печатная A5
442
18+
Блистательные сцены жизни

Бесплатный фрагмент - Блистательные сцены жизни

Трагедия дель арте

Объем:
244 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4485-5930-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Цивилизация — это антипод культуры»

(Освальд Шпенглер, «Закат Европы»)

1. Аглая

Максим Шербан освободился из заключения в январе 2014 года. В свои годы он был еще крепок, силен, по-мужски красив и даже образован, — по нынешним временам в избытке, потому как познания его для жизни плохо годились. На воле он заведовал центральной библиотекой Канавинского района в Нижнем Новгороде. Однажды, будучи в состоянии небольшого подпития он оказал сопротивление полиции, был осужден на два года исправительно-трудовых работ и сослан в колонию-поселение на севере Вологодской области.

Вскоре после того как Шербан осел в вологодских лесах, жена его подала на развод, он не имел ничего против и не стал чинить препятствий, детей у них не было, семейная жизнь, как нередко случается, «выдохлась», а лучше сказать «задохнулась» в быту, где кроме горячо им любимой библиотеки и дачного домика на берегу Оки, он почитал приятным проводить время в «пивном ресторане», благо тот лежал на пути от дома к месту работы. Именно там и случилась беда, повлекшая за собой столь неприятные последствия.

Лагерное начальство Шербана «заметило», вскоре по прибытии он снова был назначен заведующим — теперь «колониальной» библиотекой и продолжал «нести свет в массы». К своему удивлению обнаружил, что «массы» читали здесь много больше, чем на воле. Сказывался избыток свободного времени и недостаток «зеленого змия».

Он понимал, что если вернется в свои края, все пойдет по-старому. Где жить? Где работать? Пьянил воздух свободы. И он решил податься в Крым. Сказал остающимся друзьям — «Из Вологды в Керчь». Как некогда (он усмехнулся в душе) отправился в поисках лучшей доли провинциальный актер Аркадий Счастливцев. Шербан был испорчен литературой.

Путь пролегал через Москву. Здесь была зацепка — адресок старого друга-однокашника по Библиотечному еще институту. Шербан без труда нашел знакомый дом в Марьиной Роще, недалеко от станции метро, зашел во двор, и тут странная робость овладела им — будут ли рады в семье, как-никак лагерник, бывший зек.

Он присел возле спортплощадки на скамью под пластиковым пологом от дождя, достал из рюкзачка банку пива. Смеркалось. И было решил уже не заходя ехать на Киевский вокзал, как забежал и плюхнулся рядом на лавку мужчина, показалось Шербану постарше, но тоже крепок и прилично одет.

Разговорились. Появилась на свет вторая бутылка пива. Неведомо как незнакомец распознал в Шербане «освобожденца». Оказалось, и сам два раза уже мотал срок, сначала пять, потом восемь лет. За что? Из Ташкента фуры перегонял с товаром, а в запасках и всех возможных машинных недрах — наркоту. Рассказывал смачно, с подробностями. — Завязал? — спросил Шербан. Незнакомец то ли утвердительно, то ли сокрушительно качнул головой. Потом сказал: «Сейчас лафа, поезд Москва-Пекин-Москва». — А как же? — было заикнулся Шербан. Незнакомец усмехнулся: «Понятно, да? Денежки. Они все решают. Абсолютно надежно».

На этом их беседу прервали. Незнакомцу позвонили по сотовому телефону. Он долго слушал, потом сказал: «Аглая, не суетись. Все будет хорошо. Успокойся». Убрал телефон и обратился к Шербану: «Дорогой, спасибо за угощение, но тебе лучше уйти. Ко мне тут сейчас ребятки придут, поговорить надо».

Шербан не заставил себя уговаривать. Он вышел из-под полога и перебрался на детскую площадку. Сел неподалеку, где потемнее. Казалось, какая-то неведомая опасность сгущается в тусклом свете дворовых фонарей. Не прошло и пяти минут, как из проулка меж двух домов появилась группа молодых людей и проследовала на спортплощадку, где оставался сидеть незнакомец с такой теперь уже понятной судьбой. Их было пятеро. Что-то там происходило похожее на борьбу, потом раздался сдавленный крик, и все стихло. Так же как и пришли, молодые люди медленно удалились. Незнакомец оставался сидеть, за полупрозрачным пологом виден был абрис его тела. Шербан ждал когда тот окажет признаки жизни, но силуэт оставался недвижим. Стемнело. Шербан колебался. Уйти? Не таков он был. Уже поняв, что произошло, он поднялся и быстро прошел на спортплощадку. К счастью, двор был пуст. Незнакомец сидел, привалившись мертвой головой к пластиковой стенке, глаза его были открыты, а из надключичной впадины в распахе ворота торчал нож, по самую рукоятку утопленный в мертвую уже плоть.

Шербан присел рядом. Увиденное вряд ли могло потрясти его. Не раз уже ставила его жизнь перед чем-то подобным. Он понимал одно — надо что-то делать. Протянул руку и достал из кармана убитого телефон. Последний звонок? — он нажал на кнопку соединения. «Аглая?». Шербан с удивлением почувствовал, что у него дрожит рука. Он давно не слышал женского голоса так близко и так соблазнительно обволакивающего музыкальными обертонами совсем по сути простые фразы. Разговор был коротким. Она прибежала через несколько минут, очевидно, притон был где-то рядом.

Она поразила его — не столько внешностью, сколь тигриной повадкой, была похожа на черную пантеру, бесшумно скользнувшую под навес и застывшую над ним в охотничьей стойке. С минуту молча смотрела в мертвые глаза, потом обратила взгляд на Шербана. «Кто ты?». Он замялся. «Я случайно здесь». Она испытующе смотрела на него черными горящими глазами. Пряди черных волос обрамляли восковое лицо, будто выточенное из мрамора искусным резцом. «Пойдем со мной». «А как же…?» «Быстро!»

Она взяла его за руку и потянула за собой. Они вошли в ближайший подъезд восьмиэтажки, отгородившей двор от улицы, поднялись на лифте. В полутемной прихожей забрали спортивную сумку и чемодан. Вещи были заранее приготовлены, как бывает когда собираются уезжать, и что-то непредвиденное вдруг задерживает. Хорошо если это не смерть, подумал Шербан.

— Как тебя зовут, — спросила Аглая.

Шербан назвался.

— Проводишь меня? Только ни о чем не спрашивай. Забудь о том, что ты видел. Если ты свободен, поедем со мной.

Он был свободен, однако все это было так странно, что ему даже не пришло в голову спросить — куда? — он покорно кивнул, взял вещи, и они вышли.

На Киевском вокзале Аглая сдала два теперь уже ненужных билета. С прошлым было покончено. Куда ты хочешь? — спросила. Шербан сказал: «В Керчь», Это, подумал, совпадает с его планами. Они взяли двухместное купе до Киева. Поезд отходил в двенадцать ночи. Он пошел в ресторан, принес бутылку коньяка, бутерброды. Выпили. Сначала за упокой убиенного. Потом со знакомством. Кто он тебе? — спросил Шербан. Никто, сказала Аглая, постоялец. Потом добавила: «Общее дело задумали. Только и всего. Предупреждала — плохо будет. Хотел долги получить».

— Какие долги? — не удержался Шербпн

— Завтра скажу. Давай спать.

Когда улеглись, она в темноте протянула руку и позвала к себе.

Они остановились в гостинице «Украина». На Крещатике гомонил Майдан. Когда уже расположились в номере, Аглая подошла к окну и долго смотрела вниз, будто оценивая обстановку на улице. Отойдя, сказала: «Это нам и нужно».

— Что ты имеешь в виду? спросил Шербан, — Я не понимаю. Разве мы не едем в Керчь?

— Нет, мы не едем в Керчь. Мы будем работать здесь.

— Работать?

— Да. Смотри, — она открыла чемодан и достала жестяную коробку. На крышке была изображена конфетная укладка в обрамлении иероглифов. — Понимаешь?

— Нет, — сказал Шербан.

— В этих конфетках запакован килограмм кокаина. Один грамм — двести евро. Международная цена. Посчитай. Двести тысяч евро. Мы миллионеры.

Шербан от этих расчетов совершенно потерялся. Миллионеры? Да, но как…? Продать же надо!

Они вышли на Майдан рано утром. Только еще светало, и было сравнительно тихо. Кашевары трудились у котлов. Катапульты отдыхали. Отдельные группки хлопотали над «коктейлями Молотова». «Беркут» стоял двумя черными стенками, вырезав на Крещатике пятисотметровое поле буйствующей анархии. Шербан был неробкого десятка до зоны еще. Ладно сложен и крепко сшит, мог сойти за своего. Единого центра не было, Казалось, все сами по себе. Аглая было спокойна. Одного их кашеваров спросила: где самый главный начальник? Тот махнул рукой в сторону гостиницы «Украина». Кто? — спросила Аглая. Комендант Майдана, сказал кашевар. В гостинице? — спросила Аглая. Кашевар согласно кивнул. Идем обратно, сказала Аглая.

Они вернулись в гостиницу. Аглая подошла к конторке и спросила: в каких апартаментах комендант Майдана? Ей назвали номер. Они поднялись на третий этаж и тут же наткнулись на дюжих охранников. Комендант занимал весь этаж. По личному вопросу? Их бегло ощупали на предмет оружия и пропустили.

Это оказался маленький невзрачный человечек с глазами умалишенного. Сделку заключили быстро. Он берет всю партию оптом. Для поднятия революционного духа все средства хороши. В топку надо подбрасывать горючего. Демократия требует жертв. Украина таки прорубит себе окно в Европу.

На столе появилась бутылка коньяка. Аглая достала из сумочки конфетку — подарок. Комендант вежливо поблагодарил. Выпили — за успех Великой Украинской Революции. Шербан принес коробку. Это первая партия, сказала Аглая. Если уважаемый комендант пожелает, поставки будут следовать в соответствии с заказами. Еще немного светской беседы, обмен «позывными», и они ушли. В сумочке у Аглаи остался лежать чек в Национальный банк Украины, подписанный неким Д. Брайденом, и «охранная грамота» — пропуск на бланке СБУ Украины.

Нас убьют, сказал Шербан, мы даже не успеем дойти до банка. Аглая усмехнулась. «Не думаю. Деньги-то чужие. Ты видел его глаза? Это фанатик. Фанатики — люди действия. Они убивают — но только за идею. Не из-за денег. Вспомни Французскую Революцию. Тоже ведь „великая“. И наша Октябрьская — не лучше. Но главное — он будет ждать следующего заказа. Демократия ненасытна».

Они благополучно получили деньги и отправились в Крым. Вскоре в Ялте открылся небольшой отель с поэтическим названием «Аглая».


Едва Крым отринул ненавистное бандеровское иго, я поспешил припасть к его многострадальной груди. Мне не терпелось пробудить впечатления, питавшие мою «севастопольскую страду» — моего «Шпиона неизвестной родины». Вновь увидеть Ялту, город моей мечты! Я воспел его безымянным в «Железных зёрнах».

Я шел по ялтинской набережной, удаляясь от Морского порта. Вспоминал. Передо мной вставали годы — пятьдесят пятый, пятьдесят шестой, годы моей студенческой юности, окрашенные в тона беззаботного веселья. Тирания пала, прогнулся «железный занавес», повеяло оттепелью. Все говорили по-русски, Но все вывески были на украинском. Казалось, это не предвещает ничего плохого. Нам не дано заглянуть на полвека вперед.

В порт вошла туристическая «Бретань». Мы танцевали на причале «буги-вуги» с милыми француженками под звуки джаза. Музыканты в шутовских одеждах восседали на самодельных подмостках.

Я искал пристанища. В дальнем конце набережной я увидел небольшую двухэтажную гостиницу. На фронтоне прочел: «Аглая». Я вошел. Навстречу мне из-за конторки вышел коренастый мужчина лет пятидесяти. Представился — Максим Шербан, администратор. Мы обменялись рукопожатием. Меня поразило будто вырубленное из камня его лицо. Я подумал — господи, вылитый Жан Габен! Он проводил меня в номер..

Нередко случается так, что люди с первого взгляда проникаются взаимным доверием. Мы подружились. Тогда он и рассказал мне эту удивительную историю

2. Ариец

Выступая перед выпускниками Арийской военной академии, он был необычайно эффектен. Можно даже сказать — красив. Светлый загар оттенял копну вьющихся волос цвета воронёной стали, едва тронутых благородной сединой. Мимолётная улыбка, время от времени скользившая по его лицу, обнажала ряд ослепительно белых зубов, казалось, ещё не тронутых дантистом и, без сомнения, несомых сильными челюстями. Они свидетельствовали о твёрдом характере и сильной воле. Большие выразительные глаза метали чёрные молнии. Он говорил об избранности нации, которую волей Бога ему довелось возглавить, чтобы нести миру плоды арийской демократии и новых доселе невиданных ценностей. Пожалуй, единственное, что несколько нарушало гармонию его безусловного ораторского искусства, была странная манера крутить головой, но ведь никто не знал, что это обыкновенный тик, от которого страдал он с детства, но так и не мог избавиться на протяжении всех сорока пяти лет своей бурной жизни. Взгляд направо. Взгляд налево. Взгляд направо. Взгляд налево. «Не верти головой!» Этот постоянный призыв школьных учителей до сих пор звучал в его ушах, но даже призванные психологи были бессильны справиться с этим загадочным недугом. Он не мог долго задерживать взгляд на одном предмете. Это было частой темой кулуарных шуток, которые доходили до его ушей, приводя в бешенство и воистину становясь причиной удивительных политических шагов.

Сегодня он с утра был не в духе. За завтраком Гвельда вернулась к недавнему инциденту, ставшему причиной маленького общественного скандала. Вездесущие папарацци со своими ядовитыми телекамерами заметили. как он кокетничал с молоденькой секретаршей, на какое-то время, казалось, совершенно забыв о жене, сидящей одесную. Сбегал налево, шутили недруги. Ладно бы какая корпоративная вечеринка, а то ведь на глазах всего мира, и где! — на торжествах, посвященных их победе в той давней Великой войне.

После завтрака, уже будучи в раздражении он поднялся в круглый кабинет и приступил к исполнению государственных обязанностей. Он не любил свой кабинет. Всякий раз, входя сюда, он ощущал лёгкое головокружение и задавал себе один и тот же вопрос, суть которого сводилась примерно к следующему: какому идиоту пришла в голову эта сумасбродная идея — сделать кабинет руководителя великой страны круглым как детская карусель. Впрочем, недавно он, кажется, нашёл ответ. Четыре французских окна, выходящие на четыре стороны света, символизировали устремлённость его великодержавной политики. Письменный стол и кресло, установленные на специальной платформе в центре этого в сущности небольшого помещения, поворачивались одним нажатием кнопки туда, куда в данный момент направлялась его политическая мысль и несгибаемая воля. Сегодня они предполагались быть направлены на Восток.

Он уселся в кресло и повернул свой «государственный корабль» навстречу восходящему солнцу. Штору при этом пришлось задёрнуть, чтобы не слепило глаза.

Уже много дней он был одержим одной новой, впрочем не очень оригинальной идеей. Он, конечно, понимал, что у него были предшественники, но ведь ни одному из них не удалось воплотить в жизнь это великое предприятие — покорить, подчинить себе Восточную деспотию, которая не однажды уже разрушенная, снова возродилась из пепла и угрожает миру. Он понимал, что задача эта представляет собой крепкий орешек, но тем почётнее, тем слаще будет победа. Диктатор должен быть свергнут, остальное довершит демократия, возглавляемая «пятой колонной». Метод проверенный. Пусть и не он изобрёл его, но ведь главное — мастерство исполнителя, а тут, он это хорошо знал, ему не будет равных. Одна заковыка — бездарные у него помощники.

Первым он вызвал Брайдена. С порога встретил его вопросом.

— Послушайте, Джон, ваша операция с кокаином прошла блестяще. Я думаю, что только благодаря ей в этой захолустной Крайне восторжествовала демократия. Умение применять силу — ваша отличительная черта. Я очень ценю её. Но какого чёрта этот поросячий король, которого мы возвели на престол, миндальничает со своими свиньями? Мы подчинили себе полмира и не можем справиться с горсткой головорезов? Как это понять?

— Сэр, вы очевидно плохо знаете этих свиней, или, как вы изволили сказать — головорезов. Этот восточный народ смел и упрям, и будет стоять до тех пор пока хоть один солдат сможет держать в руках оружие.

— Не верю! Немедленно поезжайте и внушите этому ублюдку, купившему с нашей помощью власть, что для достижения наших целей — я подчёркиваю НАШИХ — все средства хороши!

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Разве не понятно? Я имею в виду все виды оружия. Наземные и воздушные. Бить по площадям. Крупные города должны быть стёрты с лица земли. Огнемёты, фосфор, напалм.

Брайден перебил его.

— Но, сэр… Мирное население…

— О чём вы говорите! Там нет мирного населения! Там одни террористы! А если есть, то это лишние люди!

Он помолчал.

— И вот ещё… Скажите ему, что мы готовы предоставить им нейтронную бомбу. Средней мощности. Калибра «Ланс».

— Но, сэр… Для этого потребуется разрешение парламента.

— Это мои проблемы. Идите и выполняйте.

— Слушаю, сэр.

Брайден идёт к выходной двери. Но его настигает ещё один вопрос.

— Джон, одну минуту.

— Да, сэр.

— Вы знаете, меня всегда интересовали такие вещи… Как там эта любовная парочка? Не разбежались ещё? Ну, там, в этом их так называемом конгрессе… Филин и боксёр.

— Сэр, это не в конгрессе. Вы очевидно имеете в виду столичного голову и премьер-министра.

— Да-да. Вот именно. Конечно.

— Дело в том, сэр, что теперь это не пара, а троица Любовь втроём. Вы очевидно знаете что это такое.

— Безусловно. Кто же третий?

— Вы удивитесь, сэр. Третий — баптист и по совместительству председатель конгресса!

— Боже мой! Какая варварская страна!

— Вот именно, сэр. Я могу идти?

— Конечно, Джон. Желаю успеха.

Он остался один. Откинулся в кресле. Задумался. Варварская, варварская страна эта Крайна. Зачем она нам? Земля, земля и только земля! Кому сейчас нужен уголь? Затопим шахты, снесём заводы, огородим степь и начнём добывать сланцевый газ. Тогда посмотрим, что запоёт восточный диктатор с его газовой иглой, воткнутой в наш бок.

Он почувствовал усталость. Нервное напряжение всегда сказывалось у него своего рода похмельем. Мысли соскользнули в более приятное русло. Любовь втроём. Эта девчонка кажется не против. Вот если бы уговорить Гвельду. Взгляд его машинально упёрся в перекидной календарь, где на листке 10 августа его рукой было написано «Крайна». Он взял карандаш, зачеркнул имя презренной страны и перевернул страницу. Пора было обратиться к делам на юге. Там полыхнул очередной пожар. Он требовал неотложного вмешательства. Ариец нажал кнопку и его «государственный корабль» плавно развернулся в направлении южного окна. Проклятое солнце! Оно уже успело перебраться сюда. И снова пришлось задёрнуть штору.

3. Хунта

Богоотступник

«Не убий, не укради, не

прелюбосотвори».

(Иисус Христос)

Он не мог простить своим покойным родителям упорство, с каким они внушали ему едва ли не с младенчества веру в бога. Унылые библейские тексты, которыми питалось его детство, сузили его кругозор до размеров монашеской кельи, где не было места выбору — его обрекли на карьеру священнослужителя, отдав по достижении семи лет в церковно-приходскую школу Киевско-печерской лавры. Годы учения он вспоминал с отвращением и страхом. Пробуждающаяся чувственность страшила своей греховностью, а естественные отправления тела становились знаками преступных действий. Грех рукоблудия грозил неизбежностью божьей кары.

Известно, что образ жизни, привычки, среда складывают характер. А характер — это судьба. Ступени, приведшие его к карьере баптистского проповедника, скрыты во тьме. Можно только предположить, что ненависть к богу, заставила его искать окольные тропы христианства, приведшие в эту раскольничью секту.

Пути господни неисповедимы. Конфликт с богом, уходящий корнями в детство, разрешился таким странным образом. В возрасте пятидесяти лет он снял с себя сан и посредством манипуляций с церковным имуществом оказался в Парламенте.

После переворота он стал самым одиозным спикером в истории парламентаризма. Законодательный орган несчастной страны стал филиалом арийского посольства, — «баптистерий» — так окрестили его злые языки. Как известно, баптистерий — это некое место в протестантских храмах для крещения взрослых людей. В Парламенте крестили посредством человеконенавистнической пропаганды — он плодил нацистские законы. Одним из первых стал «закон об антитеррористической операции». Народ, заявивший о своём праве на самоопределение, был объявлен террористом. Против него по приказу самозваного «спикера» была брошена регулярная армия.

Его пухлые губки заставляли думать о капризном ребёнке, угнездившемся в этом мешковатом теле продавца сладостей. Он часто впадал в ярость, и если ему пытались возражать, кричал на своего оппонента, стучал по столешнице изнеженной ладошкой, и из его сладкого ротика сыпались проклятия и обвинения неугодного ему во всех смертных грехах. «Брэхун! Брэхун!» От брехуна слышу — кто-то бросил ему и тотчас был и тотчас вышвырнут из законодательного собрания фашиствующими молодчиками, как истёртая половая тряпка. А потом он обрушил армию на непокорных соотечественников и приказал расстреливать из всех видов оружия города и деревни собственной страны. Очевидно, счёл это божеским делом. Баптистерий встретил это решение аплодисментами.

Безумец

Его воинственный пыл, которым он приводил в восхищение националистов, заполонивших упомянутый «баптистерий», странным образом не соответствовал его внешности. Долговязый хлюпик, он скорее напоминал филина, чем ястреба, каковым оказывался на трибуне. Он ухал, как филин, сверля аудиторию гигантскими линзами своих очков, брызгал слюной, размахивал тоненькими ручками, и главное, что было смыслом его зажигательных речей — это отгородиться на восточной границе от ненавистного соседа глубоким рвом и денонсировать унию Богдана Хмельницкого о воссоединении с этим самым соседом. Безумец, в его яйцеобразную головку не могла просочиться мысль о невозможности ни того, ни другого. Для танков нет непреодолимых препятствий, а «уния» была с другой страной, которая к тому же умерла.

Он с детства отставал в развитии, был худ и слаб по сравнению со своими ровесниками и даже не пытался в отличие от других заняться каким-либо видом спорта, чтобы преодолеть, или хотя бы сгладить свою физическую немощь. Возможно, она, эта немощь служила препятствием для интенсивной учёбы, ибо он часто болел, месяцами пролёживая в постели с простудой или гриппом, не имея сил даже читать. Однако было в нём нечто необыкновенное — удивительная способность к устному счёту. Он легко перемножал в уме многозначные числа, извлекал корни, возводил в степень, вычислял логарифмы и много чего ещё умел, стяжав тем в узком кругу друзей репутацию гения.

По окончании школы он не нашёл ничего лучшего как поступить на юридический факультет. Юристом быть конечно не зазорно. Однако юристом де-факто он никогда не был, а начал свою трудовую деятельность на поприще торговли — торговал автомобилями. Этот период его жизни тёмен, однако сам он отзывался о нём весьма тепло, утверждая, что нигде не смог бы приобрести столь жизненного опыта, как в этой благородной сфере. При этом добавлял, — впрочем, не без оснований, что именно торговля породила мировую цивилизацию.

По поводу цивилизации он не ошибался. Но ведь известно, какая в то время была в тех краях торговля, то бишь «цивилизация». Сплошной рэкет и разбой. И если бы не было, как говорят, «крыши» над головой новоявленного бизнесмена, то лежать бы ему уже на погосте.

«Крыша» явилась ему незамедлительно в лице двух братьев-боксёров и возглавляемой ими организованной преступной группировки. Юрисдикцией тут и не пахло, а воняло чем-то тухлым, наподобие элементарного мазохизма. Опыт, конечно, незавидный.

Однако прошло время, и, очевидно, «первоначальные накопления оказались достаточно велики, для того чтобы после переворота занять всей это компании место в правительстве несчастной страны. Как только это произошло, он возгласил «баптистерию» о необходимости, во-первых, обзавестись ядерным оружием «сдерживания» и, во вторых, запустить процесс люстрации чиновного люда, — развязать «охоту на ведьм». Впрочем «баптистериев» не столько удивили сами эти проекты, сколь та лёгкость, с какой он быстро выполнил в уме таинственные расчёты, и объявил число обречённых им на изгнание из страны по причине нелояльности. Это число составило один миллион, триста пятьдесят три тысячи сто двадцать четыре человека. Вот где проявился его подлинный гений. Многих из присутствующих законодателей он заставил поёжиться и втянуть голову в плечи.

Боксёр

Один из его противников на ринге сказал о нём перед боем в раздевалке, где, казалось, не было подозрительных ушей. Он сказал: «Из этого куска мяса можно сделать хорошую отбивную». Как это часто случается, неуважительные эпитеты окольными тропами достигли ушей адресата.

Кто имел какое-либо отношение к боксу знает, что есть запрещённые удары, которые могут привести к летальному исходу. И такое на ринге не редкость. Непреднамеренных убийц штрафуют, часто дисквалифицируют. Но что случается, то случается.

Наш герой начинал свою спортивную карьеру в лихие девяностые. Рождённый в киргизских горах, он сызмальства, в подпасках, помогал перегонять табуны с одного пастбища на другое и сам был похож на жеребёнка, обещая стать первоклассным породистым конём.

Он и стал им, когда волей судьбы оказался на родине предков. Придя в девятый класс одной из столичных школ, он оказался в поле зрения тренера по боксу, работавшего там по совместительству с основной должностью в обществе «Динамо». Выдающиеся физические данные школьника поразили наставника. Он увидел в нём будущего чемпиона мира. Он начал тренировать мальчишку и по прошествии времени убедился в своей правоте.

Но прежде случилось так, что молодой боксёр нежданно обрёл покровителя в лице некоего криминального авторитета по кличке «Сардинка». Тот был создателем и главарём банды, промышлявшей рэкетом и обыкновенными грабежами под видом приватизации плохо охраняемой собственности. Сардинке нужен был киллер, чтобы приводить в исполнение приговоры несговорчивым бизнесменам-неофитам. Однажды увидев нашего героя на ринге, он определил намётанным глазом — убьёт одним ударом. После боя зашёл в раздевалку, они познакомились. «Сынок, — сказал Сардинка, — ты мне нравишься. Хочешь у меня поработать?» «Отчего нет?» — насторожился юноша. — «Тогда приходи завтра, поговорим». И Сардинка протянул ему визитную карточку с адресом и телефоном.

Будущий чемпион мира по кикбоксингу не заставил себя ждать. На следующий день он явился к новому патрону и выразил категорическое согласие — готов к любой работе. События развивались не то чтобы стремительно, но вполне логично. Первое задание, полученное новым сотрудником ОПГ, состояло в том чтобы «убрать без крови» некоего владельца ночного клуба, который приглянулся Сардинке как источник несомненного дохода, основанного на едва ли не открытой продаже наркотиков его посетителям.

Новоявленный «браток» блестяще справился с этой первой поставленной перед ним задачей. На следующий день после заключённого договора с работодателем он заявился по названному адресу, легко обезвредил охрану и прошёл прямо в кабинет администратора, который как было известно и являлся владельцем клуба. Ему было сделано «предложение, от которого тот не мог отказаться». И вскоре заведение перешло в руки нового владельца в лице Сардинки посредством оформленной по закону «купчей»

Ещё несколько подобных дел — и в знак благодарности, но и с дальним прицелом Сардинка отвёз подающего надежды кулачного бойца в Америку и отдал в обучение знаменитому Кингу. И тот сделал из него настоящую «курицу, несущую золотые яйца»». Вскоре туда же был отправлен и курицын брат-близнец, менее способный боец, но зато более успешный делец.

Шло время, множились победы, чемпионские титулы, и «золотые яйца», тяжелившие карманы братьев, стали всё меньше доставаться их общему патрону Сардинке, а по возвращении бойцов в родные пенаты и сам патрон внезапно отправился на погост, якобы в результате падения на скользком тротуаре, повлекшим за собой перелом основания черепа.

Здесь стоит вернуться к упомянутому эпизоду с «хорошей отбивной». В ближайшем бою автора тех нелестных эпитетов унесли с ринга с очень похожей смертельной травмой. Это событие стало последней каплей, побудившей братьев бежать на родину.

Став теперь здесь во главе банды, они занялись привычным делом — «крышеванием» и снова стали обирать нуворишей-капиталистов. Один из них в результате правительственного переворота взлетел на вершину власти и в знак то ли благодарности, то ли отмщения способствовал проникновению нашего героя в «Баптистерий», а вскоре продвинул его пост столичного градоначальника. Но это уже другая история.

Минотавр

В обычной жизни он не походил на чудовище. Если не считать глаз, всегда затянутых таинственной поволокой, сквозь которую не пробивался взгляд, точнее, не освещал лица каким-либо выражением. Про такие глаза говорят — мёртвые. Или, в лучшем случае — пустые. Но во всём остальном — человек как человек. И на женский взгляд, возможно, даже красивый мужчина. Высокий рост, низкий лоб, заключённый между кустистыми бровями и жёсткой порослью начинающих седеть волос. Явственные признаки ожирения слегка нарушали стать, но отнюдь не портили общей фактуры.

У него была хорошая наследственность, если понимать её шире, чем просто биологическое начало. Хватка, напор, хитрость, изворотливость, алчность, — эти черты характера, унаследованные от отца вместе с огромным состоянием, воплотились в личности незаурядной, нацеленной единственно на умножение семейного капитала, вложенного в десятки проектов и предприятий на родной земле и за рубежом. Приумножать капиталы мешало только одно — конкуренты. Их было много, и так или иначе от них надо было избавляться. А что может быть лучше средства, чем народный гнева, оседлав который и направив в нужное русло, вовлечь страну в «чёрный передел».

Для этой цели он вступил в преступный сговор с Богоотступником, Безумцем и Боксёром, и при поддержке Баптистерия они свергли законную власть. Ему это дорого обошлось, но вложение оказалось выгодным. Прошло немного времени, и он был избран Президентом.

Президент-минотавр, он не замедлил проявить себя в этой роли, открыто взяв курс на подавление восставших иноязычных окраин своей страны. К тому времени уже изрядно потрёпанная армия, пытавшаяся подавить народное восстание на востоке, утратила едва ли не половину снаряжения и боевой силы. Их перемололо в боях народное ополчение, которое, как известно со времён Минина и Пожарского, способно на подвиги и не слагает оружия, пока жив хоть один солдат.

И тогда он объявил тотальную мобилизацию, как это сделал ближайший по времени исторический «минотавр», обладавший в отличие нашего героя огненным взглядом, характерными усиками и спадающей на лоб косой чёлкой. Впрочем, при всём несходстве на обоих лицах лежала едва уловимая тень бычьей головы.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.