электронная
180
печатная A5
599
18+
Боги-17

Бесплатный фрагмент - Боги-17


4.8
Объем:
512 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-6636-7
электронная
от 180
печатная A5
от 599

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Боги-17
Часть 1. Покинутые

Глава 1. Трудный день

1.1 Сашка

Сашка, крадучись, как вор, вошёл в комнату брата. Раньше эта комната была их общей, но болезнь Ильи постепенно вытеснила, выдавила Сашку из комнаты, отделила, отрезала его от брата. Говорят, между близнецами всегда возникает особая связь. Сейчас Сашка эту связь ненавидел.

Он сел на табурет у кровати, где Илья притворялся спящим. Сашка ждал, когда брату это надоест. Болезнь прочно обосновалась в комнате — всё говорило о ней: и гнетущий лекарственный запах, и капельница на пустом гвозде над кроватью. Раньше на этом гвозде висела их с Ильёй любимая картина — синий замок на фоне двух оранжевых солнц. Теперь картина пылилась на шкафу, под слепым потолком. Илья, наконец, зашевелился и открыл один глаз, потом второй:

— Родители хотят, чтобы ты уехал, да? — спросил он виновато.

Сашка кивнул: он прекрасно понимал, что брат хотел бы избежать этого разговора, но ждать не мог.

— Ну ещё бы. У тебя-то тоже ноги начали отниматься, сам понимаешь, родителям меня мало одного такого что ли?

— Но ведь это прошло, — прошептал Сашка, изучая стену. — Быстро прошло…

Илья завозился на подушках, Сашка безмолвно помог ему устроиться повыше.

— Саш, — укоризненно заговорил Илья, — серьёзно, ну незачем нам обоим чахнуть. Если уж я так на тебя… влияю. Тем более ничего неизвестно, уже полгода прошло, а ноги не работают. МРТ эти ничего не показывают, сам понимаешь…

Сашка невольно бросил взгляд на два неподвижных валика, которыми выглядели парализованные ноги Ильи, накрытые одеялом.

— Но это же не заразно, — попытался возразить он.

— Да ты пойми, это ведь не навсегда. Ну уедешь ты, поступишь там. Мы же оба хотели в Политех. Ты как будто и за меня будешь учиться. Жить там. Общага, самостоятельность. Здорово ведь. Мы же оба хотели…

— Мы оба хотели… — повторил Сашка. — Оба.

Илья всегда говорил больше Сашки. Все слова, отведённые для них на жизнь, распределились неравномерно — Илья определённо был голосом в их двойном организме, Сашка предпочитал молчать. Он понятия не имел, как можно жить без Ильи. Вот Илья без него, наверное смог бы. Но он-то не Илья… Лучше бы всё наоборот было, лучше бы Сашку парализовало, а Илья бы жил. За них двоих.

— Так, — в голосе Ильи появилась решительность, Сашка забеспокоился. — Давай играть, как будто меня нет, а? Давай? Слабо на два года?

Под ложечкой засосало. Это была их любимая игра — как будто они не братья, как будто они не знакомы. Просто случайно встретились на улице или в школе — совсем одинаковые мальчишки. Или один вышел из зеркала, из параллельного мира. Их эта игра неизменно захватывала и длилась иногда не один день.

— Давай? — повторил Илья, улыбаясь. — С родителями я договорюсь… А потом приеду к тебе в гости, когда поправлюсь, и это будет самая офигенная игра из всех.

— Я не хочу, — сказал Сашка. В горле его собрался противный шершавый комок, и Сашка всё никак не мог его проглотить. Ладно, родители — они ничего не понимали, но почему сам Илья тоже уговаривает бросить его? Сашке казалось, что его предали.

— Ладно, — просто сказал Илья и замолчал, но молчание это было утомлённым и обиженным. Сашку как ошпарило изнутри кипятком стыда. Показалось, что даже шкаф с зеркалом на дверце смотрит на него укоризненно. Даже старая кровать обвинительно скрипит: эгоист.

И Сашка смирился с неизбежным.

— Давай, — покорно прошептал он, — Давай играть.

Илья повеселел:

— Ну вот и круто. Иначе б нам такой шанс не представился! Правда же, круто? Вот это будет игра так игра!

Сашка молча кивнул. Ему показалось, что именно в эту секунду, хотя они были ещё вместе, и Сашка никуда не уехал, они разделились, разорвались. Но разделились не на двух равных человек. Как будто Сашка оставил с Ильёй часть себя. Очень большую часть. А сам стал пустым. И эта пустота болела, болела нестерпимо. Сашка понял, что её придётся терпеть очень долго. Чем можно обезболить пустоту? Продаются ли такие лекарства в аптеке?

Впервые ему захотелось побыть одному.

Дальше дни полетели с огромной скоростью. Через месяц Сашка закончил школу и в июне уехал поступать. Поступил, но домой не вернулся на каникулы — работал всё лето на кафедре, где даже в это время требовались лаборанты. Ему дали место в общежитии. Он познакомился с кем-то из абитуриентов, потом ещё с кем-то, и ещё. Но пустота не заполнялась. «Давай играть, как будто меня нет».

Родители исправно звонили ему, а он им. В игру включились все. Про Илью ему никто не напоминал ни полусловом. Он учился, подрабатывал, ел, спал, ходил в секцию настольного тенниса, встречался с людьми, разговаривал с ними по мере необходимости, целовался с девушками, сдавал экзамены. Дни крутились, крутились, крутились… Прошёл почти год.

К весне Сашка понял, что это его нет. Нет и никогда не было. Пустота разрывала его изнутри, плакать он не мог, потому что был так воспитан. Мальчики не плачут, мальчики всё несут в себе.

Но боль пустоты была такой сильной, что Сашка, пытаясь облегчить её, стал плакать без слёз, без всхлипываний, молча. Серым дождём, который бесконечно шёл внутри него, заливая пустоту. В дождях не бывает горечи, они никогда не плачут по-настоящему, как люди. И ещё у дождей ничего не болит. Их ничего не беспокоит. Он не заметил, как дождь из его пустоты выбрался наружу, как он сам стал дождём.

Когда это случилось, он шёл, не переставая несколько недель подряд. Идти было приятно, идти было хорошо, хорошо было оплакать весь этот мучительно долгий год, все тревоги, чувство вины, злость и обиду. Асфальт в городе забыл, что значит быть сухим, а небо — что значит быть синим, апрельский снег смыло начисто.

Люди в городе ругали дождь, который не хотел останавливаться, ругали Сашку, натыкаясь на него на улицах, наступая ему на ноги. Но Сашка ничего не мог поделать. Обижаться он тоже не мог. Дожди на людей не обижаются. Они только идут и плачут, плачут и идут, глядя в никуда, никуда не глядя…

В череде одинаковых дней наступил один, отличавшийся от прочих. В этот день он увидел девушку. Не заметить её было невозможно. Она стояла под огромным куполом чёрно-лилового зонта и смотрела прямо на него. Люди не замечали её, как и Сашку. Но тогда как на Сашку постоянно кто-то натыкался, перед девушкой человеческие волны расступались, огибая её как остров. Сашка растерянно остановился. Тогда девушка сама подошла к нему вплотную, звонко щёлкая каблучками по мокрой мостовой. Посмотрела в глаза. Не улыбнулась. Протянула ему зонт.

— Нам нужно идти, нас ждут, — сказала она. Опешивший Сашка поднял руку и нерешительно взялся за отполированное дерево рукоятки. И в одно мгновение пустоты не стало. Дальше они пошли уже вместе.

Под дождём, вместе с дождём.

Под зонтом, вместе с зонтом.

«Интересно,» — подумал Сашка, пока девушка уверенно вела их обоих в центр города, — «Интересно, мог бы я встретить её раньше?..»

1.2 Брат и сестра

Фотографировать Ленка не любила, зато была страстной рисовальщицей. Слова «художница» она избегала даже в мыслях. Ленка набрасывала в блокнот вид с моста на Правый Берег, то и дело поправляя длинный шарф: он постоянно разматывался и мешал. Карандаш танцевал по бумаге. Когда Ленка рисовала, то забывала обо всём — даже сутулиться. А сутулиться при своём росте и комплекции Ленка считала обязательным.

— Опять этот шарф нацепила? — раздался голос над плечом. — Ну не идёт рыжим бордовый, художник, ёлки.

Замечание про любимый Ленкин шарф, подаренный мамой, было дежурным и ответа не требовало. Ленка закончила набросок, не торопясь, убрала блокнот в сумку и только тогда повернулась к придире. Брат сиял обычной улыбкой на смуглой физиономии.

— Привет, — сказала ему Ленка: — Ты родителям звонил?

— Нет, а ты? — и он улыбнулся ещё шире и небрежно поддел новый по виду скейт носком красных кедов.

Улыбался он белозубо и беспечно, как человек, который никогда и ни в чём не знал нужды.

— Звонила, — сказала Ленка и уткнула палец в скейт. — Локки, ты зачем ещё и это купил?

— Захотелось, — проникновенно объяснил Локки. — Самокат надоел.

— За неделю?!

— А что, родители денег не прислали?

— Прислали, — холодно ответила Ленка. — Мог бы и позвонить, сегодня у них годовщина.

— Годовщина отъезда? — невинным тоном уточнил Локки и попробовал с прыжка перевернуть скейт. Не вышло. Локки не расстроился.

— Годовщина свадьбы.

— Слушай, я их дни рождения никогда не помнил, а ты мне про свадьбу. Пойдём куда-нибудь, систер, запарило стоять.

— Пойдём в магаз петрохолодский? — предложила Ленка, — Мороженого хочу до смерти. Там сегодня привоз — сортов двадцать застанем.

Не дожидаясь согласия, Ленка отправилась через мост размашистым мужским шагом. Локки лениво покатил рядом с ней, после нескольких неловких толчков, вполне освоив новый транспорт.

— Я сказала им, что ты перевёлся в пед, — бросив на брата быстрый взгляд сказала Ленка.

— Я год назад перевёлся, — хмыкнул Локки.

— А я сейчас сказала. По-моему, они не рассердились.

— Крест на мне поставили.

— Глупости.

— Не спорь со старшими!

Ленка вздохнула. Локки хоть и был старше её, по всем признакам походил на младшего — безответственный балбес. И ростом ниже Ленки! Отец — лучший хирург города, мечтал, что сын пойдёт по его стопам, и Локки даже поступил в медколледж, где отучился ровно семестр. Он втихую перевёлся в пединститут, как только родители уехали в Штаты. Отца пригласили на работу: уговор в семье был такой, что дети доучатся в России, отец считал местное образование лучшим в мире. Ленка, хотя от неё никто ничего не ждал, тоже пошла на медицинский, задавив в себе мечту о художке. Художка — это слишком… Несерьёзно. Иногда она удивлялась, как у одних родителей появились такие непохожие друг на друга дети. Впрочем, они с Локки всегда прекрасно ладили.

День стоял вопиюще солнечный — первый солнечный день после целого месяца дождей. Только весной солнце способно сиять с такой оголтелой яростью, окупая избытком света недостаток жара.

В лужах бесились солнечные зайчики, Локки и Ленка наступали им на уши. Зайчики не обижались. Город был залит солнцем, дышать было немного страшно — страшно впускать в себя слишком пьяный воздух и слишком яркий блеск апреля.

Ленка то и дело останавливалась, чтобы зарисовать дом, а то и просто мусорную урну. Локки терпеливо пережидал эти остановки, тратя время на не особо старательные отработки трюков с доской.

— У меня вечером треня, — напомнил он. — До темноты дома не появлюсь. По новому маршруту бежим.

Ленка только молча покосилась на него. Все споры насчёт такого опасного вида спорта, как паркур, уже давно себя исчерпали. Локки победил. Как всегда.

Гулять раз в неделю вместе было их нерушимой с детства традицией. Если знать, как идти, в городе до любого места окажется рукой подать. Так что у подворотни, где находился тот самый магазин, они оказались скоро, несмотря на частые остановки. Ленку охватил очередной приступ рисования, и Локки решил её не дожидаться, а купить всё самому. Вкусы сестры ему были прекрасно известны.

Когда Локки подъезжал к ларьку, он заметил бритых крепких ребят, которые топтались у стены ближайшего дома. Локки, по природе человек любопытный, вытянул шею. Одно бритое дарование что-то вдохновенно малевало на стене баллончиком с краской. Локки прищурился, соскочил с доски и скрылся в ларьке.

Когда он вынырнул из ларька, запихивая в рюкзак увесистые брикеты мороженого и бутылки пива, бритые всё ещё не закончили творчество. Художник от усердия сопел так, что слышно было на весь двор.

Локки неторопливо оттолкнулся и поехал мимо. Художник отошёл от стены, Локки покосился на новую, кривую, но полную праведного патриотизма надпись: «Спасай, Русь — ебош хачей!»… «Суки, — подумал Локки, который вполне относился к «хачам»: мать с отцом были родом из Грузии. — «Русь» поди вместо «России» написали, потому что не знают, как оно правильно пишется…» Он остановился и соскочил с доски:

— Пацаны, — позвал он, улыбаясь во весь рот. — Пацаны, а чё вы коричневым по оранжевому пишете, не видно ж нифига.

Бритые обернулись.

— Чо есть, тем и пишем, — высказался чернявый, который по всем параметрам от арийцев был дальше, чем Локки.

— А у меня чёрная есть, — ещё шире улыбнулся Локки и полез в рюкзак. — Надо?

У Локки в рюкзаке всегда много чего было — карабины, верёвки, краска, бумага, бутылки с водой, открывашки, ножи, отвёртки и то, что он называл «штуками». Одну «штуку», когда-то бывшую баллончиком чёрной краски, он и вынул из рюкзака и кинул в руки мелкому. Тот поймал. Бритые смотрели на него туповато, явно не понимая, как реагировать на краснокепочного пижона, который был так добр, что отвалил им баллончик краски. Локки не стал дожидаться продолжения настенной росписи, он с силой оттолкнулся, чтобы набрать скорость и выехать на улицу, к Ленке. Но не рассчитал, что со скейтом управлялся пока плохо — тот прыгнул на трещине, и Локки рухнул носом в асфальт, едва успев выставить перед собой руки. За спиной раздался громкий хлопок и дружный перемат — баллончик взорвался после первого нажатия и забрызгал чёрным и надпись и всех бритых борцов с иммигрантами. Локки услышал топот ног, а когда приоткрыл глаза, грязные берцы были у самого его лица.

— Пиздец тебе, падла, — пообещали ему.

Локки крайне редко встревал в драки, ему сходило с рук почти всё и всегда. Иногда людям просто не приходило в голову его бить, но чаще — его просто не могли поймать. Как ни редки были драки в его жизни, инстинкт, за миг до удара, заставил его прикрыть голову руками и сжаться. Метили в лицо… Били его недолго, но сильно, со злостью.

Спас Локки кряжистый мужик в полицейской форме, который вышел из подъезда за руку с четырёхлетним сыном и рявкнул по-армейски на весь двор: «Ну-ка разошлись, ублюдки». Бритых в момент как ветром сдуло. Полицейский приостановился было, с сомнением глядя на корчащегося Локки, но тут во двор вбежала Ленка и бросилась к пострадавшему. Мужчина с чувством выполненного долга пошёл дальше. Сынишка его с живым интересом крутил головой, оборачиваясь на побитого, пока они с отцом не скрылись за аркой.

Через несколько минут Локки сидел на поребрике, а Ленка поливала его перекисью, которую ей выделила сердобольная продавщица магазина. Она стояла у входа, смотрела на них и охала. Шарф у Ленки совсем размотался, губы подрагивали, блокнот валялся рядом на земле.

— Ты что, совсем дурной? — со слезами в голосе говорила она, — Их же толпа… Они тебя убить могли…

— Да какой там убить, не гони, — глухо успокаивал её Локки, пытаясь улыбнуться: из разбитых губ тут же начинала течь кровь. — Сопле-нацики обычные.

— Дурак, — продолжала Ленка, начиная уже явственно всхлипывать. — Пойдём в травму. Вдруг что-то сломали.

— Да ну, — фыркнул Локки, — не сломали. Доску спёрли. Пидоры… Пойдём домой, нафиг, я нагулялся.

Он потянул к себе рюкзак, стараясь не смотреть на Ленку.

— Пиво, что характерно, цело, — заметил он.

Ленка тяжело вздохнула, прикусила губу и вытерла шарфом слёзы. Спорить не стала, помогла Локки встать, и они тихонько пошли в сторону дома. Локки немного хромал, но в остальном, не считая синяков и разбитого рта, был цел.

Метров за сто от дома Локки замедлил шаг, а потом и совсем остановился, ткнул пальцем вперёд и вверх.

— Зацени, на крыше кто-то болтается.

Ленка посмотрела, куда он указал: в самом деле, на их крыше кто-то был.

— Ну и что, — неуверенно сказала она. — Мало ли? Ремонтники какие-нибудь, снег чистят.

— Какой снег, всё смыло давно, — отмахнулся Локки. Он просто впился взглядом в фигуру на крыше. — Стоит, не шевелится. И прикинут странно.

Ленка присмотрелась и фыркнула:

— Тебе все странные, кто приличную одежду носит.

— Че ему в деловом костюме на крыше делать?

Ленка замялась.

— Д-думаешь, самоубийца? — тихонько спросила она.

— Снайпер он или суицидник, а крыша наша, го проверять, — решительно заявил Локки и, прихрамывая, зашагал к дому с удвоенной скоростью. Ленка поспешила следом.

1.3 Митькина Крыша

Митька стоял у края своей любимой крыши, залитой вечерним апрельским солнцем. За его спиной развевалось нечто вроде длинных рваных тряпок чёрного, бурого и багрового цветов. Митьку нисколько не беспокоило, что кто-то может его заметить. По своему опыту Митька знал — его никогда не видели. Отсюда он мог сколько угодно созерцать город. Заниматься этим можно было бесконечно. Но как раз сегодня его нагло отвлекли от приятного дела.

За спиной кто-то деликатно кашлянул и довольно высоким мальчишечьим голосом, прерывающимся от волнения, сказал:

— Эм… Ну …Привет.

Митька последовательно изумился, возмутился и даже рассердился. На объекты, сумевшие вызвать столько бурных и разных эмоций за такой короткий срок, внимание обращать было просто опасно. Так что Митька решил пока не оборачиваться и никак не показывать, что заметил незваного гостя: авось, тот как-нибудь сам смутится и рассосётся.

Но гость рассасываться не собирался. Он вздохнул и зашуршал курткой, по всей видимости, топчась на месте.

— Ты же Митя, да?

Это было уже слишком.

— А ты кто такой и что здесь забыл? — бросил Митька недовольным голосом, подавляя в себе желание обернуться.

— А я — Джек, Женя то есть, но ты меня зови Джеком, — сбивчиво и обрадованно заговорил парнишка. — У меня для тебя отличная новость!

— Неужели я выиграл миллион денег?

— Не, лучше! Ты — Бог!

Тут Митька уже не выдержал. Обернулся. Прямо перед ним стоял невысокий щуплый пацан лет четырнадцати-пятнадцати, болезненного вида. На голове, натянутая чуть не до носа, красовалась полосатая оранжево-зелёная шапка. Парнишка Митьке был совершенно не знаком. Знакомым было только одиночество, которым от того разило за версту. Митька такие вещи чувствовал.

— Что за бред ты несёшь и откуда ты меня знаешь? — с брезгливой жалостью поинтересовался Митька.

— Я тебя не знаю, — с готовностью пояснил Джек. — Я знаю только твоё имя. И что ты — бог.

— Завязывай. Иди, поиграй с другими детьми.

— Игру не выбирают, — заявил Джек и странно прищурился. Митька вздрогнул — настолько у Джека при этом изменилось лицо. «Пожалуй, он всё-таки мой ровесник» — всплыло в голове. Митька снова растерялся.

— Пока нам семнадцать — мы Боги, — продолжил тем временем странный парнишка.

— Ну вот и отстань от меня, — с облегчением сказал Митька, — мне девятнадцать, и я … — тут он замялся, — я — Демон, понял?

Джек рассмеялся.

— Да это ничего не значит. Считай, что демон — это порода, а Бог — должность… А про возраст. Тебе же было ровно семнадцать тогда…

— Когда «тогда»? — с вызовом перебил Митька.

— Когда ты стал «демоном», — спокойно пояснил Джек и исподлобья глянул на Митьку.

Тот вздрогнул. Рука помимо воли потянулась к груди, как будто к нательному крестику.

— Ладно, — миролюбиво продолжил Джек, — я тебе мешать не буду. Другие всё равно ещё не собрались. Я тут подожду.

— Чего?! Какие ещё — «другие»?!

В этот момент из чердачного проёма вылезли на крышу невысокий вертлявый парень в красной кепке и рыжеволосая крупная девушка.

— Здоров, пацаны, — деловито, с места в карьер припустил парень, слишком бодрый для человека с разбитым лицом, как отметил Митька. — Чего вы тут висите? На крышу хода нет.

— Ты дворник что ли? — неприязненно уточнил Митя.

— А ты — манагер что ли? — не моргнув глазом парировал парень. — Это почти частная собственность — это наша крыша, наша квартира прямо под чердаком, и ключ от него у меня хранится, усекли?

— Что ты лечишь про квартиру? — поднял бровь Митька. — Этот дом лет десять недостроенный.

На крыше на минуту воцарилась тишина. Каждый пытался совместить чужое представление о доме со своим собственным. На Джека, который тихо лучился счастьем в сторонке, внимания не обращали.

— Не может быть, — первой нарушила тишину девушка. — Я в этом доме с детства живу.

— По мне вы оба живёте в дурдоме, — отрезал Митька. — Я на эту стройку десять лет хожу и вас ни разу здесь не видел, кстати.

— А мы тут загораем с детского сада и тебя тоже не видели ни разу.

— Да проверить-то кто прав — раз плюнуть, — тихо-претихо подал голос Джек, но на него сразу все уставились.

— Да нафига нам проверять? — спросил парень. — Мы и так знаем. Валите отсюда, я сказал, пока ментов не вызвали.

Девушка нахмурилась, опасливо поглядывая на долговязого Митьку.

— Мить, прошу тебя, давай спустимся ненадолго? — спокойно сказал Джек. — Пусть убедятся.

— Только из удовольствия посмотреть на живых шизофреников, — чопорно отозвался он и шагнул к чердачной двери.

На ближайшие десять минут Ленка и Локки онемели, потому что, спустившись за Митькой в дом, обнаружили, что он был прав — они находились на какой-то заброшенной стройке. Локки потерянно топтался в пустой бетонной коробке, которая ещё утром была их квартирой.

— Но как же, — жалобно заговорила Ленка, — мы же только что мимо проходили… Всё тут было. Это что, гипноз?

Митька настороженно наблюдал за ними какое-то время, сложив руки на груди, потом развернулся и пошёл обратно.

Но Локки рванул следом:

— Стой, — заорал он. — Ты что с нашим домом сделал, как мы назад попадём?!

Ленка тоже бросилась за ними, глаза у неё стали совсем круглые.

Митька обернулся, смерил Локки взглядом:

— Тебе сегодня, я смотрю, уже по башне-то дали, — угрожающе начал он.

Но тут вмешался Джек.

— Пожалуйста, не ссорьтесь, вы же боги, мы из одной партии…

Локки смотрел на него и явно не понимал, что ему говорят.

— Вы, Локки и Ленка, вы — боги, — раздельно сказал Джек глядя на них. — И мы с Митькой — боги, я — Джек. Вы не переживайте… Просто, ну…

Он вдруг зашарил по карманам, быстро достал замусоленную тетрадку, отлистал пару страниц и зачитал:

«Когда боги собираются вместе, это приводит к совмещению пластов реальности». Это просто другой пласт реальности, понимаете? Митькин. А ваш дом в вашем пласте…

— А мы сможем домой вернуться? — спросила Ленка, дрожащим голосом.

— Обязательно, — пообещал Джек. — Только пожалуйста, давайте дождёмся остальных, а? Нас ещё пятеро. Всего девять.

Локки с шумом выдохнул и стащил с головы кепку, утёр лоб.

— Ты это тоже слышишь, или я до сих пор в том дворе в коме валяюсь? — спросил он Ленку.

Ленка покачала головой. Она считала, что у них теперь нет выбора — ведь домой вернуться просто так было нельзя. Они снова поднялись на крышу.

— По мне вы все психи, — доверительно заметил Митька, и это мне нужно вызывать ментов и скорую. Вам.

Он злорадно раскрыл крылья и несколько раз взмахнул ими.

У Локки и у Ленки чуть челюсти не отвисли. Митька явно смутился:

— Вы что, их видите? — спросил он. — Никто не видит…

— Я тоже вижу, — встрял Джек. — Очень классные крылья.

— Ты вообще кто? — слабым голосом спросил Локки.

— Демон, — с ноткой театральности сказал Митька и скорчил зверскую рожу. — Сейчас я вырву и сожру ваши сердца… Эээээ, я пошутил, — крикнул он, заметив, что Ленка побледнела и начала оседать на пол. Локки её поддержал.

— Никого я не жру, — пробурчал Митька. — Ну крылья и крылья. Выросли да и всё. Их никто обычно не видит, это вы какие-то… Ненормальные.

В этот момент на крышу выбрались новые парень и девушка, впереди себя они протолкнули огромный лиловый зонт. В ту же секунду ровно над ними двумя небо приобрело скучно-серую окраску и капризно заморосило дождём.

— Мы не опоздали? — спросила девушка, серьёзно обводя всех взглядом.

Ленка приоткрыла рот, Локки закрыл лицо рукой, а Митька, подступив к пришельцам, ткнул пальцем в бетонное перекрытие и потребовал:

— Ну-ка, говорите, это крыша стройки или жилого дома?

— Стройки, — ответил парень.

— Жилого дома, — сказала девушка.

Парень удивлённо покосился на спутницу.

— Три-три, — азартно резюмировал Джек и рассмеялся.

1.4 Записка

Артём ходил по кухне полуодетым, с незажжённой сигаретой в зубах и говорил по телефону, одновременно пытаясь приготовить себе завтрак, хотя уже давно перевалило за полдень. Пушистый красавец-сибиряк Кузьма Василич возлежал на подоконнике, на самом солнце, и с высокомерным презрением наблюдал за хозяином.

— Допустим… Мы заинтересовались… И сколько они просят за детали?… — отрывисто бросал он в трубку, щурясь на весеннее солнце, которое беспардонно лезло в его кухню, минуя занавески, слепило глаза и не позволяло определить, загорелся ли газ на плите.

— Нет, в гараж вообще никак, я сегодня обещал к маме заехать… ты там ржёшь что ли, долбонавт, я не понял? Ничего смешного не замечаю…

Он довольно ловко отправил на жарку одно за другим четыре яйца, разбивая их о край сковороды.

— А вечером в институт. Да, кандидатская… Да без вариантов пропустить… Затем мне это нужно, что я молодой энтузиаст науки, мля… Сеня, кончай тупить, я тебе сто раз объяснял, зачем она мне. Солидности больше, бабок больше. Рекламу гаражу забахать можно будет…

Он несколько раз встряхнул сковородку, чтобы яичница не пригорела, и выключил огонь.

— Что? Нотариалка на право собственности? Да, должна быть у меня, я посмотрю…

Он перешёл в комнату, пожёвывая фильтр сигареты:

— Смотрю, — сказал он в трубку и отпер маленьким ключиком ящик стола. В ящике, в идеальном порядке, лежало несколько аккуратно подписанных карандашом папок разного цвета, накладные на детали, пережатые бумагодержателем, счета под скрепками. И неопознанная бумажка, исписанная изумрудно-зелёным фломастером.

В детстве Артём любил игру «Что не так в картинке». И вот сейчас он не успел осознать, что было не так, но чувство тревоги, занозы в пальце пришло моментально. Тёма чуть не подавился сигаретой.

— Перезвоню, — буркнул он в трубку и, не дожидаясь ответа, нажал «отбой». Он вынул из ящика бумажку, поднял брови и перекатил сигарету из одного уголка губ в другой.

Определенно в любой записке, как таковой, есть нечто таинственное. И уж тем более в записке найденной в запертом ящике стола, стоящего в запертой однокомнатной квартире, принадлежащей одному человеку. Нет, Артём эту записку в стол не клал. Ярким фломастером детским корявым почерком в записке было написано следующее: «Артёму. Севодня в семь на крыше. И главнае не ежай по Ленинскай». Бумажка была сложена вчетверо, и данное послание занимало только одну восьмую листа. Артём тщательно осмотрел бумажку. Остальные семь восьмых были чистыми. Артём сел на пол, и, рассеянно взяв со стола зажигалку в виде пистолета, закурил. Курить в квартире было не в его правилах. Последний раз он делал это в день смерти отца, лет семь назад. Кузьма Василич, сунувшийся было следом за хозяином, неодобрительно взмякнул на сигаретный дым и удалился обратно на кухню.

Артём перечитал записку ещё раз, будто надеясь вычитать ответ: откуда она взялась. Но сколько бы он ни медитировал, записка глумливо зеленела буквами и не сознавалась.

— Бред, — процедил сквозь зубы Артём и метко плюнул окурок в урну. Взгляд его упал на настенные часы. Артём подскочил, как ужаленный — времени в обрез! Надо обязательно успеть к маме до института, он обещал!

Забытая яичница сиротливо остывала на сковородке, пока Артём лихорадочно собирался.

Пяти минут не прошло, а он уже гнал по улице, выжимая последнее из своей гордости — старинной Волги, собранной практически самостоятельно. (Мама, конечно, смертельно боялась, что он попадёт на ней в аварию, а тут и подушки безопасности нет).

Артем мимолётно подосадовал на то, что переехал в отдельную квартиру. Из-за переезда он постоянно чувствовал себя немного виноватым. Особенно после того, как у мамы случился первый приступ год назад. Как она энергично убеждала его тогда не возвращаться обратно, кричала, что она прекрасно отдохнет одна, а ему до работы близко со съёмной квартиры, и не нужно каждый день ездить, а то у нее сердце не на месте — как он гоняет, да еще и передачи эти про автокатастрофы… Конечно, он понимал, что мама делает это для него, а сама-то совсем не хочет, чтобы её Артёмка жил отдельно. И дело было даже не в её здоровье. Он эти её фокусы научился просекать еще с пятого класса. Просекать-то научился, а вот противостоять соблазну — черта с два. После пары часов жаркого спора он «сдался», «уговорился». Закрыл глаза в очередной раз на мамины наивные психологические трюки. В четверть века хочется уже жить отдельно от родителей… Да и такая удобная квартира на съём пропала бы… Он утешал себя тем, что, по крайней мере, исправно навещает маму.

Артём нагло подрезал вольво и перестроился в крайний ряд — решил срезать через Ленинскую и сэкономить пару минут.

На лобовое стекло ветер бросил и прижал бумажку. Артем резко затормозил. Ехавший сзади чудом не врезался в него, улицу разорвало матерящимися автомобильными гудками. Тёме было все равно. Его прошиб пот. «Нисмей по Ленинскай, каму сказала!!!» категорично заявляла намертво прилипшая к лобовому записка. Написанная тем же фломастером. Тем же почерком. Как и та, которую он дома оставил… Артем запретил себе сходить с ума. Он глубоко и медленно сделал пару вдохов-выдохов, включил дворники, смёл бумажку с окна и, стиснув зубы, поехал давать крюка по Октябристов. И уже ни о чем не думал вообще. В такой ситуации это было по меньшей мере опасно. Наконец показался его старый дом. Подъезжая, он мельком отметил на соседней улице толпу народа и пару скорых…«Авария что ли,» подумал Тема и сделал еще пару дыхательных упражнений, продолжая яростно подавлять все мыслительные процессы и проезжая мимо загроможденной людьми и машинами Ленинской улицы.

Домой он вернулся гораздо раньше чем рассчитывал. Кот закрутился у его ног, всячески показывая свою невероятную любовь и преданность. Артём запнулся о него, ругнулся, кот сбежал. Успел Артём везде, и встречу куратор кандидатской отменил, потом позвонил Сеня и загрузил ему работой мозги так, что про записки, аварии и прочую мистику он и помнить забыл. Не разуваясь, прошел в комнату и принялся перебирать бумаги в столе — найти наконец эту чёртову нотариалку. Тут снова запиликал телефон. Тёма так и подскочил:

— Да, — рявкнул он в трубку. — Сеня, ты меня реально достал сегодня… Нет, не нашёл ещё… Кто?.. Почём?… Диктуй…

Он взял из стакана один из безупречно отточенных карандашей и записал номер на четвертинке подвернувшейся под руку бумаги.

— Да, конечно, позвоню. До завтра.

Он нажал на сброс звонка. Помассировал переносицу пальцами. С голодным спазмом в желудке вспомнил о покинутой яичнице. Да и обиженный Кузьма Василич не кормленный. Но прежде чем отправиться на кухню, Артём взял со стола бумажку с номером, чтобы перебить его в мобильник. И тут случайно посмотрел на её обратную строну, слегка похолодев — он записал телефон поставщика на той самой фломастерной записке. Теперь надпись гласила: «Ты чо делаиш? Ты где пишиш? Пиняй на сибя!!!». Тёма вздрогнул и выронил бумажку из пальцев.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 599