британской техники. Броневик стоит на семафоре под охраной полудюжины бойцов и готов отправиться в путь хоть сейчас. Мы решились на штурм, полагаясь на единственный козырь — внезапность.

Прошло удачно, не считая того, что двое наших погибли и я схлопотал пулю в плечо. За линией фронта мы подняли русское боевое знамя. Дальше — допрос в контрразведке, звонок от Бикреева, операционный стол. Руку спасли.

В госпитале я получил второй орден и первый за эту войну отпуск. Когда ушли официальные генералы, в палату ввалились Смеловский и Фелицын. С собой они принесли новую кожаную униформу — шик военной моды, должно быть, ограбили какого-нибудь баталёра. Моя одежда сгорела в госпитальной печи, пришлось облачиться в этот наряд. Перед отправкой мне выдали щёгольскую форму офицера эскорта главнокомандующего. Надену её в праздном богатом Иркутске, чтобы не выделяться из толпы.

* * *

Почти весь путь летели с ветерком — наш «Прери», благослови его Господь, редко сбрасывал скорость. Остановка случилась только в Нижнеудинске, застряли на десять часов. По словам начальника станции, мы пропускали поезда чехословацких легионеров. Мои угрозы на него не действовали.

Я вернулся в поезд злой как пёс, но пара дыхательных упражнений и кофе с коньяком примирили меня с действительностью, обернув её в светлую грусть. Я отворил окно. Осень уже склонилась к зиме; догорали последние костры, в воздухе летало предчувствие снега. Всю жизнь я в походе, и снова русское межсезонье, и серые протяжные поля, и нитка железной дороги, лишь вокзал непривычно пуст для суматошного полуденного часа. Перрон оживляли только шестеро солдат в малахаях и стёганых дэгэлах с погонами — карнавальный наряд бойцов Унгерна. Офицер в пышной собольей шапке и малиновом халате подъехал на белом поджаром коне, спрыгнул на землю. Его тонкий подтянутый силуэт исчез из виду за стеной эшелона, ворвавшегося на станцию с запада.

В семь часов пополудни мы тронулись. Счёткин закрылся у себя ещё в Нижнеудинске, ужинали без него. Офицеры вели себя любезно и лишнего не болтали, только мичман поделился своими соображениями о татаро-монгольском нашествии. По его мысли, никакого нашествия не было, просто монголы и татары передрались на именинах Батыя и очнулись только под Будапештом, когда кончилась архи. Я смеялся со всеми и думал — почему Счёткин медлит? На его месте я атаковал бы именно сейчас: до Иркутска меньше восьми часов, остановки не предвидятся.

После ужина я отправил офицеров на огневую платформу. Все они прожжённые вояки, прошли германский фронт; если я поставлю в охрану салон-вагона солдат, новобранцев из запасного полка, офицеры справятся с ними на раз. Решил обойтись без охраны. Занял кресло в кают-компании ― против входа, наискосок. Не самый удачный сектор обстрела, но лучшего не было.

Я уже начал надеяться, что Счёткин проспит до самого Иркутска, когда в девятом часу вечера он появился в кают-компании с бутылкой бренди.

— Бдите? — поинтересовался он.

— Осталось всего ничего, какой уж сон.

— Вот и чудно! Выпьем за успешное окончание данной поездки. — Счёткин потёр ладони о брюки, откупорил бутылку. Залпом опустошив стакан, он зарядил нос из своей табакерки и громко шмыгнул. — Хм-да! Как божественно прекрасно вы назвали поезд — «Арго»! Бездна мифологии!

— Только давайте не будем заглядывать в эту бездну, чтобы она, чего доброго, не стала заглядывать в нас.

— Да уж! Это кошмар, когда находишься под наблюдением. Представьте, они едва не посадили меня! Для них все экономисты — плуты априори! А генерал Бикреев, знаете такого? Вот это фрукт! Кстати, это он назначил вас на этот бронепоезд вместо того чтобы дать вам отдых. Так вот, говорит он давеча на фуршете в министерстве: «Чтобы войны прекратились, достаточно избавиться от сотни старых богатейших семей, управляющих этим миром, а потом приняться за их приказчиков — международных финансистов». Каково?

— Наверное, генерал знает имена означенных господ.

Как я и думал, Счёткин списал мои слова на иронию.

— Ну, теперь с этой страной покончено, — отсмеявшись, сказал он. — У России нет шансов, и для неё это благо. Как там у поэта: «И революции Лонгиново копьё!» Гляньте, — он кивнул за окно, где проплывала станция Зима. — Сколь ёмкое название, бр-р-р! А вот ещё, полюбуйтесь! — Он порылся в портмоне размером со школьную тетрадь и вынул пятирублёвую сибирскую купюру. — Посмотрите, какое убожество, как съёжилась эта банкнота! А всё потому, что жареный гусь на вокзале стоит двести рублей! Позор! Вот и поблёкли ваши деньги! А люди, что происходит с людьми? Все опустились, упали, стали какими-то некрасивыми; живые трупы, право слово!

— Но всё-таки живые.

Он уставился на меня в упор, в глазах — искры:

— Именно это я и хочу сказать — пока ты жив, поправимо абсолютно всё. Немного денег на личном банковском счету, всего лишь чуть-чуть свободы — и ты уже не чувствуешь себя растоптанным. Вот вы, кем вы были до войны?

— Приват-доцент Петроградского университета, кафедра всеобщей истории.

— О, история! — Счёткин всплеснул руками, откинулся назад. — Теперь мы все в истории, по уши! Что она делает с нами, проклятая! Все люди как люди, а здесь — то один переворот, то другой!

— Что делать? Россия — это вечный поиск предела.

— Предела терпения! Вот гляжу я на вас в военном облачении, в этих ремнях, и понимаю, что вы ряженый. Слишком вы хороши для военной формы. Но кто же вы? Шпион? О, нет! Шпионы, они люди бесцветные, а ваше лицо примечательное. Ваше место на высокой кафедре, в Оксфорде. Вообще, внешность ваша, манеры… Это, знаете ли, итог весьма долгой селекции. Вы дворянин? Простите, я грешным делом подумал, что вы аристократ, ибо на вашем пальце довольно интересный предмет ― кольцо выпускника Пажеского корпуса, если не ошибаюсь. Сплав золота и стали?

— Да, но я вовсе не аристократ.

— Однако считаете себя русским офицером, тут и к гадалке не ходи. Не ваше это всё, давно не ваше. Страны уж нет, а те — далече; так, остался клок, и тот висит на штыках иностранцев. Вот не понимаю — что вы хотите защитить?

— Русский образ жизни, например.

— О! — застонал Счёткин. — И что это такое — русский образ жизни? Посиделки на даче, романсы? Адюльтеры с неумелыми женщинами, склонными бросаться под поезд? А невежество, Держиморды, унтеры Пришибеевы? Да пропади оно пропадом! Это же понятно — война проиграна! И кому достанется золото России, как думаете?

— Не знаю.

Счёткин смял пустую сигаретную пачку.

— Я вот тоже в недоумении. Одно знаю — Россия потеряет золото.

— Ставите под сомнение целесообразность нашей миссии?

Счёткина пробил смех. Приклеенная к губе сигарета подпрыгивала. Он оторвал сигарету и хлебнул бренди.

— Если угодно, я поясню, — сказал он. — К чёрту адмирала, к чёрту барона. Мы везём этот груз в Китай! Вы получите свою долю — восемьдесят семь килограммов золота. Дальше отправляйтесь куда хотите, лично я предпочитаю Лондон.

В тамбуре раздался стук, что-то приглушённо лязгнуло. В салоне возник детина-поручик. Взгляд его белёсых глаз ничего не выражал, руки он держал за спиной.

— Что ж, понятно, — сказал я. — Но каким образом вы намерены пройти станцию Даурию, где находится ставка барона Унгерна?

— Мы не будем останавливаться. У нас бронепоезд!

— Очевидно, вам ещё не доводилось оказаться под огнём артиллерии. И готов побиться об заклад: вы не слышали о сноровке бойцов-харачинов, способных ворваться в поезд на полном ходу и вырезать всех до единого.

— Это детали.

«Где урядник и мичман? — думал я. — Ждут за дверью? Или войдут? Лучше бы вошли».

— Ах, Мечислав Борисович! — произнёс я. — Ваша логика безупречна. Однако не кажется ли вам, что нынешняя экспроприация подобна мародёрству? Можем ли мы назвать нравственным этот поступок?

— Да бросьте, — Cчёткин махнул сигаретой. — У адмирала в запасе куча золота, а барону вообще наплевать, он мечтает победить с помощью богов.

— Но как же совесть?

— Андрей Петрович! Да поймите вы простую вещь! Побежденных обычно грабят. Да-с, грабят-с! Вы можете поместить золото в какой угодно банк — японский, американский, швейцарский, обратно вы ничего не получите! Ни-че-го! — Счёткин подпрыгнул, с живостью изобразив лукавое лицо банковского приказчика: — А вы, собственно, какое государство представляете-с? Временное Сибирское правительство? Так ведь нет такого государства, красные его съели. Ах, вы представляете Белое движение! Вы что, негров убиваете-с? — Счёткин улыбнулся, очень довольный собой. — Полноте, господин капитан, решайтесь оценить моё предложение.

— Я оценил.

Кольт с взведённым курком уже находился в моей руке. Внезапность сработала. Поручик открыл рот и хлопнул глазами. Счёткин дёрнулся за своим браунингом в боковой карман, я прижал его руку. В кают-компанию вломились мичман и урядник. Я успевал ранить их всех по порядку: казак — моряк — поручик — Счёткин.

Дальше, как бывает, время замедлило ход. Но когда мой палец лёг на спусковой крючок, трое у входа внезапно подкосились и рухнули на пол. Счёткин дёрнулся в судороге, его лицо перечертил ужас. Мой револьвер выстрелил. Пуля сбила шапку с головы монгола, шагнувшего в комнату.

* * *

В кают-компанию хлынул свежий воздух. Когда пороховой дым рассеялся, первым делом я отметил, что передо мною никакой не монгол, а русская женщина, одетая в шёлковый малиновый дэгэл необычного покроя. Стройная и, пожалуй, красивая, с внимательным взглядом зелёных, слегка раскосых глаз на породистом лице с азиатскими скулами и резко очерченными губами, чёрные прямые волосы с рыжим отливом скрепляла золотая заколка. На левой скуле ― тонкий шрам. Уже ль та самая Диана?

— Извините, если помешала, — произнесла она, опуская дымящийся наган. — Просто у меня возникло впечатление, что ваш собеседник вёл себя слишком настойчиво.

— Не стоило труда, я и сам готовился переменить характер нашей беседы. Капитан Безсонов, к вашим услугам.

Она вынула из рукавов несколько бумаг и пёстрый веер величиной с ладонь. Удостоверение было выдано на имя Елены Даниловны Брагиной, сотрудницы Читинского отделения Госбанка. Мандат, очень похожий на настоящий, указывал на то, что она уполномочена принять у меня груз золота и поезд. Стало быть, Диана работает не на атамана Семёнова, а на его компаньона Унгерна.

— Не знал, что господин барон оказывает дамам столь весомое доверие, — заметил я, возвращая документы. — У вашего начальника репутация монаха.

— Я бы не стала медитировать на облако дезинформации, которым окружён образ его превосходительства.

— Что делать? Ваш начальник — весьма таинственная личность; признаться, я даже не подозревал, как метко стреляют его бухгалтеры. Но не пора ли вынести тела?

За её спиной стояли шесть низкорослых солдат в синих халатах с погонами. Диана коротко приказала им по-монгольски. Мне послышался южный, харачинский акцент.

— Итак, — сказала она, сев на диван и приняв от меня чашку кофе, — перейдём к делу. Охотно отвечу на ваши вопросы.

— Их не так много. Сударыня, я не стану спрашивать, была ли случайной наша остановка в Нижнеудинске, ведь вы, конечно, проникли в поезд именно там. Кто ваш сообщник, мне тоже безразлично. Меня интересует одно: как вы узнали о плане Счёткина?

— О, ничего особенного: чистая интуиция; я привыкла доверять своим инстинктам. Меня научил мой дедушка, он был шаманом.

— Всё это очень мило, дорогая Диана, однако ваш дедушка — князь Курлык-бейсё. Хоть убейте, не могу представить его танцующим с бубном.

Она отставила чашку.

— Что ж, обмен верительными грамотами будем считать завершённым. Теперь позвольте откланяться: до цели осталось не более двух сотен вёрст, у меня много работы. Встретимся в Иркутске.

Она ушла, подхватив свой маленький веер.

Я покинул салон вслед за нею, сел у окна в тесном купе и помянул Счёткина остатками бренди. Главный итог дня очевиден: из списка кандидатов на допрос выбыл первый подозреваемый. С его помощью я мог с лёгкостью разыскать леди Мэри. Или уже разыскал?

* * *

Итак, я в Иркутске. Город дремлет под властью двух генералов. Первый — глава союзников Жанен, его главная забота — поскорее вывезти чехословаков из России. Другой — Часов, начальник местного гарнизона. Мы немного знакомы, пятнадцать лет назад на японском фронте ходили в разведочный рейд: он командовал казачьей полусотней, а я отвечал за успех операции. Ночью наш авангард нарвался на японский пост, Часов и несколько бойцов попали под огонь. Надо было командовать отход, вот только я сделал ровно обратное — развернул отряд и повёл в атаку. Сработал гвардейский рефлекс, пошутил позднее Бикреев. Нас вернулось только десять, а Часову хоть бы что, ни царапины.

Впрочем, это пустое. Единственное, что волнует меня сейчас, — положение на фронте. Колчак, Ставка и войска застряли в пути. Дорогу на восток перекрыли отступающие чехи, их поезда запрудили Транссиб; только эшелоны с золотом пропущены в Иркутск. Генштаб планирует остановить большевиков у Красноярска, но союзники мешают нам занять рубеж обороны. Как всякая армия на марше, мы являем собой лёгкую добычу, а если каким-то чудом прорвёмся, то в Красноярске начнётся мятеж и тыл превратится в линию фронта. Череда красных восстаний готовится во всей Сибири, Иркутск не исключение. Как только золотые эшелоны замаячат на горизонте, случится государственный переворот.

Но довольно о неприятном. Иркутск по-прежнему хорош — уютный, собранный, ладный. Гостиницы довольно пристойные, дюжина кинематографов и хороших ресторанов, коньяк и вино льются рекой. Театр не посещаю. Никто сейчас не ходит в театр, исключая бледных социалистов и простоватых чехов, млеющих в сиянии люстр. Офицеры и купцы предпочитают рестораны, в залах по ночам не протолкнуться. Какие только погоны не встретишь — французские, японские, английские, американские, итальянские. В пьяном угаре они кричат об идеях, ради которых не жаль умереть, да вот что-то не умерли. Жизнь равнодушна к идеям. Всюду беженцы с потерянными лицами, госпитали полны раненых. Улицы пропитаны запахом елея и струганых досок, устелены ветками сосны. Похороны обычно деловиты, молчаливы. Ненавижу эти смертные ходы, ненавижу смертельно, наверное, смерти боюсь.

Так завершается этот год. Время уносит в белом потоке всё живое, и очень скоро, за перекатом января, мы рухнем на красный лёд.

* * *

Мы прибыли на станцию в третьем часу ночи. Поутру я оставил поезд на попечение Дианы и отвёл команду в казармы героического, травленного немецкими газами Пятьдесят третьего Сибирского стрелкового полка. Потом наведался в госпиталь. По моим расчётам, визит к докторам должен был занять не больше часа, но после осмотра меня переодели в серый халат и отвели в палату. Не знаю, что меня подкосило — бессонница или умиротворение больницы, но, едва коснувшись подушки, я потерял сознание. Пришёл в себя на третьи сутки лёжа под капельницей. По счастью, моя рана почти затянулась, и ещё через пару дней я получил вольную.

Было морозное солнечное утро. У ворот госпиталя скучал закутанный в шубу извозчик в кушаке с медными нечищеными бляхами.

— А что, любезный, — спросил я, — гостиницы в городе остались?

— Каков гостинец, такова и гостиница, — ответил тот, моргая на свет и почёсываясь.

Я вынул из бумажника пару сотен. Извозчик вздохнул.

— Эх, барин! Тут министры беглые, с Омску-то. Всё занято: и «Метрополь», и «Националь», и «Централь», и даже «Севастополь». Вы лучше квартиру простую снимите, я адресок-то вякну.

Я поманил его к себе и взял за бороду.

— Вякать будешь в могиле. Говори, где номера приличные.

— Так бы и сказали, вашбродь! В «Гранд-отеле» жилец помер, комната пуста!

По прихваченной ночным морозцем грязи повозка донесла меня в самую престижную, хотя и не лучшую гостиницу Иркутска. Портье рассказал, что ночью в девятом номере застрелился моряк, однако впускать никого не велено ― номер оставили товарищу какого-то министра. Устроившись в кресле у стойки, где подавали кофе и коньяк, я дождался кандидата (серый котелок, каракуль на розовой шее, десять пудов холёного жира), отвёл его в сторону и по секрету сообщил, что покойный был болен туберкулёзом и сифилисом, оттого и покончил с собой, теперь лежит на столе окровавленный, в чём мать родила, и не могли бы вы, человек сильный и государственный, помочь доставить несчастного в морг? Чиновника тут же сдуло с его чемоданами. И вот я стою у окна, разглядывая улицу с пугливо-любопытными гимназистками и неторопливыми экипажами, пока шустрая прислуга очищает комнату от пустых бутылок, меняет постель и оттирает мозги на абажуре. Здравствуй, мирный уголок.

* * *

Первым делом я забросил удочку в железнодорожный омут.

Начальник станции «Иркутск» Эммануил Кудимов, грузный сорокапятилетний мужчина, женат на дочери своего покровителя, при нём он начинал службу. Его дочь, девушка гимназических лет, воспитывается дома — к ней приходит репетитор, манерный длинноволосый преподаватель из Казанского университета. Семья снимает апартаменты в доходном доме на Большой улице. В квартире также обитают четверо: старая английская гувернантка, злая костистая горничная, весельчак повар и личный шофёр; повадки шофёра выдают в нём бывшего военного или жандарма. На службе Кудимов находится под защитой чешских солдат.

У Кудимова есть любовница, милое создание лет семнадцати. Он купил ей дом на Набережной, обедает всегда у неё. Девушка редко выходит на улицу; по утрам ей приносит корзины со снедью плохо одетая женщина лет сорока, вероятно мать затворницы. Водитель обедает на Троицкой, в сотне шагов от амурного гнёздышка. Двое охранников курят у парапета против дома. Кудимова можно взять, когда он выйдет от любовницы.

В этом деле пригодятся помощники, профессиональные костоломы. Бикреев дал явочный адрес братьев Вано и Васо, под этими именами в Иркутске работают офицеры нашего отдела Реваз и Давид Миридзе. Они внедрились в отряд анархистов Нестора Бабуашвили — ссыльного фальшивомонетчика, перековавшегося в борца за свободу. Теперь он, как все красные партизаны, прячется в тайге, оставив в городе лишь несколько связных и наблюдателей, среди них ― Вано и Васо.

Сапожная мастерская братьев находится в обувном магазине на шумной Пестеревской улице. Я пришёл к открытию. В конце узкой полутёмной комнаты за перекидным прилавком сидел могучий, заросший бородой уроженец Колхиды и, посапывая, ловко прошивал подошву ботинка.

— Доброе утро, — сказал я, — можно ли заказать у вас туфли из английской кожи?

Бородач ответил, не отрываясь от работы:

— Английской нету, могу предложить американскую замшу.

— Цвет беж?

— Как раз такой остался.

Обмен паролями прошёл нормально, хоть я и понятия не имею, чем английская кожа лучше американской.

— Только замша у меня на складе, — бородач посмотрел на меня прищурившись. — Приходите вечером.

— Тогда сегодня в шесть. Куда прийти?

Приземистый пятистенок братьев просел под Крестовской горой. Жили они бобылями, но в доме ощущалось присутствие женщины: горшок с горячими щами в печке, рюшки на занавесках, запах духов.

Я обрисовал задачу на завтра. Васо — тот самый бородач — молчал и поводил бровями, а его молодой брат, по виду бандит, в перстнях и кумачовой рубахе навыпуск, сказал, что на завтра у них намечена важная встреча, а вот послезавтра — в самый раз. Предложенный ими план выглядел убедительно, хотя и не слишком изящно, Пыльцов подошёл бы к вопросу более изобретательно.

Через день, как условились, я взял извозчика и подъехал к дому на Подгорной. Уже издали было видно, что случилось что-то необычное: собрались зеваки, скучала конная милиция, высокий долговязый господин в картузе опрашивал соседей. В центре толпы стояли сани, на них — два трупа, едва задёрнутые грязным серым полотном. Вано и Васо.

— Ночью убили! Анюта, что с Васей жила, сегодня приходит, дверь отворяет, а там!

— Эх, молодые ребята. Ограбили, что ли?

— Там что грабить-то?

— А кожа для сапог? Знаете, сколько стоит?

— Так они же бандиты! Что-то не поделили, вот и укокошили свои же.

Всё, дела на сегодня отменяются. Я погнал извозчика в город и до вечера пил в ресторане «Скейт-паллас». Утром наступившего дня дворник, расчищавший от снега тротуар возле кинематографа в конце улицы Большой, где она упирается в речку Ушаковку, обнаружил тело Кудимова. Исчезли песцовая шапка, деньги и часы, но дорогой медальон с алмазами остался на шее. Любопытно, какой грабитель упустит столь жирную добычу?

Кудимов исчез у меня из-под носа, братья погибли. Значит, не я один собираю камни. Кто-то опережает меня. Нужно оглядеться — смешаться с толпой и на несколько дней поддаться всеобщей беззаботности.

Вернувшись в отель, я развернул бурную общественную деятельность. Из подвальных комнат выкинул опостылевший бильярд, повесил канделябры, втащил столы под сукном и совершенно серьёзно устроил игорный клуб. Собралась занятная компания: купцы, чиновники, юристы, сотрудники иностранных миссий. Самый любопытный гость — инженер Тюленьев, тот самый, что дежурил на станции в ночь, когда пропал вагон с бриллиантами. Он живёт за Ангарой, в Глазковском предместье. Одинокий, ни с кем не дружит. Отчаянный игрок. Каждый вечер, кроме четверга, непременно появляется в клубе. За карточным столом ведёт себя как обезумевший фаталист. Блефует неудачно до крайности, но играет широко, на деньги не скупится, и лишь потому его терпят все, кроме слащавого торговца обувью и надутого театрального импресарио, называющего себя голландским герцогом, хотя у него на лбу написано турецкое подданство. Эти двое постоянно задирают инженера. Они живут на третьем этаже «Гранд-отеля» в комнате с одной кроватью. Было бы неплохо избавить Тюленьева от их присутствия.

Ища случай установить контакт, я просидел в клубе битую неделю, старательно подыгрывая Тюленьеву, но тот никак не реагировал — вёл себя как сомнамбула, после полуночи уходил. Обстановку разряжало лишь одно обстоятельство: мне потрясающе везло в карты. Импресарио и коммерсант проиграли мне по десять тысяч долларов каждый. Импресарио повёл себя скверно, я высказал ему замечание, он фыркнул, ушёл.

Вскоре мы опять повздорили, это случилось в ресторане «Модерн». В разгар вечера, после парижского варьете из Москвы и итальянского трио из Киева, на эстраду взбежал нелепый обтянутый конферансье во фраке и полосатых брюках и возбуждённо выкрикнул, раскатывая «р»:

— Прекрасные дамы сердец и храбрые рыцари чести! У меня для вас невероятная новость! Проездом из Лондона в Нью-Йорк наш город посетила несравненная Мона Медовская! Встречайте!

Из-за бархатной кулисы вышла статная высокая женщина с вьющимися золотистыми, коротко стрижеными волосами, в шёлковом красном платье. На её плечах белела простая пуховая шаль. Публика охнула, принялась бешено аплодировать.

Мона. О ней в Иркутске говорят много и всегда восторженно. Если верить газетам, она родилась в Лондоне в семье врача, сбежавшего из родной Москвы то ли из-за растраты, то ли из-за своих политических убеждений. В четырнадцатом году девушка приехала в Россию, служила в госпитале сестрой милосердия. Как-то раз на концерте в пользу раненых её заметил антрепренёр. Теперь она здесь, как многие путешественники поневоле.

Свет притих, и в переполненном тишиной зале она запела «Ласточку белокрылую». О, как звучал этот нежный, как снегопад, романс, как жаль стало себя и всех в этом городе, на присыпанной пеплом земле. Закончив, она жестом отменила рукоплескания и вновь запела — и «Жаворонок», и «Колокольчик»… Когда утих её голос, я поднялся и пошёл к сцене. Там уже стоял импресарио и самодовольно поддерживал её, сходящую в зал. Ей не нравился помощник, напряжение сковало её плечи, в синих глазах — мольба. Она остановилась, протянула мне пальцы. Мы прошли за мой стол.

Она смотрела на меня как влюблённая хищница. Когда оркестр грянул танго, я взял её руку.

— Умоляю, один танец.

— Я не могу. Он мой покровитель и друг.

Я встал и увлёк Мону за собой.

Танец был восхитителен. Когда музыка смолкла, мы оба думали об одном. Захватив коньяк и шоколад, направились было на улицу, когда импресарио встал на пути и принялся читать мораль на ужасном английском, что-то вроде «каждый уважающий себя джентльмен не может отбирать женщину у другого уважающего себя джентльмена». Я ничего не понял и попросил дать дорогу. Он ответил в повышенном тоне и получил хук слева. Я забрал у него люгер и выразил надежду, что господин коммерсант его утешит. Мона ушла со мной.

В номере, устало оглядевшись, она скинула платье и села на пуф у трельяжа, снимая серьги. У неё была девичья талия и поразительной красоты бёдра.

— Пожалуйста, наполните ванну, — вполоборота произнесла она.

Затем, устроившись в облаках пены, положила мои пальцы себе на горло и сказала:

— Вы похожи на инквизитора, ваша вера идёт впереди вас. Но знаете ли вы, как в средние века распознавали ведьм? Женщину связывали по рукам и ногам и бросали в глубокую воду. Если она тонула, то все подозрения снимали, а если оставалась невредимой, сжигали на костре. Ведь только ведьма может уцелеть.

— Хотите проверить?

В ту ночь костры горели всюду, на каждом перекрёстке. Они не погасли и к трём часа утра, когда мы остановились, чтобы перевести дыхание. Мона зажгла лампу на столе. Глядя на меня, расстегнула мою кобуру и вынула кольт.

— Мне понравилась эта игра, — сказала она, взвешивая револьвер в ладошке. — Я выжила, но кто-то должен умереть, не так ли?

Курок отчетливо щёлкнул.

Взлетел подол портьеры, на освещённом пороге спальни выросли два силуэта — фальшивый голландец и коммерсант. Раздались выстрелы. Лампа взорвалась, захлопала подушка. Рука Моны дрогнула, ствол клюнул вниз. Я забрал кольт и ответил почти не целясь. Оба гостя повалились на пол.

Я подошёл к ним. Мертвы. На всякий случай дозарядил револьвер, однако продолжения не последовало. Отель, привыкший к пьяным выходкам, не шелохнулся.

Через полчаса в дверь постучали. У порога стояли ночной портье и извозчик, хмуро чесавший патлатую голову. Они утащили тела в подворотню, истребовав с меня доллар. Удивительно, как популярна сейчас эта валюта, о которой мы ничего не знали ещё год назад.

И всё же не удалось избежать последствий. Ближе к обеду за мной пришли два унылых солдата под началом простуженного подпоручика. В открытом автомобиле мы покатились по заснеженному чистому городу. Оставив по левую руку здание суда, а по правую — мелочной базар, машина свернула во двор штаба военного округа. Трудно не заметить этот пряничный дворец со щитом Давида на фронтоне. Ходит молва, что отсюда до Ангары прорыт подземный ход, полный останков невинных жертв; слух этот породили зверства революционной братии, а потом и расположившейся здесь контрразведки.

Внутри стоял казарменный угар: чёрный алжирский табак, дешёвый одеколон. Мы поднялись наверх, миновав курившие на лестнице папахи и полушубки, к синей двери с караульным. Подпоручик робко постучал. Дверь открыл стриженный бобриком адъютант, неприятного вида мужчина с сосредоточенным на себе взглядом, будто украдкой посматривал на свои аксельбанты. Скривив мучное лицо, он пригласил войти.

В просторном кабинете на шкуре белого медведя у обширного стола, над коим господствовал портрет Колчака, стоял небольшого роста генерал с аккуратной эспаньолкой на бледном скуластом лице и мальчишеским хохолком на макушке. Часов мало изменился, разве что заматерел. Руки заложены за спину, лёгкое тело нервно подпрыгивало — его превосходительство покачивался на каблуках. Одним движением бровей отпустив конвойных прочь, он смерил меня взглядом и усмехнулся недобро.

— Ишь, какая птица, — проворчал он тонким хрипловатым голосом, — всё тот же фазан. А я всё гадал, кто к нам пожаловал — неужто героический картёжник Безсонов? Да, натворили вы дел. — Часов открыл папку на столе, вынул продавленный пишущей машинкой листок и брезгливо бросил его. — Однако я по старой памяти хочу с вами поговорить. Спросить хочу: на что вы надеялись? Думали, я буду покрывать ваши бесчинства, поскольку полагаете, что когда-то, при царе Горохе, жизнь мою спасли? Так вот-с, я вам ничего не должен. Всё, этот вопрос закрыт. Теперь другой вопрос: зачем приехали в Иркутск?

— Направлен на лечение.

Часов задрал голову, ошалело уставился мне в глаза.

— Вы мне мозг взрываете, Безсонов! А как же война? Стоит передо мной ― Пажеский, мать его, корпус, мальтийский крест на кителе, да ещё звезда Давида на крыше дома! Не город, а масонская ложа! — Генерал отряхнул руки, пригладил усы. — А что это вы до сих пор капитаном ходите? Помнится, в Порт-Артуре вы были старше меня чином. Что, служить расхотелось? Или, чего доброго, разжалованы?

— Давно ушёл в отставку.

— Надеюсь, по ранению?

— Точно так. Кроме того, был занят иными важными делами.

Часов нахохлился.

— Что за дела такие?

— Археология.

— Вот как? — самурайские глаза Часова стали совершенно круглыми. — Капитан! Вам до чёрта лет! Могли б уже дивизию получить, армию! А вы — археология! — Часов махнул рукой. — Да ну вас к дьяволу, сразу видно — гвардия, пустоцветы. Вот из таких, как вы, возникли декабристы. А потом получите масонов — великие князья, Ленин, Керенский!

— Но как же, ваше превосходительство. Вы присягали масону Керенскому.

Часов обернулся. Никогда я не видел, чтобы так стремительно багровели недавно бледные скулы. Часов кинул руку к кобуре. Медлить было нельзя. Лучше не бить в лицо — синяк заметят, и моя жизнь не будет стоить и копейки. Я врезал апперкот в солнечное сплетение. Правой, от души.

Часов переломился, упал на диван. Пока он корчился, я прикинул его дальнейшие действия. Время для ответа упущено — это нокаут. Охрану позвать не посмеет — это позор. Ему остаётся одно: думать, как выйти из положения.

Часов пришёл в себя довольно быстро.

— Хорошо, — сказал он, поборов одышку, встал и разлаписто оправил мундир. — Значит, раненая рука не мешает вам.

— Более того — требует.

— Отлично. Как предпочитаете — сталь или свинец?

— Свинец.

— А что так? Фехтовать не умеете?

— Мы отличались от казачьей бурсы. Нас учили выбить крылья комару с тридцати шагов.

Часов подошёл к столу и утопил пальцем кнопку звонка. Вбежал адъютант. Не глядя на меня, Часов бросил:

— Этого — в подвал.

Адъютант впустил охрану. Солдаты скрутили мне руки и подтолкнули к выходу.

* * *

Ступени, ступени, два раза я чуть не упал. Подвал не был конечной точкой нашего пути, ниже находился ещё один ярус. За невысокой дверью открывался подземный ход. Стоял запах сырости.

Солдат зажёг лампаду. Она осветила крепкий стол с разбросанной колодой карт, менорой и россыпью патронов. Стояла пара мягких стульев.

Вошёл адъютант. Когда ботинки солдат затопали наверху, он протянул мою портупею. Я проверил кобуру. Кольт на месте, заряжен.

Деловито пыхтя, появился Часов, шуба распахнута, без шапки. Адъютант ретировался, бросив на прощание полный ярости взгляд.

— Что же, приступим, — сказал Часов, — секунданты ни к чему. Моё условие: по одной пуле на десяти шагах. Втёмную.

— Как будем отсчитывать время?

— Ну, не считать же вслух, как дети.

Я вынул сигарету, поднёс к лампе.

— Это «Житан». Тлеет ровно семь минут.

— Знаю, французы весь город завалили этой соломой. Надо поставить лампу посередине, на неё положить сигарету.

Не люблю дуэли без секундантов — чересчур интимно. Я щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь и сделал затяжку. Взяв лампу, отошёл на пять шагов. Погасил огонь, сверху положил сигарету. Отошёл еще на пять шагов в сырую глубину. Лампа едко, жирно дымила, будто я снова был в палатке на летних манёврах. Вся страна пропахла жжёным керосином.

Выстрелы раздались в один миг. Жаркая струя воздуха лизнула мой висок. Никак не могу привыкнуть к этому ощущению: всякий раз кажется, что мимо пролетел не кусок свинца, а разогретый июльским солнцем поезд.

Через минуту чиркнула спичка, вспыхнул свет. Генерал поднял лампу и водрузил на стол. Не без удовлетворения я отметил, что вихор на его макушке срезан начисто.

Часов потрогал волосы.

— Вот оно как, — сказал он мрачно. — Ладно, чего стоите? Угощайте своим табаком, а то воняет здесь просто невозможно.

Мы сели на стулья. Выдохнув дым, Часов спросил:

— Как вам город?

— Нескучный.

— Это из-за войны, раньше здесь было пристойно и тихо. Знаете, есть в Иркутске некий парадокс: этот город считается еврейской столицей Сибири, а хорошего парикмахера днём с огнём не сыщешь. Вы могли бы здесь устроиться.

— Тогда продолжим.

Часов с отвращением бросил окурок на пол. Стул под ним затрещал.

— Всё, представление кончено, — хрипло скомандовал он. — Вы убили пару фендриков — туда им и дорога. Вам тоже пора. Вон из Иркутска. — Генерал поднялся, оправил мундир и добавил: — В качестве платы за стрижку возьмите эту лампу. Пойдёте по коридору, дальше сами разберётесь. А замечу вас ещё — отрежу ваши примечательные бакенбарды. Вместе с головой. Честь имею.

Он резко повернулся и ушёл.

Итак, пока всё складывается удачно. Местная контрразведка считает меня дебоширом и пьяницей, в общем, человеком вполне благонадёжным, поскольку враги Отечества нынче не пьют, не играют, не волочатся за женщинами, зато являют целеустремленность и высокую мораль. Прикрытие готово, осталось только выбраться на свет.

Лампа освещала добротный подземный ход. Сейчас я понимаю, что прошёл от силы двести метров, но неизвестность умножает всё на два, особенно когда тьма внутри тебя сливается с внешней тьмой. Никаких трупов я не заметил, навстречу попались только стаи крыс и кучи старой мебели, но в начале пути мои сапоги то и дело наматывали тёмные мягкие тряпки, напитавшиеся влагой куски гимнастёрок и пиджаков, а в воздухе висел настой человеческого тлена — его не спутать ни с чем и никогда не выветрить.

Выход нашёлся внезапно: впереди блеснул вертикальный белый луч. Я нырнул в приоткрытую дверь, пробежал по винтовой лестнице, сбавил ход на площадке с низкими квадратными колоннами. Затем — два лестничных пролёта наверх, широкий атриум с пальмами и зеркалами, и, наконец, я шагнул на волю, испугав своим появлением закутанную в серый пух девицу.

Снаружи дом оказался похож на здание военного округа, такой же красивый особняк, один из тех, что перед войной считались шиком у банкиров. Через дорогу хлопало дверью здание суда.

На Ивановской площади возле часовни я остановился, соображая, куда идти. Вид у меня, наверное, был слегка ошалелый: старушка, топавшая с мелочного рынка, угостила меня пирожком. Всё же мир не без добрых людей. Даже Часов поступил красиво, чувствуется старая школа; нынешние скороспелые генералы просто пустили бы меня в расход, ибо так спокойнее и проще. Ладно, подыграю Часову. В «Гранд-отель» возвращаться нельзя. Сниму квартиру на тихой улочке, в Иркутске таких много. Разумеется, покерный клуб не оставлю, не для того я упокоил двух неприятелей инженера. Наверняка смогу рассчитывать на его дружбу, тем более что я теперь богат, могу проигрывать хоть каждый день. Впрочем, в деньгах он и сам не стеснён. Интересно, откуда дровишки? Едва ли жалованье путейца позволяет проигрывать по двести долларов за раз. В клуб не пойду — сегодня четверг, инженер по четвергам не играет, бес его знает, почему. Подожду до завтра.

День устал от холода, потемнел. Ноги сами понесли меня в баню, смыть подвальную вонь. На ночь сниму номер в отеле «Деко», там выступает Мона.

* * *

В то золотистое, распахнутое в лёгкий морозец утро вся Большая улица лучилась нежностью и счастьем. Кружился тонкий снегопад, в окнах консульства против гостиницы сочно пестрели цветы. Я был так очарован, так растворён в этой простой манифестации жизни, что даже не возмутился, когда две пары уверенных рук подхватили меня за локти и повели в крытый экипаж.

В нос ударил запах сырости и сапожного дёгтя. С двух сторон меня зажали кислые от пота шинели. Протиснулась упорная рука, вынула из кобуры мой револьвер и ткнула ствол в ребро. Рябой возница оглянулся, торопливо кивнул. Мы тронулись и быстро поехали.

Мысль о том, что я похищен среди бела дня на главной улице, посетила меня не сразу. Однако лица моих визави мне показались приметными. Ба, да это солдаты-новобранцы из бронепоезда. До меня дошёл слух, что трое из них убили прапорщика и сбежали, прихватив винтовки.

— Стало быть, признали, — прогнусавил солдат, сидевший слева. Назову его Конопатым — имя забыл.

— Считаете свои лица достойными памяти?

— А то. Мы теперича больше не твари, а бойцы товарища Бабашвили. Слыхал?

— Как же, доводилось.

— Доводилось ему, — сардонически ухмыльнулся другой, Лопоухий. — Ты лучше не доводи, вашбродь.

— Харэ баеровать, — сказал Конопатый. — Ты что по воздуху пёр?

— Вы хотите знать, какого рода груз я доставлял?

— Как марафет сюда тащил.

Вот оно что. Господа дезертиры полагают, что я доставлял наркотики в Иркутск. Идея показалась мне довольно свежей.

— Припомнил, по зенкам вижу, — сказал Конопатый. — Короче, давай точненько, сколь было и где.

— Знамо где, — вмешался Лопоухий. — На киче, в штабе. Там подземные ходы, всё марафетом забито. Ты порошочек сюда припёр, чисто для офицерского составу, а солдату как обычно, гуся на воротник. Слыхал я, как ты со счетоводом собачился. Он тебя блатовал, а ты, дескать, гордый! Белый порошочек для белого дела! А потом подельнички твои подкатили, буряты из Дикой дивизии, и всех-то приголубили. И затырил ты тот марафет прямо на киче, потому как там — самый верняк. Видели тебя, как ты туда подкатил с охраной.

— Что ж, ситуация немного прояснилась. Насколько я понимаю, мировая анархия в опасности — кончился кокаин.

Конопатый загигикал:

— Башковитый! Короче, мой наказ тебе такой. Сейчас на хазе отдохнём, а по утряни почапаешь на кичман и весь марафет заберёшь.

— Дело тут непростое — политика, — задумчиво прибавил Лопоухий. — Мы ж за этот марафет весь город на ножи поставим. Ты уж не подведи, вашбродь.

Повозка поднялась на Средне-Амурскую улицу, проехала ворота усадьбы напротив церкви и встала у крыльца деревянного двухэтажного дома. Мы выбрались из экипажа, вошли в холодные сени и стали подниматься к массивной двери второго этажа по лестнице, скупо освещённой сверху парой заиндевелых окон. Конопатый шёл впереди. Возница остался во дворе разобрать упряжь.

От смешного и глупого плена меня отделяла всего дюжина ступеней. В такие мгновения Бог милосердно растягивает минуты в часы, даря свободу действий, но в тот час мой бедный ум был отравлен ненавистью. Перед глазами покачивалась бандитская рука с кольтом New Service, верным спутником моим с девятьсот четвёртого года. В барабане остались пять патронов, один я потратил на Часова. И вдруг я перестал думать, и всё стало на свои места. Просто забрал револьвер из расслабленных пальцев шедшего впереди дезертира, взвёл курок и выстрелил в затылок. Его бросило вперед. Я обернулся и выстрелил в бурое лицо Лопоухого. Затем спустился вниз, подождал за дверью, когда появится третий. Пуля отправила его в сумрак сеней.

— Ой, мамы родные, убили! — запричитала женщина, прибежавшая на выстрелы.

По счастью, причитала она недолго: из квартиры выглянули согбенная старушка и дед, длинный и прямой, как артиллерийский банник. Дед внимательно исследовал тела и заключил:

— Как те мощи.

Женщина сразу успокоилась.

— Мадам, — сказал я, — позвольте узнать, не вы ли хозяйка этой усадьбы?

— Я, — закивала она, улыбаясь немного не к месту. — А эти сняли наверху.

— У меня есть просьба. Видите ли, я ищу ночлег, а квартира, насколько я понимаю, освободилась.

— Ах, мил человек! — хозяйка замахала пухлыми ладошками совсем по-кошачьи. — Да живи сколь надо, сделай милость! А то сроду замучили — то водку подавай, то денег! Мужика-то моего до полусмерти убили, обещали детей зарезать, если в милицию пойду! Мы дальше сами уберёмся, вы не беспокойтесь.

В общем, я остановился в меблированных комнатах на улице Средне-Амурской, против Крестовоздвиженской церкви, в квартире с колокольным гудом, словно дезинфицирующим душу. Дом стоит в глубине усадьбы, по соседству с крепкой резиденцией хозяев, лавкой и цирюльней. От Амурской улицы двор отделяют развалины маленького старого лютеранского кладбища и линяло-синяя триумфальная арка. В комнатах — чистые ситцевые шторы, простыни пахнут рыхлым иркутским снегом. И такая тишина, что теряешь ощущение реальности.

После заката я отправился в карточный клуб. У ворот меня встретил сын хозяев, мальчишка лет двенадцати в чёрной кадетской шинели. Фуражки на голове кадета не было — светлый ёжик волос принимал на себя крупные хлопья снега. Когда я приблизился, он вытянулся и отчеканил:

— Здравия желаю, ваше благородие господин капитан! Воспитанник Иркутского кадетского корпуса кадет Колядко!

Я отдал честь. Иркутских кадет эвакуировали в Хабаровск. Напрасно он остался.

— Почему в городе, господин кадет? — строго спросил я. — Почему не по форме?

Мальчишка покраснел.

— Виноват! Мамка не пустила, фуражку спрятала! Найти решительно невозможно!

— Кадет не знает слова «невозможно»!

— Так точно, ваше благородие!

С ним рядом стояла закутанная в платки девочка лет пяти, в перепачканном кулаке пряча конфету. Она вся сияла изнутри — васильковые глаза, светлые косы на две стороны.

— А вы кто, мадемуазель?

— Глашка это, сестра моя, — сказал кадет. — Стесняется что-то.

Девочка побежала в дом, радостно визжа и раскинув руки.

Как жаль, что молодёжь народилась такая прекрасная. Как можно вынести осознание того, что ты неспособен защитить этих девочек и мальчиков? Приходит стыд, желание спрятаться в тёплое, чистое, с солнцем за окном. Иркутск — то самое место.