Бесплатный фрагмент - Боги в многоэтажках

1

— Я очень сожалею, но мы не можем подключить Вам Бессмертие.

Слова доктора повисли в воздухе стерильного кабинета. Я уставился на его лицо — спокойное, безэмоциональное, будто он сообщил о незначительной технической неполадке, а не о смертном приговоре.

— Я умру? — услышал я собственный голос откуда-то издалека.

Доктор поправил очки на переносице. За его спиной на белой стене мигал монитор с моими биометрическими данными — все показатели в норме. Идеально здоровый организм, обречённый на разрушение.

— Доктор, пожалуйста, постарайтесь войти в наше положение… — голос матери дрожал так, будто она впервые за восемьсот с лишним лет почувствовала настоящий страх.

Её слова доносились эхом, размытым и нереальным. Известие о том, что я стану первым человеком за несколько тысяч лет, который обречён на смерть, прошлось разрядом тока по всему телу, добравшись до самого мозга. Пальцы рук онемели. Я вцепился в подлокотники кресла — единственное, что казалось реальным в этом кошмаре. В ушах стоял громкий звон, заглушающий всё остальное. Лишь откуда-то будто бы издалека, сквозь плотную вату, еле доносились слова доктора и моей родительницы.

— Женщина, послушайте…

— Аделаида. Аделаида Вонг, — поправила мать, и в её голосе прорезались стальные нотки. Даже в такой момент она не могла позволить себе потерять лицо.

— Аделаида, — доктор произнёс её имя с подчёркнутым терпением, будто объяснял простую истину особенно непонятливому ребёнку. — Вы не являетесь сотрудником отдела по воспроизводству населения, так?

— Да, но у нас уже несколько сотен лет никто не умирал по естественным причинам. Отдел по воспроизводству населения бездействует… — В её словах звучала отчаянная надежда, будто этот аргумент мог что-то изменить.

— Потому что его услуги на данный момент не требуются, — отрезал доктор. Он откинулся на спинку кресла, и кожа заскрипела. На его предплечье поблёскивал аппарат Бессмертия — компактное устройство размером с крупные наручные часы, врастающее прямо в кожу. Я невольно посмотрел на своё пустое предплечье. — Ваш сын рождён незаконно, а значит, его присутствие в мире не имеет никакой практической пользы для общества.

Доктор сделал паузу, давая словам осесть.

— В мире для идеального порядка определено чёткое количество населения — ровно шесть миллиардов человек, и ни головой больше. Ресурсы рассчитаны. Система совершенна. Каждый выполняет свою функцию. А ваш сын… — он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения, только констатация факта, — …является статистической погрешностью.

Статистическая погрешность. Вот что я такое.

— Так избавьтесь от меня, — услышал я свой голос. Он прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё сжималось в болезненный узел.

Мать и доктор одновременно обернулись. В тесном белоснежном кабинете с одним столом и компьютером словно потемнело, будто мои слова как-то могли повлиять на освещение.

— Что ты такое говоришь? — мама побледнела так, что я впервые заметил, как идеально гладка её кожа, не тронутая временем. — Ты же знаешь закон — нельзя отнимать жизнь, иначе у тебя отнимут Бессмертие.

— Твои слова не очень-то успокаивают, мама. — Я попытался усмехнуться, но получилась жалкая гримаса. — Ты же слышала доктора — я обречён.

Повисла тишина. Даже климат-контроль в кабинете, казалось, прекратил подачу воздуха.

— Я не нужен обществу. — Каждое слово давалось с трудом, будто я вытаскивал их из горла пинцетом. — Моя жизнь не имеет смысла.

— Уверена, мы найдём выход. — В голосе матери появилась та решительность, с которой она, наверное, отстаивала свои научные теории перед скептиками. Но сейчас это звучало как заклинание, которое она повторяла, чтобы убедить саму себя.

— Жен… Аделаида, сожалею, но получить Бессмертие для Вашего сына не… — начал было доктор, но мать оборвала его резким жестом руки.

— Найдём, — произнесла она жёстко, и доктор замолчал, хотя в его глазах промелькнуло раздражение.

Я поднялся со стула. Ноги не слушались, но держали. Механически, будто не своими руками, я взялся за дверную ручку.

— Пожалуй, я пойду.

Не оборачиваясь, я вышел из кабинета. Коридор больницы тянулся передо мной бесконечной белой трубой. Белые стены, белый пол, белый потолок. Свет от ламп отражался в глянцевых поверхностях, создавая ощущение, что я иду сквозь снег. Где-то далеко раздавались голоса, шаги, попискивание медицинского оборудования — звуки жизни, которая продолжалась, равнодушная к моей личной трагедии.

Я больше не мог выносить это. Стены давили на меня, потолок опускался всё ниже, воздух густел. Мне нужно было подышать. Нужно было выбраться из этого стерильного саркофага.

Каким-то образом я оказался на улице. Солнце било по глазам немилосердно ярко. Я попытался вдохнуть, но воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Грудь сдавило железным обручем. Вдыхать становилось всё сложнее, а звон в ушах — всё громче, пронзительнее, будто тысячи сирен завыли одновременно.

Я остановился, схватился за гладкую белую стену здания. Она была тёплой от солнца, но эта теплота казалась чужой, отталкивающей.

Никто из моих знакомых не умирал и не видел смерть. Люди уже и забыли, что это такое. Смерть стала мифом, сказкой, которой пугали в древних книгах. А теперь она вернулась. За мной. И видимо, моя судьба — напомнить всем, что она всё ещё существует.

Реальность начала отдаляться, расплываться по краям. Земля уходила из-под ног, будто я стоял на палубе корабля в шторм. Или это я уходил от земли? Взлетал? Падал?

Я что, уже покидаю этот мир?

Эта мысль была последней, прежде чем тьма поглотила меня целиком.

2

Какой яркий свет.

Я моргнул, пытаясь защититься от ослепительной белизны, заливающей всё вокруг. Веки будто налились свинцом — их было невыносимо тяжело поднимать. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Всё тело ныло тупой, навязчивой болью, будто меня переехал грузовик.

— Я в раю?

— Смотря что ты называешь «раем», — донёсся до меня мягкий женский голос с лёгкими нотками иронии. — Если рай — лучшее место на Земле, где о тебе заботятся и выполняют все желания, то спешу тебя разочаровать.

Я прищурился и наконец смог разглядеть источник голоса. Передо мной стояла девушка — симпатичная, со светлыми локонами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она что-то сосредоточенно записывала в электронной карточке пациента, время от времени поглядывая на монитор надо мной. На ней была форма медсестры — всё тот же безликий белый цвет, но на её фигуре даже этот стерильный наряд выглядел… иначе. На груди поблёскивал бейдж с именем «Адана».

Но больше всего меня поразили её глаза. Тёмно-синие, цвета вечернего неба перед самым закатом. Они смотрели на меня несколько секунд с каким-то странным выражением — не жалостью, нет, скорее… любопытством? Сочувствием?

— Хотя я очень постараюсь, чтобы тебе здесь было комфортно, — добавила она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.

Медсестра отошла от кровати, её шаги были почти неслышны на идеально чистом полу. Она открыла дверь палаты, выглянула в коридор:

— Заходите, очнулся.

В палату вошла мама. Её лицо было бледным, черты заострились, под глазами залегли тени — впервые за всю мою жизнь она выглядела… усталой. Неужели бессмертные тоже могут уставать?

— Ты потерял сознание, — произнесла она, и в её голосе звучало что-то, чего я не мог определить. Вина? Страх?

Я попытался приподняться, но тело не слушалось. Адана мягко, но настойчиво надавила мне на плечо, укладывая обратно.

— Хорошо, что рядом с больницей, а? — я попытался пошутить, но голос предательски дрожал.

— Перестань. — Мама подошла ближе, её пальцы сжались на спинке стула рядом с кроватью. — Что случилось?

— А ты сама как думаешь? — вырвалось у меня резче, чем я хотел.

Повисло неловкое молчание. Были слышны только звуки биометрических аппаратов, считывающих данные моего состояния в реальном времени — тихое, ритмичное тиканье, которое обычно не замечаешь, пока не воцарится полная тишина. Мама смотрела на меня, я смотрел в потолок. Адана тактично отвернулась, делая вид, что проверяет показания приборов.

— Я могу идти? — наконец нарушил я молчание.

— Не торопись. — Мама выдохнула, и я услышал, как она старается взять себя в руки. — Сейчас Адана возьмёт у тебя несколько анализов, и если всё будет в порядке, то мы с тобой вместе поедем домой. Тебе надо беречь себя.

— Зачем? — слово вылетело само, прежде чем я успел его остановить.

— Что значит «зачем»? — в голосе матери прозвучало непонимание, граничащее с отчаянием. — Ты не слышал, что сказал доктор?

Что-то внутри меня взорвалось. Вся накопившаяся за день боль, страх и бессилие вырвались наружу:

— Думаешь, если бы я не слышал, оказался бы здесь? — Я резко сел, игнорируя головокружение. — А ты сама слышала его слова? В моей жизни нет необходимости! Я — статистическая погрешность, мама! Ошибка в системе! Сбой! Меня просто… не должно существовать!

Голос сорвался на последних словах. Мама побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но…

— Так я могу не брать анализы? — неожиданно вклинилась в наш разговор Адана.

Мы оба обернулись к ней. В её тёмно-синих глазах светились искорки лукавства, а на губах играла лёгкая улыбка — настолько неуместная в этой напряжённой ситуации, что я на мгновение опешил.

— Что Вы такое говорите??? — выдохнула мама, и я увидел, как на её лице промелькнуло возмущение.

— Тише, мама, она шутит, — я не удержался и усмехнулся.

И правда — что-то в этой неожиданной реплике, в этих искрящихся глазах разрядило атмосферу. Напряжение спало, будто кто-то открыл клапан и выпустил накопившееся давление.

— А она забавная, эта сестричка, — пробормотал я, глядя, как Адана, не теряя невозмутимого выражения лица, готовит инструменты для забора анализов. — Юмор сейчас как никогда кстати.

Мама тихо фыркнула — звук, который я не слышал от неё уже много лет.

— Кажется, что сейчас это лучшее лекарство, — согласился я сам с собой, и Адана одарила меня быстрым, тёплым взглядом поверх медицинских приборов.

И в этом взгляде было что-то… обнадёживающее. Будто она говорила: «Всё будет хорошо. Я помогу тебе справиться.»

Может быть, я и правда попал в рай. Просто совсем не в тот, о котором думал.

3

Мне сделали все анализы и не нашли ничего особенного.

Врачи — целая вереница белых халатов с одинаково бесстрастными лицами — несколько раз допрашивали меня о том, что случилось. Один за другим они заходили в палату, проверяли показания приборов, хмурились, перепроверяли, снова хмурились. Каждый задавал одни и те же вопросы, будто надеялся услышать другой ответ.

Повторять снова и снова, что я — первый за многие тысячелетия человек, которому не поставили Бессмертие, было, мягко говоря, неприятно. Каждый раз эти слова царапали горло, как битое стекло. Несколько раз я даже был близок к тому, чтобы снова потерять сознание — в висках стучало, перед глазами плыли чёрные пятна, дыхание сбивалось. Но примерно раз на восьмой или десятый я начал просто произносить свой «диагноз» как вызубренный стих, механически, отстранённо, будто говорил не о себе.

«Мне двадцать шесть лет. Я рождён вне системы воспроизводства населения. Мне отказано в установке аппарата Бессмертия. Я смертен.»

Слова превратились в мантру, в заклинание, которое я повторял, чтобы не сойти с ума от их значения.

Ангелы в белых халатах только пожимали плечами — они не сталкивались с теми симптомами, которые я описал. Паническая атака. Потеря сознания от эмоционального потрясения. Страх смерти. Всё это было для них лишь теоретическими терминами из древних медицинских справочников, пылящихся в электронных архивах. Никто из них не видел этого вживую. Никто не знал, как это лечить.

На всякий случай записали меня на ежемесячное обследование. Доктор Клэренс — пожилой мужчина с проницательными серыми глазами, который, казалось, был единственным, кто действительно пытался мне помочь, — объяснил план:

— Будем наблюдать за динамикой. Если всё будет хорошо, со второго месяца будете приходить раз в месяц или если снова что-то случится. — Он помолчал, затем добавил тише, почти сочувственно: — Держитесь. Мы постараемся помочь вам прожить… как можно дольше.

Как можно дольше. Не «счастливо». Не «полноценно». Просто дольше.

***

Мы ехали с мамой в двухместном такси. Оно походило на прозрачную капсулу из какого-то прочного, идеально чистого материала. Сквозь него был виден весь город — бесконечные белые здания, геометрически правильные кварталы, идеальные дороги. Всё выглядело как архитектурный макет, а мы будто полезные микроорганизмы, движущиеся по чьему-то пищеводу в сторону дома.

В такси было очень тихо — никаких механических звуков изнутри, и шум снаружи тоже не проникал в салон. Здесь только два кресла, обтянутых мягким белым материалом, и голографический экран с разными датчиками и картой маршрута, парящий перед нами в воздухе. Капсула плавно огибала углы, поднималась и опускалась по воздушным коридорам — движение было настолько плавным, что казалось, будто мы не едем, а парим.

Я смотрел в окно, пытаясь не думать. Мимо проплывали другие капсулы — одноместные, двухместные, изредка четырёхместные для каких-то официальных делегаций. В каждой сидели люди с такими же бесстрастными лицами. Никто не смотрел по сторонам. Никто не удивлялся. Всё было привычно, обыденно, скучно.

Тишину прервала мама:

— Паническая атака.

— Что? — я не сразу понял, о чём она.

— Я читала об этом. — Мама не отрывала взгляда от голограммы с картой, но по тому, как напряглись её плечи, я понял, что говорить ей нелегко. — В далёкой древности у людей бывало такое состояние, как у тебя сегодня, и до второго тысячелетия нашей эры многие стеснялись об этом говорить. Считалось чем-то постыдным, признаком слабости.

Я повернулся к ней. В профиль она выглядела строго, почти отстранённо, но я заметил, как дрогнули её губы.

— То есть я — древний человек? — я попытался пошутить. — Представитель вымирающего вида? Музейный экспонат?

— И да, и нет. — Мама наконец посмотрела на меня, и в её глазах я увидел что-то, чего не видел раньше. Боль? Раскаяние? — Сегодня у тебя был очень тяжёлый день. Боюсь, ты ещё не раз столкнёшься с ситуациями, когда никто из ныне живущих не сможет тебя понять. Никто, кроме…

Она не закончила фразу, но я понял. Никто, кроме мёртвых.

— Замечательно… — пробормотал я, снова отворачиваясь к окну.

— И поэтому тебе необходимо узнать о том, как жили люди до Бессмертия, — продолжила она с той решительностью, которую я в ней знал. Мама-учёный, мама-исследователь брала верх над мамой-родительницей. — Как они справлялись со страхом. Как находили смысл в своей короткой жизни. Как любили, зная, что потеряют друг друга.

— И как же они жили? — спросил я устало. — Вот так, постоянно борясь с паническими атаками? В вечном страхе? Считая каждый день, каждый час?

— Сейчас об этом сложно сказать, так как о психологическом состоянии людей того времени осталось очень мало записей. — Мама задумалась, её взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы капсулы, за пределы города. — Большая часть была уничтожена или утеряна во время Великого Перехода. Люди так спешили забыть о смерти, что уничтожили почти всё, что напоминало о ней. Но я поищу в своих архивах и обязательно постараюсь тебе помочь.

— Повезло, что ты историк, — я попытался улыбнуться.

— И антрополог, — добавила она, и в её голосе промелькнула привычная гордость профессионала.

— Жаль, что не сотрудник отдела по воспроизводству населения, — вырвалось у меня.

Улыбка исчезла с её лица мгновенно, будто её стёрли. Она резко отвернулась, и я увидел, как дрогнули её плечи.

Шутка оказалась неудачной. Очень неудачной.

Весь оставшийся путь до дома мы ехали в полной тишине. Я смотрел в окно, мама — в голограмму. Капсула плавно скользила по воздушным коридорам, огибала здания, поднималась всё выше и выше. Город под нами выглядел как идеально выстроенная шахматная доска — белые здания, белые дороги, белые площади. Даже деревья в парках были какими-то слишком правильными, будто их подстригали по линейке.

И только на горизонте, там, где белизна города встречалась с синевой неба, было что-то настоящее. Что-то живое.

Капсула начала снижаться к нашему дому, и я подумал: а может быть, там, за горизонтом, есть место и для таких, как я?

4

Домой мы вернулись, не проронив ни звука, и молча стали ужинать.

Стол был накрыт как обычно — минималистично и функционально. Белая посуда на белой скатерти, два стакана с водой, тарелки с едой, которую доставил робот-курьер. Питательная, сбалансированная, абсолютно безвкусная. Еда как топливо, не более. Я механически отправлял ложку за ложкой в рот, не чувствуя ничего. Мама напротив жевала ещё медленнее, будто каждое движение челюстью требовало от неё невероятных усилий.

Она сидела в полной задумчивости, её взгляд был устремлён куда-то мимо меня, сквозь меня. Пальцы правой руки машинально поглаживали аппарат Бессмертия на предплечье — жест, который я замечал за ней с детства, когда она о чём-то сильно переживала.

Пока я разливал нам чай — единственное, что имело хоть какой-то вкус в этом доме, — она внезапно встала из-за стола и ушла в свой кабинет. Дверь за ней закрылась почти бесшумно, но в этой тишине звук показался мне громом. Я остался один, глядя на дымящиеся чашки и недоеденный ужин.

Через пару минут мама вернулась. В руках она сжимала что-то небольшое, похожее на металлическую карточку или визитку.

— Это тебе, сын, — её голос дрожал.

Она протянула мне карту. Это оказался физический ключ от квартиры, которые есть только у владельцев. В её глазах стояли слёзы — настоящие слёзы, которые вот-вот готовы были пролиться. Никогда раньше не видел её такой. За восемьсот с лишним лет своей жизни она, должно быть, забыла, как плакать. А теперь вспомнила. Из-за меня.

— Выселяешь меня? — я попытался пошутить, но шутка вышла кривой, горькой.

— Мы с твоим отцом решили, что тебе нужно будет собственное пространство, когда тебе поставят Бессмертие, — начала она, и голос её становился всё тише. — Поэтому сегодня Мейт переехал ко мне. Мы готовились к этому моменту, откладывали, планировали… Знаю, тебе всего лишь двадцать шесть лет и ты совсем ещё дитя…

— По вашим меркам, — перебил я, разглядывая ключ в своей ладони. Он был удивительно тяжёлым для такой маленькой вещи. — Тебе ведь уже восемьсот тридцать четыре.

— По нашим меркам, верно, — эхом откликнулась она. Пауза. Затем, совсем тихо: — Но ты взрослее многих тысячелетних, сын. Ты знаешь то, чего они забыли или никогда не знали.

Я поднял на неё взгляд. Слеза скатилась по её щеке — одна, медленная, будто она забыла, как это делается.

— Не волнуйся, вы с отцом меня всему обучили, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенность, которой не чувствовал. — Я справлюсь.

— Именно поэтому я и отпускаю тебя в свободное плавание. — Она сделала шаг вперёд и неожиданно обняла меня. Её руки были холодными, она пахла стерильностью лаборатории и чем-то ещё — старыми книгами, наверное. — Но помни, что мы всегда рядом. Всегда. Даже когда…

Она не закончила фразу. Не нужно было. Я понял: даже когда тебя не станет.

Я взял ключ. Карточка считала мой отпечаток и на ней засветился адрес: Сектор 7, Блок 15, Здание 3, Квартира 1604.

— Соседний дом, — прочитал я вслух.

— Да. — Мама отступила на шаг, быстро вытерла глаза. Учёный снова взял верх над матерью. — Мы хотели, чтобы ты был близко. На случай если… если понадобится помощь.

На случай если мне станет плохо. На случай панической атаки. На случай если я начну умирать.

— Поможешь собраться? — спросил я, сжимая ключ в кулаке так сильно, что витиеватая бородка впилась в ладонь.

— Конечно, — она попыталась улыбнуться. — У тебя не так много вещей. Мы справимся быстро.

***

Мы собирали мои вещи в тишине, нарушаемой только шорохом одежды и скрипом открывающихся ящиков. Комната, в которой я прожил все свои двадцать шесть лет, опустошалась на глазах. Книги — в коробку. Одежда — в другую. Немногочисленные личные вещи — в третью. Моя жизнь умещалась в пять белых коробок стандартного размера.

— Ты знаешь, — вдруг сказала мама, складывая мои футболки, — в древности люди проводили целые ритуалы, когда дети покидали родительский дом. Это называлось «взросление». Был страх, но была и радость. Начало новой жизни.

— Начало конца старой, — пробормотал я, запечатывая коробку.

— Или начало настоящей, — тихо возразила она.

Я посмотрел на неё. Она стояла, прижимая к груди мою детскую фотографию — единственную, которая у нас была. На ней мне было пять лет, я смеялся, пытаясь поймать мыльный пузырь. Тогда я ещё не знал, что я — ошибка системы.

— Можно я оставлю её себе? — спросила мама.

— Конечно, — ответил я. — Мне она всё равно не пригодится.

Она сжала фотографию сильнее, и я увидел, как снова дрогнули её губы. Но она не заплакала. Взяла себя в руки, как всегда.

Робот-грузчик, маленький кубический механизм на антигравитационной подушке, бесшумно въехал в комнату и начал загружать коробки. Одна, вторая, третья. Моя жизнь исчезала в его грузовом отсеке.

— Пойдём, — сказала мама. — Я помогу тебе всё разобрать и устроиться.

Мы вышли из квартиры. Я обернулся на пороге — посмотреть в последний раз на дом, где вырос. Белые стены, белый потолок, белый пол. Стерильно. Пусто. Будто меня здесь никогда и не было.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком

5

Небольшая однушка на шестнадцатом этаже стала моим новым миром. Мама ушла час назад, оставив меня наедине с пятью коробками и тишиной, которая звенела в ушах. Я стоял посреди пустой комнаты — белые стены, белый потолок, белый пол. Стерильность, как в той больнице. Как в морге, наверное, хотя я никогда не видел морга. Их уже несколько тысячелетий как нет.

Несмотря на то, что я переехал совсем недалеко, окон родительской квартиры из моего окна не видно. Наверное, так лучше. Начать с чистого листа. Хотя какой там чистый лист, когда на нём уже написан срок годности?

Я подошёл к окну. За ним открывался вид на город — бесконечные белые здания, уходящие к горизонту геометрически правильными рядами. Но выше, намного выше этой застывшей белизны, раскинулось небо. Огромное, живое, дышащее. И цвет у него был… странный. Знакомый. Тёмно-синий, почти индиго, как перед самым закатом.

Цвета глаз той медсестры.

Адана. Её звали Адана.

Странно, что я думаю о ней. С тех пор как мы выехали из больницы, прошло всего несколько часов, но её образ почему-то не покидал меня. Те насмешливые искорки в глазах, когда она спросила про анализы. Та мягкая улыбка, когда разрядила напряжённую атмосферу между мной и матерью. Будто она умела находить свет даже там, где его не должно было быть.

Сердце начало биться чаще.

Я замер, прислушиваясь к своему телу. Неужели это снова то, о чём говорила моя мать? «Паническая атака», кажется. Вот она, возвращается. Грудь сейчас сожмётся, дыхание перехватит, потемнеет в глазах…

Но нет.

Я прислушался к своим ощущениям внимательнее. Сердце билось быстро, да. Но не так, как тогда, у больницы. Тогда это было похоже на удары молота о наковальню — тяжёлые, болезненные, разрушающие. А сейчас… сейчас это было похоже на трепет крыльев. На что-то лёгкое. Волнующее.

Нет, это что-то другое. Ощущение такое… приятное.

Я отошёл от окна и опустился на диван — единственную мебель в квартире, которую родители оставили мне вместе с кроватью и рабочим столом. Минимализм. Функциональность. Ничего лишнего. Как и во всём этом мире.

Забавно, но раньше я никогда не был в квартире отца. У него же всегда был свободный доступ в наше с мамой жильё. Я даже не знал, что он живёт так близко.

***

Мама рассказывала, что у древних людей существовали такие профессии как «психологи», «психотерапевты» и тому подобное. Люди, которые помогали другим людям справляться с их внутренними демонами. Со страхами. С болью. С потерей смысла. Со времён победы над смертью люди перестали нуждаться в данных специалистах. Просто не стало спроса. Пациентов больше не было.

Исчез страх смерти — исчезли и другие проблемы, порождаемые этим страхом.

Совсем небольшое количество времени, по историческим меркам, понадобилось человечеству, чтобы понять удивительную вещь: любой их страх, любая их боль, большинство их проблем брали свой источник в одном-единственном осознании — своей предстоящей кончины. После получения Бессмертия люди поняли, что рано или поздно они справятся со всеми трудностями. Всему обучатся. Всего достигнут. Не получилось сегодня? Не страшно — впереди вечность. У них появилось бесконечное количество шансов. Для меня же несколько шансов — уже роскошь.

Интересно, нужен ли был психолог тем людям, которые пережили утрату? Тем, кто смотрел, как умирают их близкие? Как они справлялись с этой болью? И если нужен… то как справятся мои родители с тем, что я умру?

Этот вопрос запустил в моей голове цепную реакцию. Я вскочил с дивана и метнулся к рабочему столу, где уже стоял компьютер — тонкая голографическая панель, парящая в воздухе. Пальцы задрожали, когда я начал вводить запрос в поисковую систему.

«Средняя продолжительность жизни. Смертные. Люди без Бессмертия.»

Информация находилась с трудом. Система несколько раз переспрашивала, правильно ли я ввёл запрос. Конечно неправильно — какой нормальный человек будет искать такое? Это же архаизм. Анахронизм. Данные из музейных архивов.

Наконец, на экране появилась цифра.

80 лет.

Я уставился на эти два символа. Восемьдесят. То есть мне осталось примерно пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре оборота Земли вокруг Солнца. Девятнадцать тысяч семьсот десять дней, если не учитывать високосные годы.

Моей матери восемьсот тридцать четыре года. За то время, что она уже прожила, я умер бы пятнадцать раз.

Как же это ничтожно мало.

Вот она. Настоящая паническая атака.

Она накрыла меня, как цунами. Сначала отхлынула вся кровь от лица, потом хлынула обратно, обжигая изнутри. Комната поплыла. Стены начали сжиматься, потолок опускаться. Воздух стал твёрдым, его невозможно было вдохнуть. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и убежать — подальше от этого обречённого тела, от этой статистической погрешности.

Я едва успел добраться до дивана. Рухнул на него, свернувшись в позу эмбриона — так, наверное, я выглядел в утробе матери, до того как стал ошибкой. Колени к груди, руки обхватили голову. Из глаз хлынули неконтролируемые слёзы — горячие, солёные, бесконечные.

Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года.

Цифры пульсировали в голове в такт биению сердца.

Как было бы хорошо, если бы кто-то знал, как это вылечить. Если бы существовал тот самый психолог, который сказал бы правильные слова. Но их нет. Они не нужны миру бессмертных. А для одного-единственного смертного их не воскресят.

Не знаю, сколько я так пролежал. Может, минут двадцать. Может, час. Время потеряло значение. Когда слёзы наконец иссякли, а дыхание выровнялось до почти нормального ритма, я почувствовал странную пустоту внутри. Будто паническая атака выжгла всё — и страх, и боль, оставив только пепел.

Завтра пойду на обследование. Доктор Клэренс сказал, что мне нужно приходить ежемесячно. Нужно следить за «динамикой». За тем, как быстро я разрушаюсь.

Но сейчас… сейчас мне нужно было кое-что сделать.

Я поднялся с дивана. Ноги ещё дрожали, но держали. Посмотрел на свою новую квартиру. Мой новый дом. Моё последнее пристанище.

Белые стены смотрели на меня с безразличием вечности.

И тут меня осенило. Пока я паковал свои вещи, готовясь к переезду, я заметил то, чего раньше никогда не замечал — как же много белого цвета в нашем мире. Все привыкли к этой слепящей белизне. Этот цвет, не выражающий ничего и представляющий собой ничто, не раздражал глаз и не надоедал. Нейтральный. Спокойный. Вечный.

Но теперь он казался мне зловещим. Холодным. Мёртвым.

Белоснежным было всё — дома, одежда, автомобили, дороги, даже цветы в парках были какой-то бледной, выхолощенной версии самих себя. Даже коробки, в которые я паковал свои вещи, были белыми. Весь этот мир будто выбелили хлоркой, стерилизовали, очистили от любых пятен несовершенства.

Всё в этом мире смотрело на меня безэмоциональными слепыми зрачками.

Я достал телефон и сделал заказ. Робот-доставщик прибыл через пятнадцать минут — маленький кубический механизм на антигравитационной подушке. Он тихо пропищал, я забрал посылку. Открыл.

Краска. Чёрная, густая, в большой банке. И малярная кисть.

Я обмакнул кисть в вязкую чёрную жидкость. Она была тяжёлой, плотной, живой. Полная противоположность стерильной белизне стен.

Поднёс кисть к стене.

И провёл первую чёрную полосу по некогда идеально ровной белой поверхности.

Звука не было — только тихий шорох щетины по гладкой стене. Но визуально это было похоже на удар молнии. На разрыв в ткани реальности. Чёрная полоса прорезала белизну, как шрам.

Капли свежей краски побежали вниз неровными дорожками, оставляя за собой следы — несовершенные, живые, настоящие. Я смотрел на это контрастное всему миру тёмное пятно, и странное спокойствие разливалось по телу. Дрожь панической атаки уходила. Дыхание выравнивалось.

Я провёл ещё одну полосу. Потом ещё. И ещё.

Одна капля упала с кисти прямо на белоснежный пол моей спальни. Она растеклась маленькой чёрной кляксой на безупречной поверхности.

И я нашёл в ней ироничную схожесть с собой.

Я — чёрная капля в белом мире бессмертных. Пятно на их идеальной системе. Несовершенство, которого не должно существовать.

Но я существую.

И если уж я здесь, то хотя бы оставлю след.

6

— Паническая атака? — Доктор Клэренс поднял взгляд от голографического экрана с моими данными. На его лице читалось искреннее недоумение. — Это что ещё за ерунда?

Мы сидели в его кабинете — такой же белый, как и всё вокруг, но хотя бы с окном, через которое проникал дневной свет. На двери снаружи висела табличка «Доктор Клэренс, необолезни и аномалии». Видимо, я как раз попадал под категорию «аномалия».

— Врач, к которому я пришёл на приём, даже не слышал об этом явлении, — усмехнулся я горько. — Впрочем, как и все остальные в этом мире.

— Объясните, пожалуйста, — Клэренс придвинул кресло ближе, сложив руки на столе. Он был одним из немногих, кто действительно слушал. Не просто делал вид, а именно слушал. В его серых глазах читалось что-то похожее на профессиональное любопытство, смешанное с сочувствием.

Я вздохнул:

— Это не шутка и не моё изобретение. Это термин, применявшийся людьми двадцатых веков для данного состояния. Когда страх становится настолько сильным, что тело буквально отключается. Сердце бешено колотится, дышать невозможно, кажется, что умираешь. Что вот-вот — и всё, конец.

— Так это ж когда было, — пробормотал доктор, быстро что-то печатая на своей голографической клавиатуре. — Тысячелетия назад. Всё уж давно вылечили. От страха смерти лечились как… дайте вспомнить… ингибиторами обратного захвата серотонина? Или это было что-то другое…

— Вот только вы не учитываете один маленький нюанс, — я засучил рукав, демонстрируя пустое предплечье. — Перед вами типичный представитель древнего человека. Homo sapiens образца до изобретения Бессмертия. Я умираю так же, как и они. И я боюсь так же, как и они.

Доктор замолчал, глядя на моё предплечье. Потом медленно кивнул:

— Понимаю. — Он снова застучал по клавиатуре, на этот раз ещё быстрее. Пальцы мелькали по светящимся кнопкам с такой скоростью, что я едва успевал следить. — Так… паническая атака… расстройства тревожного спектра… лечение… фармакотерапия…

Я сидел молча, наблюдая, как он погружается в древние медицинские базы данных. Наверное, многие из этих файлов не открывались уже несколько столетий. Пыль веков, оцифрованная и забытая.

Спустя несколько минут — или это была целая вечность? — доктор Клэренс откинулся на спинку кресла и произнёс:

— Попробуем заказать для вас успокоительные. — Он потёр переносицу, устало. — Их сейчас довольно тяжело достать, так как на них нет спроса. Вообще никакого. Последний раз такие препараты заказывались… — он глянул в экран, — …около тридцати назад. После того случая с… ну, вы понимаете.

Я кивнул. Тот человек, который выбросился из окна, сломав свой аппарат Бессмертия.

— Будем надеяться, что к следующей дате вашего обследования их вам доставят, — продолжил Клэренс. — Производство нужно возобновить, это займёт время. Затем пропьёте курс, и будем наблюдать за вашим состоянием. Динамика, понимаете? Нам нужна динамика.

— Понимаю, — ответил я, хотя на самом деле не очень понимал. Какая может быть динамика у человека, который неизбежно движется к смерти?

— Если снова почувствуете приближение панической атаки, — добавил доктор, делая последние пометки в моей карте, — попробуйте дыхательные упражнения. Медленный вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. И ещё… — он замялся, — постарайтесь найти что-то, что вас отвлекает. Занятие. Хобби. Может быть… друга.

Друга. У меня нет друзей. Как может смертный дружить с бессмертными? Мы живём в разных временных масштабах. Для них год — это мгновение. Для меня — почти два процента оставшейся жизни.

— Спасибо, доктор, — я встал со стула. — До встречи через неделю.

— Держитесь, — сказал он мне вслед, и в его голосе я услышал что-то настоящее. Не профессиональное участие, а именно человеческое сочувствие.

Может быть, даже бессмертные способны на сострадание.

***

Я вышел из кабинета в длинный белый коридор больницы. Мои шаги гулко отдавались от стен и потолка. Люминесцентные лампы гудели монотонно, создавая ощущение нереальности происходящего.

Немного в расстроенных чувствах — так, наверное, можно было описать моё состояние. Да, здорово, что дело сдвинулось с места. Что мне, возможно, хоть немного облегчат мою участь. Что есть хоть какой-то план действий, пусть и призрачный.

Но почему-то на душе было тоскливо.

Я шёл по коридору, машинально поглядывая по сторонам. Медсёстры в белых халатах скользили мимо, словно призраки. Пациентов почти не было — зачем им больница, если их тела сами себя чинят? Может, кто-то сломал руку или ногу, и ему нужна была помощь, чтобы кости срослись правильно. Мелочи. Временные неудобства на фоне вечности.

Я добрался до регистратуры. Остановился, оглядываясь. Где-то здесь, в один из прошлых визитов, я видел…

Но её не было.

Аданы не было ни у стойки, ни в коридоре, ни в соседних помещениях, в которые я мог заглянуть. Я медленно побрёл к выходу, и странное разочарование свинцом осело в груди.

Я был раздосадован тем, что не встретил ту девушку с синими глазами.

Почему это было так важно? Мы же виделись всего один раз. Она просто делала свою работу — брала анализы, шутила, чтобы разрядить обстановку. Ничего особенного. Обычная медсестра, каких тысячи.

Но почему тогда её образ не выходил у меня из головы? Почему, глядя на небо из окна своей новой квартиры, я думал о цвете её глаз? Почему так хотелось услышать её голос ещё раз, увидеть эту лёгкую, чуть насмешливую улыбку?

Может быть, доктор Клэренс прав. Может быть, мне нужен друг.

Или что-то большее.

Одноместная капсула такси бесшумно подлетела к выходу из больницы. Я сел в неё, растворившись в мягком белом кресле, и отдал голосом команду:

— Домой. Через Сектор Пять.

Сектор Пять — это где находится большая городская библиотека. Мама говорила, что соберёт для меня материалы о древних людях. Может, они уже готовы. Может, в тех архивах я найду ответы на вопросы, которые даже не знал, как сформулировать.

Капсула плавно поднялась в воздух и понеслась по воздушным коридорам города. Я смотрел в окно на белые здания внизу, на белые дороги, на белые капсулы других пассажиров.

А в голове всплывало изображение чёрных полос на стене моей квартиры.

И тёмно-синие глаза, цвета предзакатного неба.

Одноместная капсула бесшумно подлетела прямо к выходу. Я сел в нее и снова посмотрел на безукоризненно ровные белые стены больницы. Психологическое здоровье. Когда-то это было тоже частью медицины. Теперь это атавизм. Я отдал голосом команду такси, чтобы совсем немного изменить маршрут. Необходимо обратиться к архивам матери и больше узнать о том, чем занимались психологи.

7

Капсула опустилась у знакомого здания. Сектор 7, Блок 15, Здание 2 — дом, где я вырос. Где провёл все свои двадцать шесть лет. Который ещё вчера называл домом.

А теперь это просто адрес.

Я подошёл к двери квартиры, которую ещё совсем недавно считал своим домом, и приложил палец к сканеру замка. Тихий писк, голубая вспышка света, щелчок — и дверь открылась. Моя биометрия всё ещё была в системе. Всё ещё разрешён доступ.

Интересно, когда я умру, мой отпечаток всё ещё будет в системе? Или она его удалит автоматически, как только сердце остановится? Сотрёт последнее свидетельство того, что я существовал?

Я вошёл внутрь. Всё было таким же, как вчера, но казалось чужим. Будто я вернулся в музей своего детства. Белые стены помнили, как я учился ходить, говорить, читать. Этот пол хранил отпечатки тысяч моих шагов. Но всё это было в прошлом. Я больше не принадлежал этому месту.

Голоса доносились из кабинета. Я направился туда.

Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь и увидел родителей. Они сидели за массивным столом, заваленным голографическими экранами и несколькими настоящими бумажными книгами — редкость в наши дни. Мама что-то быстро печатала, отец склонился над древним фолиантом.

Сколько себя помню, на их предплечьях всегда были аппараты Бессмертия. Эти устройства были настолько привычной частью их тел, что я воспринимал их как естественное продолжение руки — как локоть или запястье. Но я никогда не задумывался о том, что у меня его может не быть. Это было немыслимо. Как если бы я родился без сердца или лёгких.

Но я родился без Бессмертия.

И это оказалось фатальным.

— О, привет, — услышав мой голос, отец выпрямился и взглянул на меня. — И ты здесь.

Мейт. Моему отцу почти девятьсот лет, но выглядит он максимум на тридцать пять. Высокий, с правильными чертами лица, тёмными волосами и проницательными карими глазами. Всегда спокойный. Всегда рассудительный. Учёный до мозга костей.

— Привет, сын, — он встал из-за стола и приблизился ко мне. — Аделаида рассказала мне о том, что случилось. Как прошло обследование?

Мама тоже подняла голову. Её глаза были красноватыми. Она, видимо, плакала недавно, но старалась не показывать.

— Заставил доктора вспомнить давно забытые знания о психологии, — я попытался улыбнуться, но получилось кисло. — Он заказал мне успокоительные. Необходимо возобновить производство специально для меня. Представляешь?

— Это хорошо, — кивнул отец. — Значит, есть способ облегчить твоё состояние.

— А вы чем занимаетесь? — я кивнул на завал документов и книг на столе.

— Пытаемся найти полезную для тебя информацию о древних людях, — ответила мама тихо. — О том, как они жили. Как справлялись. Как находили смысл в… в ограниченном времени.

— То есть смертных, — я произнёс слово, которого они избегали. — Так и говорите — смертных.

Повисла неловкая пауза.

— Как насчёт помочь мне найти способ подключить Бессмертие? — вырвалось у меня. — Вместо того чтобы рыться в древних архивах, может, стоит искать лазейки в системе? Исключения? Способы обойти запрет?

Родители многозначительно переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Сожаление? Вина? Или принятие неизбежного?

Отец подошёл ближе ко мне. Положил свои руки на мои плечи — тяжёлые, тёплые, реальные. Посмотрел мне в глаза:

— Я думаю, нам лучше сосредоточиться на том, как помочь тебе достойно прожить эту жизнь в случае, если способ получить для тебя Бессмертие мы не найдём.

Слова упали между нами, как каменная плита.

В случае если не найдём.

Не «когда найдём». Не «мы обязательно найдём». А «если не найдём».

Он уже смирился. Он уже принял, что я умру.

Мать закрыла руками рот. Из её горла вырвался сдавленный всхлип. Она вскочила из-за стола и пулей вылетела из комнаты, даже не глядя на меня. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком.

Но, несмотря на закрытую дверь, несмотря на толстые стены этой квартиры, я всё ещё слышал её рыдания. Глухие, надрывные, полные боли, которую она копила восемь столетий, ни разу не испытав ничего подобного.

— Отец, — я высвободился из его рук, отступил на шаг. — Скажи мне честно. Как так получилось, что я появился на свет? Ты ведь тоже учёный-антрополог, как и мама. Вы должны были понимать последствия.

Мейт вздохнул. Вернулся к столу, оперся о него руками.

— Всё верно. Каждый в нашем мире является профессионалом в своём деле. Каждый человек выполняет свою функцию на благо общества, как и мы с твоей мамой. Мы изучаем прошлое человечества, чтобы помнить, откуда мы пришли. Чтобы не повторять ошибок.

Он помолчал, подбирая слова.

— Тысячелетиями назад, когда человечество было смертно, люди самостоятельно принимали решение о том, чтобы завести ребёнка. Это было естественно. Инстинктивно. Также мы выяснили в ходе исследований, что сам процесс зачатия доставлял им удовольствие. Физическое, эмоциональное. Это было частью человеческой природы.

Я молча слушал, и с каждым словом что-то внутри меня холодело.

— За наши прожитые годы нам стало всё привычно, — продолжал отец, не глядя на меня. — Мало чем нас можно удивить, а тем более порадовать. Когда живёшь вечно, всё повторяется. Всё становится скучным. Предсказуемым. И мы с твоей мамой… мы хотели попробовать что-то новое. Испытать то, чего не испытывали. В итоге, мы изучили тонну материалов о том, как происходило воспроизводство населения раньше. Изучили все аспекты — физиологические, психологические, социальные. А потом… приступили к делу на практике.

— Получается, — голос мой прозвучал странно ровно, — вы хотели получить удовольствие от чего-то нового? От эксперимента?

— Именно, — кивнул отец. — Это также было необходимо ради научного интереса. Понимаешь, никто в современном мире не проходил через естественную беременность и роды. Это был уникальный шанс изучить процесс изнутри.

— Вы получили удовольствие? — спросил я, и каждое слово обжигало горло.

Отец наконец посмотрел на меня:

— И да, и нет. Сам процесс зачатия был… интересным. Необычным. Но вынашивание ребёнка и роды оказались долгим и мучительным процессом для твоей мамы. Намного более сложным, чем мы предполагали. Её тело боролось с беременностью — Бессмертие пыталось отторгнуть плод, воспринимая его как аномалию. Девять месяцев она страдала. А роды… — он покачал головой. — Я думал, она не выживет. Но мы узнали много нового. И, в конце концов, подарили тебе жизнь.

— Спасибо, — я усмехнулся горько. — Вы подарили мне смерть.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые.

В этот момент в кабинет вернулась мама. Глаза её были красные и опухшие, лицо мокрое от слёз. Но она пыталась взять себя в руки. Держаться. Быть сильной.

Но я был вне себя от ярости и досады.

Я только что узнал правду. Что я — не плод любви. Не желанный ребёнок. Просто результат их научного интереса. Эксперимент. Попытка развеять скуку бессмертия чужой ценой.

Моей ценой.

Я исподлобья кинул взгляд на маму и спросил, вкладывая в слова весь яд, на который был способен:

— Хороший был эксперимент?

Ответа дожидаться не стал. Да и незачем — это ничего не изменит. Я не могу перестать существовать. Не могу отменить свое рождение. Не могу вернуть им их научное любопытство обратно и сказать: «Знаете что, не надо было.»

Я поторопился покинуть этот дом. Не мой дом. Их дом. Дом, где меня создали, как лабораторную работу.

Я уже почти дошёл до двери, когда почувствовал, что кто-то схватил меня за руку. Обернулся — мама. Её лицо было искажено болью.

— Погоди, — прошептала она. — Возьми это.

Она протянула мне книгу. Настоящую, бумажную. Потрёпанную временем.

— Бумажная? — я взял её, ощущая шершавость обложки. — Довольно старомодно, хотя я не удивлён.

Слова на обложке гласили: «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти».

— Что-то старое? — спросил я тише.

— Что-то смертное, — ответила мама.

— Что-то хрупкое, — добавил я, проводя пальцами по пожелтевшим страницам.

Мы посмотрели друг на друга. И, несмотря на всю мою злость, несмотря на обиду и боль, я увидел в её глазах что-то настоящее. Не научный интерес. Не любопытство исследователя.

Страх. Самый настоящий, животный страх потери.

Может быть, я был для них экспериментом в начале. Но не сейчас. Не больше.

Мы с мамой грустно улыбнулись друг другу — кривые, болезненные улыбки людей, которые знают, что время их вместе ограничено.

И я ушёл к себе, сжимая книгу о смерти, как спасательный круг.

8

Неделя пролетела в размытом тумане. Дни сливались в одно бесконечное ожидание, ночи — в борьбу с кошмарами, в которых я задыхался, тонул, падал в бездну. Книга, которую дала мама, лежала на столе нетронутой. Я не мог заставить себя открыть её. Ещё не был готов смотреть в солнце.

И вот я снова в кабинете доктора Клэренса. Белые стены. Запах антисептика. Тихое гудение медицинского оборудования.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор, проверяя показания датчиков, которые он только что снял с моего тела.

— Как будто бы умираю, — ответил я, и это прозвучало как шутка, но на самом деле не было ей.

Доктор Клэренс поднял взгляд, оценивая, серьёзно ли я говорю или просто пытаюсь разрядить обстановку. Решил, что второе. Снова уткнулся в голографический экран с моими биометрическими данными.

— Физические показатели в порядке, — произнёс он после паузы. — Немного учащён пульс, но это не критично. Возможно, волнуетесь. — Он отложил планшет и посмотрел на меня с чем-то похожим на удовлетворение. — И у меня хорошие новости. Пришли ваши успокоительные.

— Здорово, — я выдохнул с облегчением, которого не ожидал почувствовать. — Спасибо.

Доктор открыл ящик своего стола и достал несколько маленьких коробочек. Они выглядели древними — не современными гладкими контейнерами, а настоящими картонными упаковками с выцветшими надписями. Он протянул мне небольшую бумажку с написанными от руки — от руки! — инструкциями, и эти коробочки.

Я вгляделся в надписи на них. «Валериана». «Пустырник». И ещё какая-то, где большая часть текста стёрлась временем — можно было разобрать только «…акс».

— Принимать строго следуя вот этому рецепту, — доктор постучал пальцем по бумажке. — Не больше и не меньше. Эти препараты не производились столетиями, мы не знаем, какие могут быть побочные эффекты при длительном применении.

— Впечатляюще, — пробормотал я, разглядывая древние коробочки. В руках у меня была история. Лекарства, которыми лечили страх люди, жившие тысячелетия назад. Люди, которые все давно мертвы.

Скоро я присоединюсь к ним.

— Пусть коробочки Вас не смущают, — сказал Клэренс, определив эмоцию на моём лице как сомнение. — Да, они старые, но лекарства в них новые, можете не сомневаться. Также на фармацевтическом заводе просили уточнить, могут ли они следующие поставки этих лекарств для вас делать в баночках, как остальные современные лекарства? Боятся, что коробочек из раритетных запасов у них не хватит.

— Да, конечно. Я и не просил, чтобы лекарства и внешне выглядели «как в старину».

— Прекрасно, прекрасно! А теперь давайте отправим их на ваш адрес, — заулыбался доктор, уже стуча по клавиатуре. — Я заказал сразу ящик. Жизнь — штука долгая, и неизвестно, сколько вам их ещё принимать.

Жизнь — штука долгая.

Интересно, он сказал это намеренно или просто автоматически? Для него, бессмертного, жизнь действительно долгая. Бесконечная. А для меня… для меня она ужасающе коротка.

В кабинет въехал робот-курьер — такой же кубический механизм, какой привозил мне краску. Доктор аккуратно сложил в его отсек мои лекарства. Судя по количеству коробочек — их было штук пятнадцать-двадцать — он чересчур оптимистично настроен по поводу продолжительности моей жизни.

Или, может быть, реалистично? Может, пятьдесят четыре года — это действительно много времени, чтобы перепить гору успокоительных?

Наконец, Клэренс захлопнул крышку отсека. Робот довольно запиликал и покатился из кабинета, бесшумно скользя по белому полу.

— Не пейте всё сразу, — предупредил доктор, и в его голосе прозвучала настоящая забота. — Внимательно прочитайте инструкцию. Говорю вам как специалист с многолетним опытом, — добавил он с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить атмосферу. — Если почувствуете себя нехорошо, приходите на приём, не дожидаясь даты следующего обследования. В любое время. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо, доктор. Правда.

Я встал, поблагодарил его ещё раз — потому что он действительно пытался помочь, действительно искал решения в древних архивах, действительно был на моей стороне — и вышел из кабинета.

И столкнулся с ней.

Точнее, не столкнулся физически, а просто увидел. Она стояла у стойки регистратуры, облокотившись на неё одной рукой, и о чём-то увлечённо беседовала с коллегой — другой медсестрой в такой же белой форме, на которой я смог разглядеть бейджик с именем «Мария». Мне показалось, что девушки внешне похожи только своей рабочей униформой. Мария — невысокого роста, с бледной кожей, строгими, почти аристократическими чертами лица, серыми глазами и волосами цвета воронова крыла, зализанными в аккуратный пучок. Адана была повыше, почти моего роста, загорелая, румяная, с мягкими чертами лица и непослушными вьющимися волосами. Они смеялись. Адана запрокинула голову, её светлые локоны рассыпались по плечам, и в этом смехе было столько жизни, столько лёгкости, что мне на мгновение перехватило дыхание.

Я снова почувствовал это. То, что чувствовал неделю назад, стоя у окна своей квартиры. Сердце забилось сильнее — но не от страха. От чего-то другого. Чего-то приятного, волнующего, пугающего и манящего одновременно.

Как же она привлекательна.

Интересно, как долго она такая? Сколько лет ей на самом деле? Сто? Двести? Пятьсот? А сколько ещё она будет такой же — молодой, красивой, полной жизни?

И как быстро я состарюсь и стану мерзким старикашкой? Лет через тридцать? Через сорок? У меня начнут выпадать волосы, кожа покроется морщинами, спина согнётся. А она останется такой же. Вечно молодой. Вечно прекрасной.

И она будет смотреть на меня с жалостью. Или с отвращением.

Нет. Нет. Точно не нужно уходить сейчас, не нужно думать о будущем. Я должен хотя бы попробовать. Прожить этот момент. Здесь. Сейчас.

Я набрался смелости — глубокий вдох, выдох, ещё один вдох — и подошёл к ней:

— Отлыниваем? — выпалил я.

НИЧЕГО ГЛУПЕЕ ПРИДУМАТЬ НЕ МОГ, ПРИДУРОК?! — заорал внутренний голос.

Но Адана обернулась, и на её лице расцвела улыбка — та самая, с лёгкой насмешливостью и теплотой одновременно.

— А ты поживи с моё, — рассмеялась она. — Несколько веков одной и той же работы, знаешь ли, дают право на пятиминутку болтовни.

Фух.

Вторая медсестра — та, с которой Адана разговаривала — перевела взгляд на меня. Сначала на лицо, потом… ниже. На моё предплечье. На пустое, голое предплечье без аппарата Бессмертия.

В её глазах появилась тревога. Даже что-то большее — страх? Она быстро перевела взгляд на Адану, будто спрашивая: «Ты знаешь, с кем разговариваешь?»

— Всё верно, — сказал я спокойно, хотя внутри сжалось что-то болезненное. — Я смертный.

Медсестра замешкалась. Открыла рот, закрыла. Проворчала что-то вроде «у меня много работы», схватила планшет со стойки и практически убежала по коридору в сторону палат. Её белая форма мелькнула за углом и исчезла.

Мы остались вдвоём. Адана смотрела на меня своими тёмно-синими глазами, словно сканируя, считывая, пытаясь понять.

— Как твоё самочувствие? — спросила она. В её голосе не было страха или отвращения. Только искреннее любопытство и забота.

— Прохожу обследования каждую неделю, — пожал я плечами. — Физически здоров — ну, насколько может быть здоров человек с заданным сроком годности. А вот ментально… похоже, что не очень.

— И что же делать? — она склонила голову набок, и несколько непослушных локонов упали ей на лицо.

— Доктор Клэренс выписал успокоительные, — я кивнул в сторону кабинета. — Уже отправил робота с ними ко мне домой. Сейчас я ещё изучаю психологию древних людей, чтобы понять, как помочь себе. Мои родители антропологи, они помогли найти мне кучу информации об этом. Статьи, исследования, книги… — Я осёкся, осознав абсурдность ситуации, и издал грустный смешок. — Но я боюсь, что мне жизни не хватит изучить всё то, что они мне предоставили.

Я тут же почувствовал себя глупо. Мне бы хотелось, чтобы она восхищалась мной — умным, сильным, интересным. А вместо этого я жалуюсь, ною, прошу сочувствия. Пока что всё получается с точностью да наоборот.

Но Адана не отвела взгляд. Не сбежала, как её коллега. Вместо этого она сказала:

— Ты можешь отправить мне хотя бы часть того, что нужно изучить. Я бы хотела помочь тебе и вычленить из тонны информации самое нужное.

Я застыл. Не ожидал. Совсем не ожидал.

Она выглядит как небесное создание — и характер у неё ангельский.

— Спасибо тебе большое, — выдохнул я. — Я… я не ожидал получить подобное предложение. Особенно от тебя.

— Почему особенно от меня? — в её глазах снова блеснули искорки лукавства.

— Ну, ты же… — я замялся. — У тебя своя жизнь. Свои дела. Зачем тебе тратить время на… на меня?

— Может, мне интересно, — пожала она плечами. — Может, я тоже хочу узнать, как жили люди, когда жизнь была ценностью, а не данностью.

Я хотел ответить, но вспомнил:

— Дело в том, что большинство этой информации находится в бумажных книгах. Родители собирали коллекцию всю свою жизнь. Оцифровано далеко не всё.

— В бумажных?! — глаза Аданы расширились. — Ничего себе! Никогда не видела таких книг! Только в музее, за стеклом.

Она задумалась. Я мог буквально видеть, как она перебирает варианты в голове — отражения мыслей скользили по её лицу.

— У меня даже есть книжный шкаф, — сказал я. — Родители передали мне часть своей коллекции. Если хочешь, можешь прийти посмотреть. Взять что-нибудь почитать.

Адана посмотрела на меня. Потом на часы на стене.

— Сможешь заехать за мной после работы? — спросила она, и в её голосе была решимость. — Мне ещё три часа. Подождёшь?

Три часа. Сто восемьдесят минут. Десять тысяч восемьсот секунд.

Я бы ждал и вечность.

9

Три часа я провёл в маленьком кафе напротив больницы, потягивая остывший кофе и пытаясь читать книгу матери. «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти.» Но слова скользили мимо сознания, не задерживаясь. Мысли были заняты другим.

Она согласилась. Она хочет помочь. Она будет у меня дома.

Мой первый гость.

Когда из больницы наконец вышла Адана — уже в обычной одежде, без белого халата, волосы распущены по плечам — я вскочил так резко, что чуть не опрокинул чашку.

— Готов? — улыбнулась она.

— Готов, — ответил я, и сердце снова забилось быстрее.

Двухместная капсула бесшумно опустилась к нам, отзываясь на мою команду. Мы сели внутрь — она у окна, я рядом. Настолько близко, что я мог уловить её запах. Что-то свежее, как утренний воздух. Как жизнь сама.

— Сектор 7, Блок 15, Здание 3, Квартира 1604, — продиктовал я адрес, и капсула плавно поднялась в воздух.

Мы плыли по воздушным коридорам города в сторону моего дома. Заходящее солнце окрашивало белые здания в золотистые и розоватые оттенки — один из немногих моментов, когда этот город казался живым. Мимо проносились другие капсулы, какие-то воздушные транспортные платформы, рекламные голограммы, зависшие между небоскрёбами.

Мой первый гость, подумал я, глядя на Адану. И, кажется, мой первый друг.

Я улыбнулся этой мысли. Она заметила мою улыбку и посмотрела на меня с любопытством. Будто дождавшись этого момента, спросила:

— А какую функцию выполняешь ты?

— Для общества? — я немного растерялся. Вопрос был логичным, но болезненным.

— Ну да, — кивнула она. — Каждый в нашем мире выполняет свою функцию. Я медсестра. Кто-то инженер. Кто-то фермер. Кто-то художник. А ты?

— Никакую, — ответил я тихо.

— То есть? — она нахмурилась, не понимая.

— Родители обучили меня базовым знаниям, — я посмотрел в окно, на проплывающий мимо город. — Математике, языкам, истории, физике, химии, биологии, программированию, быту и так далее. Я знаю понемногу обо всём. Но функция… твоя функция в обществе испокон веков определяется правительством с получением Бессмертия. Аппарат устанавливается, и одновременно тебе присваивается роль. Твоё место в системе. Твоя цель на вечность.

— Точно… — протянула Адана, и в её голосе прозвучало понимание. — Прости, я не подумала.

— Ничего, — я пожал плечами. — Возможно, если бы я жил в те времена, когда Бессмертия ещё не существовало, я бы стал психологом. — Я повернулся к ней, и энтузиазм вернулся в мой голос. — Оказалось, что это довольно интересно! Понимаешь, люди — это не просто биологические машины. У них внутри целые вселенные. Страхи, желания, воспоминания, травмы. И психолог помогал разобраться в этом хаосе. Найти смысл. Найти путь к исцелению.

— Как врач, только для души? — уточнила Адана.

— Именно! — я оживился. — Ты знала, что люди раньше работали, чтобы заработать на еду, одежду, жильё? Не все даже могли позволить себе свою крышу над головой!

— И жили с другими людьми?? — её глаза расширились от удивления. — С незнакомцами?

— Были даже те, кто жил на улице, — кивнул я. — Вообще без дома. Без крыши. И, чтобы иметь хотя бы что-то, многие всю жизнь проводили за нелюбимой работой. Ненавидели каждый день, каждый час, но не могли остановиться — иначе умерли бы от голода. Отсюда возникали недовольство жизнью и психические проблемы. Депрессия, тревога, выгорание…

— Ужас какой, — прошептала Адана, и я увидел искреннее сострадание в её глазах. Сострадание к людям, которые умерли тысячелетия назад.

— Именно, — согласился я. — Существовали такие понятия как «бедность» и «роскошь». В бедности жили те, кто не мог позволить себе ничего — еле выживали. В роскоши — те, кто мог позволить себе всё. Казалось бы, богатые должны были быть счастливее, верно? Но нет. Кажется, последние были даже более несчастливы, потому что, судя по статистике, обращались к психологу намного чаще тех, кто был «бедным». Деньги не приносили счастья. Только иллюзию контроля.

— В нашем мире, где все работают только для того, чтобы получать растворы для Бессмертия, это сложно представить, — Адана задумчиво смотрела в окно. — Каждый живёт отдельно и так, как нравится именно ему. Нет ни бедности, ни богатства. Все равны. Все функциональны.

— Все бессмертны, — добавил я с горечью.

Я кинул взгляд на её предплечье. Аппарат Бессмертия поблёскивал в лучах заходящего солнца — компактное устройство размером с крупные наручные часы, врастающее прямо в кожу. Металл и плоть, слившиеся воедино. Граница между технологией и биологией, стёртая до неразличимости.

— Мне ведь, скорее всего, его не установят никогда, — сказал я тихо. — Расскажешь о нём побольше? Как он работает? Что чувствуешь, когда он… когда он делает тебя бессмертной?

Адана посмотрела на меня, и на её лице промелькнуло что-то странное. Удивление? Сочувствие?

— А разве родители тебе не рассказывали? — улыбнулась она, и в улыбке читалась лёгкая насмешка.

Опять подкалывает меня.

Я смутился и уставился на свои ноги.

— Ну, технические детали объясняли, — пробормотал я. — Но не то, как это… как это ощущается. Быть бессмертным.

Адана помолчала, разглядывая аппарат на своей руке. Провела по нему пальцами — медленно, задумчиво.

— Ну хорошо, — вздохнула она. — Слушай.

10

Голос Аданы стал тише, более задумчивым, когда она начала рассказывать:

— Бессмертие — это устройство, которое вживляется в организм человека по достижении им зрелости. Обычно это происходит в возрасте двадцати пяти лет, когда тело полностью сформировано и перестало расти. Церемония установки — это… — она замялась, подбирая слова, — это одновременно и праздник, и ритуал. Самый важный день в жизни человека. День, когда жизнь становится бесконечной.

Я слушал, затаив дыхание. Капсула плавно скользила между зданиями, но я не видел города. Видел только её лицо, освещённое закатным светом.

— Процедура болезненная, — продолжала Адана, непроизвольно потирая своё предплечье. — Аппарат не просто крепится к коже. Он закрепляется на самой кости — врастает в лучевую кость, становится её частью. А почти невидимые трубочки-иголочки впиваются прямо в кожу, мышцы и сосуды. Они проникают в кровеносную систему, интегрируются с ней. Становятся частью тебя.

Я невольно посмотрел на своё пустое предплечье. Попытался представить, каково это — чувствовать, как металл прорастает сквозь плоть.

— Снять его невозможно, — сказала Адана. — Технически невозможно. Если попытаться — можно остаться без руки. Или умереть от кровопотери и шока раньше, чем успеешь оторвать аппарат. Он буквально становится частью твоего тела. Ты чувствуешь его постоянно — не как что-то чужеродное, а как… как дополнительный орган. Как третье лёгкое.

Она замолчала, глядя на своё Бессмертие. Провела пальцами по гладкой поверхности устройства.

— В сам аппарат вставляются капсулы с раствором, — продолжила она. — Вот видишь это отверстие? — она показала мне маленькую щель на боку устройства. — Сюда вставляется капсула. Она размером примерно с мой мизинец. Внутри — препарат, который и даёт ту самую заветную вечную жизнь.

— А что в этом препарате? — спросил я, наклонившись ближе, чтобы лучше рассмотреть. Конечно, я знал технические детали, но Адана рассказывала так увлеченно и с таким сосредоточенным и милым выражением лица, что мне не хотелось ее останавливать.

— Основной компонент добывается из медузы Turritopsis dohrnii, — ответила Адана, и в её голосе появились нотки преподавателя, читающего лекцию. — «Бессмертная медуза», так её называли. Она может обращать процесс старения вспять, возвращаясь из взрослого состояния обратно в полип. Бесконечный цикл. Учёные тысячелетия назад изучили этот механизм, расшифровали его, научились воспроизводить. А потом адаптировали для человека.

— Гениально, — прошептал я.

— Когда препарат заканчивается — обычно это происходит раз в три месяца — устройство само отправляет запрос на заказ новой порции, — Адана постучала пальцем по аппарату. — Внутри есть датчики, которые отслеживают уровень раствора. Как только он опускается ниже критического уровня — запрос уходит автоматически. Ты даже не замечаешь.

— И препарат просто приходит?

— Доставку тут же осуществляет робот прямо в твой персональный ящик у квартиры, — кивнула она. — Ящик можешь открыть только ты, используя свои биометрические данные. Отпечаток пальца, сканирование радужки глаза. Всё индивидуально. Никто не может украсть твоё Бессмертие.

— Звучит надёжно.

— Система совершенна, — согласилась Адана. — За тысячелетия её отлаживали, улучшали. Сбоев не бывает. Почти не бывает, — поправилась она.

Я заметил это «почти», но промолчал.

— Препарат не доставляется только в случае нарушения тобой одного из законов, — голос Аданы стал серьёзнее. — Их всего два. Но они абсолютны.

Она подняла один палец:

— Первое. Ты перестал выполнять свою общественную функцию. Если система фиксирует, что ты не работаешь, не приносишь пользу обществу — доставка препарата прекращается. Ты начинаешь стареть. Медленно умирать. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — В этом случае доставка препарата возвращается тогда, когда ты снова встаёшь на тот путь, который для тебя определило правление. Вернёшься к работе — вернётся Бессмертие.

— Контроль через страх смерти, — пробормотал я.

— Не страх. Мотивация, — возразила Адана. — Мир устроен так, что ему нужны узкопрофильные специалисты, которые будут асами в своём деле, нежели люди, которые разбираются во всём и понемногу. Совершенство достигается через фокус. Через миллионы часов практики в одном направлении. — Она посмотрела на меня. — Конечно, ты можешь изучать что-то дополнительное для себя в свободное время, как хобби. Но не вместо работы. Работа — это святое.

Она подняла второй палец:

— И второе. Самое важное. Ты отнял жизнь другого. Убийство. Если ты убил кого-то — твоё Бессмертие отнимается навсегда. Без права восстановления. Тебе дают умереть. Медленно. Мучительно. Как пример для других.

— Жизнь за жизнь, — прошептал я.

— Именно, — кивнула Адана. — Препарат даёт нам бесконечную регенерацию, но не неуязвимость. Мы можем получить травму. Сломать кость. Порезаться. Получить ожог. Тело исцелится — быстрее, чем у смертного, но не мгновенно. И мы можем умереть, если повреждения слишком серьёзные. Если кто-то, скажем, разрушит твой мозг или сердце быстрее, чем они успеют восстановиться. — Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное. — Поэтому и существует отдел по воспроизводству населения. Чтобы восполнять потери. Чтобы поддерживать баланс. Ровно восемь миллиардов. Ни больше, ни меньше.

Капсула начала снижаться — мы приближались к моему дому.

— Спасибо, — сказал я тихо. — За то, что рассказала.

— Не за что, — Адана улыбнулась, но в улыбке была грусть. — Жаль, что тебе это не поможет.

11

— Мне кажется, я бы не хотел вечность заниматься одной и той же работой, — сказал я задумчиво.

— Значит, дела твои не так уж и плохи, а? — Адана игриво толкнула меня локтем, и её смех зазвенел в тесном пространстве капсулы, наполняя его теплом.

Какое ребячество. Но мне нравилось. Я улыбнулся ей в ответ, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отступает.

Мы наконец доехали до моего дома. Капсула мягко опустилась у входа, и мы вышли в вечерний воздух — всё ещё тёплый от дневного солнца. Поднялись на шестнадцатый этаж в бесшумном лифте, который скользил вверх с идеальной плавностью. По дороге Адана рассматривала всё вокруг — белые стены, белый потолок, белый пол. Её взгляд задержался на паре жильцов, проходивших мимо. Они посмотрели на моё предплечье и поспешили отвести взгляд.

Я уже привык.

Мы подошли к квартире. Я приложил руку к своему курьерскому ящику — он тихо пропищал и открылся, показывая содержимое. Коробки с успокоительными, которые отправил доктор Клэренс. Я осторожно достал их, закрыл ящик и повернулся к двери.

— Извини за беспорядок, — пробормотал я, отпирая замок. — Я не ожидал гостей.

— Не переживай, — отозвалась Адана с улыбкой. — Я видела и похуже.

Я распахнул дверь и пропустил её вперёд. Адана переступила порог и замерла, оглядываясь. Её взгляд скользнул по комнате, задержался на чёрных полосах краски на стенах, на коробках, которые я так и не успел полностью распаковать, на минималистичной мебели.

— Интересно, — протянула она, и в её голосе не было осуждения. Только любопытство.

— Я… я не мог больше видеть белый цвет, — попытался объяснить я. — Он казался мне… мёртвым.

— Понимаю, — кивнула Адана. А потом её взгляд наткнулся на стеллаж у дальней стены, и глаза засветились. — Это они?

Книги. Настоящие бумажные книги, выстроившиеся ровными рядами на полках. Родители передали мне около сотни томов из своей коллекции — самые важные, по их мнению, для понимания смертного человека.

Адана быстро пересекла комнату, будто притянутая магнитом. Остановилась перед стеллажом в нерешительности, протянула руку, но не коснулась книг. Посмотрела на меня через плечо:

— Можно?

— Конечно, — улыбнулся я.

Она осторожно, почти благоговейно провела пальцами по корешкам книг. Потом выбрала одну — с ярким названием, которое сразу бросалось в глаза среди других.

— «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», — прочитала она вслух. Повернулась ко мне с широко раскрытыми от удивления глазами. — Неужели тут говорится о том, что мы прибыли с других планет?!

Я не удержался и рассмеялся — впервые за последние дни рассмеялся по-настоящему.

— Ммм, я не уверен, ещё не читал, — признался я. — Сможешь прочитать и рассказать мне, о чём там?

Она кивнула с энтузиазмом, прижимая книгу к груди, как драгоценность. А я прошёл к рабочему столу, где уже разложил коробки с лекарствами, и сел, раскрывая бумажку с инструкциями доктора Клэренса.

«Валериана — по 2 таблетки перед сном или при необходимости… Пустырник — по 1 таблетке 3 раза в день… Принимать при повышенной тревожности…»

Я посмотрел на Адану. Она устроилась на моём диване, поджав под себя ноги, и уже погрузилась в чтение. Светлые локоны падали ей на лицо, и она время от времени убирала их за ухо, но они упрямо выбивались снова. На её лице читалось сосредоточенное внимание, брови слегка нахмурены, губы чуть приоткрыты.

Я поймал себя на том, что забыл про инструкции. Просто смотрел на неё.

В квартире было душно. Я давно не проветривал — зачем, если живу один? Адана, видимо, тоже это почувствовала. Она расстегнула пару верхних пуговиц своей белой кофточки, обнажая ключицы. Провела рукой по шее, убирая волосы. Капелька пота медленно стекла по бледной коже, прочертив блестящую дорожку, и исчезла где-то в декольте.

Моё сердце начало бешено колотиться.

Весь мой организм будто бы пришёл в тонус. Кровь прилила к лицу. Дыхание участилось. В груди разливалось странное, незнакомое тепло — не жар панической атаки, нет. Что-то другое. Что-то пугающее и манящее одновременно.

Это меня очень сильно напугало.

Паническая атака? Нет, не похоже. Но сердце бьётся так быстро, так сильно. Что если это что-то с сердцем? Что если я сейчас умру, прямо здесь, при ней?

Я судорожно схватил коробки с успокоительными, не дочитывая инструкций. Открыл первую — валериана. Вытряхнул несколько таблеток в ладонь. Потом пустырник. Ещё несколько. И ту, с полустёртым названием. Тоже горсть.

«Принимать при необходимости», — прочитал я. Ну вот сейчас как раз необходимость.

Я запрокинул голову, отправил все таблетки в рот и быстро запил водой из стакана, стоявшего на столе. Горькие, с землистым привкусом, они с трудом проскользнули по горлу.

Всё. Сейчас станет легче.

Но почти сразу же меня начало клонить в сон. Веки налились свинцом. Голова поплыла. Стол передо мной начал расплываться, терять очертания.

— Эй, ты в порядке? — донёсся откуда-то издалека голос Аданы.

Я попытался ответить, но язык не слушался.

А потом темнота поглотила меня.

12

— Очнулся?

Голос Аданы пробился сквозь тёмную пелену, тянущую меня обратно в забытьё. Я с трудом приоткрыл глаза. Ощущение дежавю захлестнуло меня. Снова я просыпаюсь и вижу перед собой ангела. Снова потолок над головой, снова её лицо, склонённое надо мной, снова тёмно-синие глаза, полные беспокойства.

Только на этот раз она не улыбалась. Наоборот — хмурилась, даже сердилась, судя по тому, как её брови сдвинулись к переносице.

Я лежал на диване. Не помню, как сюда попал. Последнее, что я помнил — горечь таблеток во рту, стакан воды, а потом… пустота.

Адана сердито снимала с меня датчики какого-то прибора, который я не сразу узнал. Портативный медицинский монитор — такие используют в больницах для отслеживания жизненных показателей пациентов. Тонкие провода тянулись от моей груди, запястья, виска.

— Ты зачем это сделал? — спросила она, и в её голосе звучало не только раздражение, но и что-то другое. Страх?

— У меня началась паническая атака, — соврал я, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу. Голова была тяжёлой, ватной.

Ощущения, которые я испытал перед потерей сознания, были иными, чем во время панических атак. Но явно что-то связанное с моими ментальными отклонениями. Или это была реакция на… на неё?

Я замер, пытаясь вспомнить те секунды перед провалом в темноту.

Страх. Да, был страх. Привычный, знакомый — страх смерти, страх остановки сердца.

Но там было ещё что-то. Что-то новое. Волнение. Тепло в груди. Желание…

Желание смотреть на неё. Быть рядом. Слышать её смех. Видеть, как она убирает волосы за ухо.

Я не просто боялся умереть. Впервые в жизни я понял, что хочу ЖИТЬ. Не просто существовать, не просто избегать смерти — а жить. Чувствовать. Быть с кем-то.

Это осознание ударило меня сильнее любой панической атаки.

Нужно в этом разобраться. Но не сейчас. Не при ней.

— Откуда у тебя это? — я кивнул в сторону аппарата, который она сейчас аккуратно сворачивала.

— Удивляешься, что у медсестры всегда с собой набор первой помощи? — в её голосе прозвучала насмешка, но губы всё ещё были сжаты в тонкую линию.

— Ты не вызывала «скорую»? — спросил я, вдруг осознав, что это могло бы стать большой проблемой. Ещё одна госпитализация. Ещё один инцидент в моём медицинском деле. Доказательство того, что я не справляюсь.

— Зачем? — Адана пожала плечами, укладывая прибор в специальный компактный кейс. — Я подключила тебя к датчикам и следила за показателями. Если бы что-то пошло не так — если бы остановилось дыхание или сердце, — он бы сам автоматически вызвал врачей на дом для твоей госпитализации. Но всё было в пределах нормы. Ты просто… спал. Очень глубоко.

— Понятно, — выдохнул я с облегчением.

Адана защёлкнула кейс и отложила его в сторону. Затем повернулась ко мне, скрестив руки на груди. Смотрела выжидающе. Требовательно.

Я закрыл лицо руками и простонал сквозь пальцы:

— Прости, мне очень стыдно. Ты мой первый гость, а я тут валяюсь без чувств. Какой же я идиот.

Повисла пауза. Потом я услышал тихий смех. Выглянул из-за ладоней — Адана улыбалась. Не зло, не насмешливо. Тепло.

— Ничего страшного, — сказала она мягко. — У меня было время почитать это.

Она подняла книгу, которую взяла с полки — «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» — и помахала ею перед своим лицом.

Я приподнялся на локтях, всё ещё чувствуя себя немного одурманенным.

— Расскажешь, о чём там?

Девушка несколько раз задумчиво пролистала страницы, разглядывая текст, сморщив нос от концентрации. Потом попыталась сформулировать мысль:

— Ну… — она замялась. — Мне не совсем понятны многие вещи, о которых пишет автор. Он говорит о каких-то фундаментальных различиях между мужчинами и женщинами. Не физических, а… психологических, что ли? — Она снова заглянула в книгу, будто ища подтверждение. — Непонятно, в чём была сложность мужчинам и женщинам находить общий язык и с чем это было связано. Они будто бы не могли общаться открыто. Постоянно недопонимали друг друга. Обижались. Ссорились. Мучились.

— Звучит утомительно, — заметил я.

— Очень, — согласилась Адана. — Но автор пишет, что они продолжали пытаться. Продолжали быть вместе. Возможно, это связано со страхом одиночества или… с другой эмоцией, которую в книге постоянно упоминают. — Она посмотрела на меня, и в её глазах читался вопрос. — «Любовь». Слышал такое слово?

Я нахмурился, перебирая в памяти всё, что читал за последние недели.

— Кажется, встречал в нескольких текстах. Но не вдавался в подробности. Что это такое?

— Я не уверена, — призналась Адана. — В книге нет точного определения. Это как… чувство, которое связывает двух людей. Заставляет их хотеть быть вместе. Делает их счастливыми, но одновременно уязвимыми. — Она помолчала. — Ещё здесь используется слово «семья». Ты знаешь, что это?

— Мои родители? — предположил я. — Мама, отец и я — это семья?

— Может быть, — неуверенно кивнула Адана. — Но в книге говорится о семье как о мужчине и женщине, которые выбирают друг друга. Добровольно. Потому что… любят.

— Между моими родителями есть «любовь»? — спросил я, и сам вопрос показался мне странным.

Я попытался вспомнить, видел ли я когда-нибудь что-то особенное в их отношениях. Нежность? Привязанность? Они всегда были… рядом. Работали вместе. Обсуждали исследования. Но любовь?

— Никогда не слышал такого слова от них, — сказал я медленно. — Между ними точно есть научный интерес. Общие цели. Взаимное уважение, наверное. Но любовь… — я покачал головой. — Не знаю.

Адана смотрела на меня, потом на книгу в своих руках, потом снова на меня.

— А мы можем спросить у них? — предложила она, и в её голосе прозвучал искренний интерес. — У твоих родителей. Они ведь историки. Антропологи. Наверняка они знают больше об этой… любви.

13

— Вы хотите знать, что такое любовь?

Мама смотрела на нас с порога своего кабинета, прищурившись. Мы с Аданой одновременно кивнули, как школьники, пришедшие к учителю с трудным вопросом.

Хотя за окном было уже темно, мама ещё не спала. Работала, как обычно — стол был завален книгами и голограммами с текстами. Мы наведались к ней задать интересующие нас вопросы. Не знаю, почему, но это казалось важным. Важнее, чем всё остальное.

Мама отложила планшет и жестом пригласила нас войти. Мы расположились на низком диване у стены, я и Адана, сидя близко друг к другу. Мама опустилась в своё рабочее кресло, развернув его к нам.

— Что ж, — произнесла она, и на её губах появилась лёгкая улыбка, — я польщена вашим интересом к истории человечества. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Любовь… это было, пожалуй, самое важное явление в жизни смертных людей. В давние времена люди посвящали этому чувству книги, картины, музыку. Пели о нём песни. Воевали за него. Отдавались ему полностью, делали целью своей жизни.

— И у людей возникали психологические проблемы, связанные с тем, что они не могли добиться любви? — догадался я. Логично — если что-то настолько важно, то его отсутствие должно было причинять боль.

— Вполне вероятно, — кивнула мама. — Люди безумно жаждали любви. Страдали от её отсутствия. Некоторые даже… умирали. Физически умирали, когда теряли любимого человека. «Разбитое сердце» — так это называлось. Сердце переставало биться от горя.

Я почувствовал, как Адана напряглась рядом со мной.

— И как же она проявляется? — спросил я тише. — Эта любовь. Как узнать, что это она?

Мама откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях. Во взгляде её появилось что-то отстранённое, будто она смотрела сквозь нас, в далёкое прошлое.

— Точного определения так и не нашлось, — сказала она медленно. — Такое ощущение, что чувство это было настолько велико, что его невозможно было описать словами. Поэты пытались. Философы. Учёные. Но каждый описывал что-то своё. — Она задумалась. — Некоторые описывали физические ощущения — «бабочки в животе», учащённое сердцебиение, невозможность думать ни о чём, кроме объекта любви. Некоторые причисляли ему такие критерии, как забота, доверие, уважение, страсть, желание быть рядом постоянно. Многие хотели найти человека, к которому они бы испытывали любовь, и чтобы этот человек отвечал им взаимностью. Это называлось «взаимной любовью», и считалось величайшим счастьем. Если эти люди находили друг друга, они создавали ячейку общества, называемую «семьёй».

— Но для чего? — не понимала Адана. — Какая практическая цель?

— В те времена существовал институт брака, — объяснила мама. — Думаю, изначально так было проще управлять обществом. Создавать стабильные социальные единицы. Сейчас каждый человек обособленно живёт в своей квартире, тогда — люди, образующие семьи, жили вместе. В одном доме. Делили всё — пространство, ресурсы, время. Рожали детей и воспитывали их вместе.

— И таким образом предотвращали вымирание, — кивнул я, понимая логику.

— Именно, — подтвердила мама. — Сейчас у нас есть отдел воспроизводства населения, который выращивает людей искусственно. Процесс полностью контролируемый. Отобранные сперматозоиды с оптимальным генетическим материалом соединяются с яйцеклетками с идеальным ДНК. Всё просчитано. Всё совершенно. — Она помолчала. — В древние времена же всё решалось природными инстинктами. Люди тянулись к тем, чей ДНК существенно отличался от их собственного. Не задумываясь об этом сознательно. Человека физически, на уровне биологии, притягивал тот, чей запах его привлекал больше всего. Феромоны, называлось. Если твой партнёр пахнет совсем не так, как ты, то тебе бессознательно будет нравиться его запах. А значит, у вас разный генетический набор, и вероятность того, что у вас будет здоровое потомство, выше.

Я прислушался к своим чувствам. Незаметно, стараясь не показать это, втянул носом воздух и уловил запах Аданы. Лёгкий, свежий, чистый. Она пахла лучше любого цветка или свежей булочки. Лучше чего угодно.

Моё сердце снова забилось сильнее.

— А вы с отцом любите друг друга? — спросил я, глядя на маму.

На её лице мелькнуло что-то — удивление? Грусть?

— Мы с ним хорошие друзья, — ответила она осторожно. — Мы уважаем друг друга и всегда готовы помочь. У нас общие интересы, общая работа. Мы хорошо функционируем как команда. — Она вздохнула. — Но мы не чувствуем всего того, что описано в старинных книгах и песнях о любви. Мы не боимся потерять друг друга в том смысле, в каком боялись древние люди. Не удерживаем друг друга рядом. Если завтра твой отец решит жить отдельно — я не буду против. И он тоже. — Она посмотрела на нас, и в её глазах читалась печаль. — Боюсь, что чувство любви атрофировалось в связи с тем, что мы слишком долго живём. Слишком долго для того, чтобы провести всю жизнь с одним человеком. Представь — тысяча лет с одним и тем же партнёром. Две тысячи. Десять тысяч. Неизбежно наступает момент, когда вы изучили друг друга полностью. Не осталось загадок. Не осталось новизны. И чувство угасает.

— Значит, любовь — это что-то временное? — спросила Адана.

— Возможно, — мама пожала плечами. — Или, может быть, она просто не предназначена для бессмертных. — Она взяла из рук Аданы книгу «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», полистала. — Любовь — это не только приятное чувство, но и большая работа. В этой книге как раз и говорится о том, как двум любящим друг друга людям ужиться вместе. Как договариваться обо всём и не раздражать партнёра. Как поддерживать чувство живым. Это требовало усилий. Постоянных усилий.

— Но и найти человека, с которым ты бы хотел прожить всю жизнь, хоть и такую скоротечную, очень сложно, — подала голос Адана, мой ангел. — Как же люди понимали, что они встретили «своего человека»? — Она замялась, и в уголках её губ появилась насмешливая улыбка. — Не нюхали же они друг друга, как собаки?

Мама рассмеялась — искренне, от души.

— Конечно, нет. Хотя запах, как я сказала, играл роль. Но неосознанно. — Она стала серьёзнее. — Вопрос действительно очень сложный и всеобъемлющий. Многие не задумывались и не пытались объяснить себе это, действуя наобум. По наитию. По чувству. Чаще всего люди женились друг на друге на эмоциях, ещё в период зарождения чувств, когда видели только хорошее друг в друге, потому что оба пытались понравиться. Показывали себя с лучшей стороны. А потом, когда начиналась совместная жизнь, начинали видеть и недостатки. И либо учились с ними жить, либо расставались.

Она встала, подошла к своему столу и достала откуда-то снизу ещё одну книгу — старую, потрёпанную.

— Но я когда-то нашла ответ на твой вопрос среди записей человека, который попытался рационально объяснить серьёзный выбор. Попытался создать… критерии. — Она протянула книгу мне. — Вот. Прочитай вслух. Там закладка.

14

«Твой человек»:

— может дать тебе то, чего не могут дать тебе остальные в плане положительного эмоционального отклика;

— будет нравиться тебе объективно (чем он занимается, как ведет себя, как мыслит и разговаривает);

— будет готов работать над отношениями и развиваться вместе с тобой.

15

— О чём беседуете?

В комнату внезапно зашел отец. Он посмотрел на Адану и улыбнулся:

— Кажется, мы не знакомы. Разрешите представиться — Мейт.

Он протянул Адане руку. Она ответила на его рукопожатие.

— Здравствуйте, Мейт. Меня зовут Адана.

— Вы подруга моего сына?

— Сына? А кто Ваш сын?

В комнате повисло неловкое молчание. Мне это показалось странным — обычно Адана более сообразительна. Я театрально покашлял.

— А-а-а… О-о-о… — Адана повернулась ко мне, положила руки мне на плечи и посмотрела в глаза. — Прости, ты не говорил, что был усыновлен!

— Что?? С чего ты взяла? Я не был усыновлен! Правда же?

— Конечно, — подала голос мама, — мы твои биологические родители, оба. Разве есть повод сомневаться?

Адана нежно коснулась ямочки на моём подбородке.

— Нет, конечно нет. Простите меня, — сказала Адана смущенно и слегка виновато.

Она еще раз посмотрела мне в глаза и сказала:

— У тебя очень красивые глаза, ты знаешь?

Забавно, но я никогда не считал свои глаза какими-то красивыми или необычными. Серый цвет радужки казался мне скучным и холодным. Я всегда завидовал глубокому карему цвету глаз своих родителей, в которых я всегда видел океаны любви и мудрости, но сейчас в них было что-то ещё. Злость? Или же… Страх?

16

В следующие несколько недель мы с Аданой активно изучали книги о ментальном здоровье, глотая их пачками, как я глотал успокоительные. Дни сливались в один непрерывный поток чтения, обсуждений, открытий. Мы обнаружили множество нового — о типах личности, о травмах, о детской и взрослой психологии, о неуверенности, о чувствах и эмоциях, о методах работы с тревогой и депрессией.

***

Каждый вечер, возвращаясь из больницы, Адана заезжала ко мне. Иногда мы ужинали вместе — я заказывал еду, она приносила какой-нибудь десерт. Потом садились за книги. Она брала одну, я — другую. Читали, делились мыслями, спорили, смеялись.

Чем больше мы узнавали, тем больше я убеждался в том, что двигателем прогресса раньше являлся страх смерти. Люди изобретали, строили, создавали — всё ради того, чтобы оставить след. Чтобы их помнили. Чтобы победить забвение. И в конце концов они победили саму смерть. Но вместе с ней исчезло и многое другое. В итоге институт семьи как явление перестал существовать. Вместе с любовью. Вместе с той яростной, отчаянной жаждой жизни, которая и делала жизнь ценной.

Адана больше сосредоточилась на методиках психологической помощи. Она подходила к этому профессионально, по-медицински. Каждый день заезжала ко мне после работы, проводила со мной разные тесты — на тревожность, на депрессию, на качество жизни. Мы уделяли час или два на то, чтобы она просто давала мне выговориться. Она слушала внимательно, задавала вопросы, помогала распутывать клубок мыслей и страхов.

По её совету я даже завёл дневник эмоций. Каждый вечер записывал, что чувствовал, что думал, что пугало или радовало. Поначалу это казалось глупым — зачем писать о том, что и так знаешь? Но постепенно я понял: записывать — значит осознавать. Превращать хаос чувств в упорядоченные слова.

Несколько раз Адана засыпала прямо за книгами — просто роняла голову на страницы и начинала тихо сопеть. Я аккуратно укладывал её на диван, укрывал пледом, давал выспаться. Смотрел на её спящее лицо — такое спокойное, без единой морщинки, освещённое мягким светом настольной лампы. Эта девушка всеми силами старалась помочь мне, и я очень сильно это ценил.

Нет. Не ценил.

Любил.

Это слово пришло внезапно и застало врасплох. Я люблю её. Вот что это такое — та самая любовь, о которой говорила мама, о которой писали в книгах. Когда не можешь не думать о человеке. Когда сердце бьётся быстрее от одного взгляда. Когда хочется быть рядом всегда. Когда её счастье важнее твоего собственного.

Я люблю Адану.

В этот вечер мы вместе читали разные книги, сидя рядом на диване. Я — какой-то трактат о смысле жизни, она — очередное психологическое исследование. Плечом к плечу, в тёплом круге света от лампы, пока за окном сгущались сумерки.

Она неожиданно уронила голову мне на плечо и тихо засопела.

Бедняжка. Пожалела бы себя. Столетия жизни — и вот, убивается из-за какого-то смертного, который скоро исчезнет. Зачем ей это?

Я аккуратно взял её под голову и уложил на диван. Она даже не проснулась — только пробормотала что-то невнятное и свернулась калачиком. Я накрыл её пледом, поправил прядь волос, упавшую на лицо.

А сам плюхнулся за рабочий стол.

Я попытался продолжить чтение, но не смог оторвать глаз от неё. Просто сидел и смотрел. На то, как вздымается её грудь в такт дыханию. На то, как слегка приоткрыты губы. На ресницы, отбрасывающие тени на щёки.

Так хотелось поцеловать.

Внезапно я обнаружил в себе ещё один страх — новый, острый, пронзительный. Что, если она чувствует то же самое? Что, если она тоже… любит меня? Захочет быть вместе, построить семью, как люди в те времена? А через какие-то пятьдесят-шестьдесят лет меня не станет. И всю свою вечную жизнь — тысячи лет, десятки тысяч лет — эта чудесная девушка будет тосковать обо мне.

Нет. Я не могу обречь её на такое.