электронная
198
печатная A5
472
18+
Бездна

Бесплатный фрагмент - Бездна

Объем:
388 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-5425-8
электронная
от 198
печатная A5
от 472

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие от автора

Эту книгу я писал дольше всех остальных своих произведений и, как мне кажется, не зря. В ней я собрал все свои мысли и чувства, рассказал о том, что думаю на самом деле о дружбе, любви, жизни и смерти. Каждое слово, каждая реплика главного героя — это моя реплика, потому что я писал этого персонажа с себя. Он неидеальный, в нём много недостатков и большое количество грехов, лежащих на душе.

Данное произведение — самая большая и объёмная работа последних лет. В ней собраны все события последних месяцев 2017-го года и начала 2018-го. И связаны эти события с моими друзьями.

Именно им и посвящена эта книга. И я надеюсь, что она понравится и всем остальным, кто решить узнать, что же скрывается под обложкой.



Тому, кто значил для меня всё.



«Свобода — это возможность выбирать, отчего тебе будет больно».

Глава I

Первый снег был для меня символом смерти. В ноябре, когда с серого неба только начинают падать первые влажные хлопья снега, превращающиеся на следующее утро в грязь и слякоть, умирают чаще всего. Сколько лет я наблюдал эту странную закономерность, сколько раз приходил на чьи-нибудь похороны на старом кладбище, где даже не было именных надгробий — одни деревянные кресты да могильные холмики, — сколько мне было тошно смотреть на до ужаса бледные лица мертвецов. Но каждый раз я повиновался незримому ведению сердца и продолжал идти по этому колесу Сансары словно заворожённый… красотой погибели.

И в тот день, когда всё начало меняться, я вновь заглянул смерти в глаза. И едва смог отвести взгляд.

Кто бы мог подумать, что обычная прогулка в лесу может обернуться чем-то ужасным? Кто бы мог подумать, что это запустит ту цепь событий, за которую мне стыдно больше всего в моей жизни? Никто.

Я бежал по лесу вот уже несколько минут, но погоня не отставала. Дыхание сбилось, лёгкие, да и всё тело одеревенели, морозный воздух обжигал изнутри, но остановиться я уже не мог себе позволить. В тот момент мне пришлось сделать выбор — своя жизнь или жизнь другого.

Перед глазами всё ещё всплывал помутневший от адреналина в крови образ мужчины, лежащего на холодной земле. Кровь на снегу, на одежде, лице — везде и всюду. Над ним склонился мой старый знакомый — Закари. В его глазах пылал огонь неудержимой ярости, жажды мести. Я наткнулся на них случайно, но именно это и повергло меня и многих других в пучины беспросветного мрака.

Закари убил мужчину прямо у меня на глазах, просто воткнул нож в горло, затем в живот, медленно потроша свою жертву. Я стоял поодаль, надеясь, что тот меня не заметит, но стоило мне сделать шаг назад в надежде скрыться, забыть о том, что видел, как предательски хрустнула под ногой иссохшая ветка. Закари обернулся и тут же кинулся на меня.

И теперь мне оставалось лишь бежать всё дальше и дальше, вглубь леса, молясь всем известным богам о том, чтобы в этот несчастный ноябрьский день я остался в живых.

— Стой! Стой, я тебя всё равно достану! — кричал он мне откуда-то сзади. Его голос срывался, ужасно хрипел, но жажда жизни была сильнее, и с каждым его словом я будто бы ускорялся. Вокруг всё превращалось в одно сплошное пятно серой грязи, но передо мной, вдали блестел слабый огонёк — то ли галлюцинация, то ли свет цивилизации.

— Хватит! Я тебя не трону! — продолжал он кричать, но я не поддавался на этот дешёвый трюк. Мы оба знали, что он убьёт и меня, чтобы больше не осталось свидетелей.

Каждая минута погони растягивалась вплоть до вечности, я выбивался из сил, и где-то в голове промелькнула мысль о том, что мне суждено умереть прямо здесь и сейчас.

Однако пробежав ещё несколько метров я почувствовал как гравитация с огромной скоростью потащила меня вниз.

Удар.

Ещё удар.

Холодная земля крутого обрыва оказалась жёсткой, с торчащими корнями многовековых деревьев, с грязью и снегом, заваливающимся за шиворот и даже в рот. Я катился вниз несколько секунд, после чего на пару мгновений наступила тьма.

В то мгновение обезоруживающей пустоты и тишины я только и мог думать, что о смерти. Она была везде, всегда, она была частью нашей и без того невеселой жизни, как, например, покупка дома или рождение ребёнка в новоиспечённой семье. И ошибкой человечества было лишь её непринятие, отказ верить в то, что смерть может быть где угодно: за каждым углом и в каждой тени, в стакане с вином и даже в обычной прогулке по лесу. Я не знал, могу ли принять смерть такой, какой она предстала передо мной, но мне больше ничего не оставалось. И когда я уже готовился умереть от потери крови, от разрыва сердца беспощадным ударом ножа, от болевого шока — от чего угодно, — мне вдруг захотелось открыть глаза и в последний раз посмотреть на то, каким мир проводит меня на тот свет.

Закари стоял надо мной, даже в полумраке оврага, в который я свалился, было видно, что он весь перемазан в крови, а в его глазах горели страх и ненависть. Два странных чувства совместились в нём, и я его понимал и в один момент даже был готов простить его, но тут же вспомнил, зачем он навис надо мной.

— Я же сказал тебе не бежать, — измученно помотал головой он. — Почему ты никогда меня слушаешь?

Закари отошёл на несколько шагов и отвернулся, словно давай мне шанс сбежать вновь. Я же просто сел и, немного отойдя от головокружения, посмотрел на него.

— Потому что ты никогда не предлагаешь ничего хорошего, — прошептал я, и мой хриплый голос потонул мёртвым эхом в кронах деревьев.

— Ничего хорошего… — вздохнул тот и из-за плеча глянул на меня. — Что правда, то правда. Посмотри на меня, Адам. Кем я стал? Что я делаю с собой и что собираюсь сделать с тобой? Это не я, мать меня не такому учила. Не учила убивать и причинять боль. А теперь… она вряд ли бы мной гордилась. Как думаешь?

Его голос дрожал.

— Твоя мать мертва, Зак, — прошептал я, пытаясь встать. Опершись на одно колено, я исподлобья смотрел на его широкую спину, скрытую под тёмно-серым пальто. — И ты думаешь, ей не всё равно на то, что ты делаешь? К чему эта лицемерная исповедь?

— Моя совесть. Она во мне говорит, — он повернулся ко мне полностью и, не сдвигаясь с места, буравил меня маленькими глазками.

— Тебе стыдно?

— Очень. Но исправить уже ничего нельзя.

— Можно, — я сделал усилие и встал на обе ноги. Голова вновь закружилась, но так же быстро пришла в норму. Мы стояли и смотрели друг на друга. Стояла тишина.

— Что нужно сделать?

— Для начала скажи, какого чёрта ты зарезал того парня.

— Он был должен денег. Много, — он грустно рассмеялся будто ему рассказали анекдот. — А я как дурак теперь стою здесь и думаю, кто же отдаст мне эти деньги.

— Похоже, никто.

— Ты же понимаешь, что мы не будем стоять и болтать так вечно? — вдруг серьезно спросил Зак.

— Понимаю, — вздохнул я и окинул взглядом овраг, в котором оказались. Он был крутым только с одной стороны, а значит у меня был шанс убежать снова, однако сил уже не было. — Что ты хочешь?

— Я не могу оставить тебя в живых, — в его руках блеснул окровавленный нож. — Уж прости.

— А я не могу умереть сегодня, — таким же усталым голосом ответил я. — Уж прости.

— Вот и посмотрим, на чьей стороне удача.

Закари медленно двинулся на меня. Я не знал, что делать — то ли вновь бежать, то ли сражаться до победного конца. В любом случае он бы не отстал от меня до конца дней своих, понимая, что у меня в голове теперь была информация, которая может уничтожить его. Поэтому нужно было закончить этот ужасный эпизод своей жизни — резко и беспощадно.

Вдруг Зак ускорился и поднял нож. Он непроизвольно скалился и сдерживал животный крик, и чем ближе он был, тем больше во мне уверенности в том, что фортуна мне благоволила в тот день.

Как только он оказался возле меня и уже собирался нанести удар, я выставил правую руку перед лезвием, и спустя секунду кисть пронзила ужасная режущая боль. Кровь текла по руке, окропляя мою одежду алым, и именно вид крови на руке, вид того, как из меня начинала уходить жизнь, дала мне сил, чтобы нанести кадр другой рукой и выбить нож из рук моего бывшего товарища.

Я ударил Зака по лицу, и тот отшатнулся, оставив нож в проткнутой руке.

— Ах вот как? Ты оказывается и драться умеешь? — с едким сарказмом в голосе спросил тот. — Ты же всегда был хлюпиком и размазнёй, какие тебе драки, тем более против меня. Помнишь ведь детство, а?

— Я всё помню, — сквозь зубы процедил я, мысленно мечтая отрубить пульсирующую от боли руку. А помнить было действительно много чего. И драки после школы, где самых слабых выставляли против сильных, посещения школьного туалета вниз головой, еда, кинутая за шиворот в столовой — всё это в своё время сильно разобщило всех нас, и во мне остался неприятный след, чёрная перманентная тень на душе, которую уже не смоешь. Я ненавидел насилие и всё, что с ним связано. А теперь, когда мы все выросли и взгляды наши изменились, мне пришлось убивать того, кто в детстве постоянно избивал меня.

— Думаю, в тебе играет месть, — хищно улыбнулся Зак. — Давай, отомсти мне за всё.

— Я не хочу тебя убивать, — ответил я, но в то же время понял, что это мой шанс не только спасти себя, но и совершить акт мести. Теперь наша странная дружба, начавшаяся после окончания средней школы, казалась мне роковой ошибкой, которая теперь заставляла делать ужасные вещи.

— Придётся, Адам. Другого выхода нет. Иначе я убью тебя.

— Неужели мы настолько друг другу мешаем?

— Похоже на то, — пожал плечами Зак. — Но ты всегда был занозой в заднице, Адам. Я тебя всегда ненавидел, и ты это знаешь.

Но я не знал. Наша дружба теперь рушилась на глазах, и этот человек всё больше и больше падал в моих глазах, а жажда убийства росла с каждой секундой. Он взвинчивал меня. Взвинчивал, чтобы я сломался.

И у него, к сожалению, получилось.

Я вновь посмотрел на правую руку и, глубоко выдохнув, чувствуя, как дрожат лёгкие, резким движением вынул нож. Боль во второй раз проникла запястье, но мне было уже плевать на это — мне хотелось лишь смерти, которую отчего-то любил больше, чем жизнь.

Я бросился на Закари неожиданно — до того резко, что даже он не успел среагировать и увернуться от удара. Нож попал в живот, и я не отказал себе в удовольствии провести немного ниже, дабы обнажить его подлые внутренности. В тот миг мне казалось, что вместо здорового организма там была лишь гниль и зловоние, ведь такой человек, как он не мог быть хорош даже внутри.

Он рухнул на холодный снег. Кровь сочилась из огромной дыры в его животе, стекала на землю, окропляя пальто. Он смотрел на меня, потом на рану, затем снова на меня.

— А ты не так плохо справился, друг мой, — улыбнулся он в последний раз, обнажая измазанные кровью зубы, готовясь плеваться ею.

— Не друг ты мне, Зак. И никогда им не был, — с металлом в голосе ответил я, вытаскивая здоровой рукой нож из его уже слегка обмякавшего тела.

— Я тоже так думаю.

Я поднялся. Смотрел на него сверху вниз, как он того и заслуживал. Но вдруг что-то изменилось. Воздух стал ещё морознее, настолько, что ветер пробирал до костей и никакое пальто не могло спасти от этого. В нос ударил запах гниения, и мне на миг показалось, что я схожу с ума.

Но всё это было в реальности.

Из тьмы деревьев на меня глядели два сияющих жёлтых глаза. Огромный чёрный силуэт прятался за тонкими соснами, словно выжидая чего-то. В позе огромного монстра не было агрессии — лишь интерес. Чудовище перевело взгляд на умирающего Закари, и я медленно попятился в сторону пологого склона, откуда смог бы выйти из треклятого леса. Страх нарастал с каждой секундой, ведь кроме меня, похоже, никто не видел это отродье.

Вдруг чудовище сделало шаг вперёд, обнажая тонкую лапу с сияющими во тьме неестественно длинными когтями. Раскрылась пасть, и на меня навалился тяжёлый аромат гнили. Огромные неровные клыки блестели в полумраке.

«Падальщик, — подумал я».

Оно сделало ещё шаг, и тогда мне показалось, что стоит начать бежать. И я побежал по склону, вверх, к цивилизации, где меня хоть кто-то мог защитить или хотя бы дать хрупкое ощущение безопасности, но драться с этим монстром мне не хотелось, не хотелось вновь отбирать чью-то жизнь ради своей, по большей части, ничтожной.

Я услышал позади себя душераздирающий крик Зака. Он был действительно в ужасе, его убивала боль, кровь и внутренности, вываливающиеся из его тела; ненависть и страх перед законом, стыд и жалость к самому себе. Он умирал, а я бежал прочь, пытаясь выбросить этот ужасный крик из своей головы, но ничего не получалось — он навсегда въелся в память как напоминание о собственной жестокости и внутренней слабости.

Я выбрался из оврага и бежал на свет, что виднелся из-за деревьев вдали. Знал, что там был наш старый городок, в котором мы оба выросли и в котором двое из него погибли в тот роковой день.

Когда я выбежал из леса, то тут же рухнул на холодный снег и, положив руки на лицо, понял, что они в крови. В моей, в крови Зака. Я стал убийцей, и теперь на мне лежал огромнейший груз, которой мог и не потянуть, ведь отнимать жизнь порой бывает так просто, но жить с этим оказывается в разы сложнее.

В тот день я впервые увидел Жнеца.

Глава II

Никто никогда не узнает об этом. Всё, что произошло в тот роковой день в лесу, все смерти и вся кровь, что теперь несмываемым пятном осталась на моей душе и руках, все крики отчаяния и тёмная красота погибели — всё это теперь там. В обычной жизни не место этому, не здесь, не в этом веке и даже не в этой Вселенной. Смерть для всех — это слово, вселяющее ужас. Оно заставляет нас бояться себя, других, Бога и молиться ему же ради спасения после того, как умрём. Но так не будет. Кто знает, хочет ли Он видеть нас рядом с собой, таких ничтожных, порочных людей, что прожили жизнь на огромном камне, летящем в бесконечной пустоте и начала времён во тьму обволакивающей бесконечности.

Крик Зака ещё долго преследовал меня. Просыпаясь в холодном поту после очередного кошмара, я стоял на крыльце своего ветхого дома на берегу моря и курил, пытаясь выгнать этим дымом дух того, кто в детстве испортил мне душу. Не было в этом какой-то особой романтики, как мне казалось раньше, когда я был молод. Скорбь не самое хорошее чувство, оно играет внутри словно расстроенная скрипка, на которой пытаются играть грустную мелодию — в ней нет абсолютно ничего, никаких чувств, никакого сожаления или жалости.

С моего двора открывался вид на старый порт, что был вдали от нашего маленького городка: невзрачный, с одним каменным пирсом, к которому дай Бог причалит пару кораблей за весь год. Рыбаки там были частые гости, они приходили с самого утра и сидели там до вечера, пока последний луч солнца не исчезнет с вечернего, по-настоящему тёплого для этого времени года неба. Там всегда было тихо, и мне это нравилось. Шум, гам, толкотня вечно стремящихся куда-то людей — всё это не для меня. Жизнью нужно наслаждаться, её нужно испробовать и изучить со всех сторон, чтобы затем, в старости, с чувством выполненного долга дожидаться цепких объятий смерти. Я часто приходил туда и ходил по пляжу, что находился ещё дальше, за портом. Ступая по мелкой гальке, приятно хрустевшей под ногами, я мог почувствовать себя свободным хотя бы ненадолго. Хотя я и не знал никогда, что такое свобода. Но для меня она была чем-то недосягаемым, эфемерным, ибо понимал, что чтобы стать действительно свободным от этого мира, нужно отказаться практически от всего, что связывает тебя по рукам и ногам.

Привязанности — вот главная помеха на пути к свободе. Они словно цепи охватывают тебя, душат и тащат на дно, мешая наслаждаться жизнью. А для таких людей, как я, привязываться порой бывает слишком опасно. Стоит узнать человека чуть получше, как тут же ещё одна цепь тяжким грузом падает на плечо. И чем больше времени проходит, тем крепче она сжимает горло. Дай ей волю, и она убьёт тебя моментально, даже не задумываясь.

Сколько людей я знал, которые жили без этого чувства, и как им завидовал, когда видел, как они живут. И одним из таких людей был мой самый близкий, единственный живой человек… да и тот ушёл.

«Элизабет, — промелькнуло знакомое имя в голове, — как мне тебя не хватает.»

И я знал, что она, наверное, уже и забыла обо мне. Может, нашла себе новых друзей, которые никогда её бросят, может, нашла любовь всей своей жизни и теперь по-человечески счастлива. Она — святая простота, и мне всегда это нравилось в ней. Хотелось быть таким же, как она — независимым от людей, от мест, от всего материального. Правильно Элизабет говорила в один из наших вечеров:

— Не привязывайся к людям. Это убивает. Люди приходят и уходят, они умирают, лицемерят и забывают. Лучше привязывайся к целям и принципам, Адам, они всегда будут в твоём сердце и никогда не предадут.

И теперь, спустя столько лет, я понимал, как же она была права. Только вот воплотить её совет в жизнь у меня так и не получилось.

Где-то вдруг громко залаяли собаки. Я посмотрел в сторону городка, растянувшегося вдоль огромного пустыря, оканчивающегося кольцом леса, откуда мне пришлось выбираться с боем. Лай усиливался, казалось, кто-то устроил собачьи бои, и в один момент мне даже захотелось посмотреть на это, но я тут же себя одёрнул.

— Это не твоё дело, — буркнул я сам себе, подкуривая сигарету. Спичка потухла прямо у меня в руке, не успев зажечь маленькую порцию смерти, зажатую меж зубов. Я достал коробок и вновь попытался зажечь. Вспыхнул огонёк, и струйка полупрозрачного, но в то же время тяжёлого дыма взмыла ввысь, в такое же серое небо.

Лай всё не прекращался. Это начинало напрягать. Откуда-то слышались разъярённые крики:

— Да заткните вы своих собак!

— Что их там, режут что ли?!

— Угомоните вы их!

Я знал, что этим плевать на других. Обыкновенные эгоисты, ничем не примечательные и серые. Из таких людей и состоит весь мир, вся хрупкая Система, позволяющая этому миру и дальше жить и процветать снаружи, а внутри — гнить заживо.

И вдруг воздух, наполненный неприятным шумом людских голосов и собачьего визга, порвал оглушающий взрыв. Кто-то выстрелил из ружья. Весь город тут же потонул в угнетающей, мёртвой тишине, словно этот выстрел прикончил всех сразу, и я теперь остался один среди горы трупов.

Я выбросил окурок в высокие заросли возле забора и, накинув на плечи зимнюю куртку, запер дом, вышел со двора. Шлёпая по грязному снегу, я шёл в никуда в надежде найти либо того, кто стрелял, либо тех самых собак. Не знал, чего мне хотелось больше: быть загрызенным или застреленным. Но отчего-то оставаться в стороне тоже не представлялось возможным. Кто знает, вдруг это начало чего-то большего?

Я вышел на одну из маленьких улочек, где теплилась тьма и мусор: коробки, мусорные баки, экскременты, которые выбрасывают прямо на улицы, когда выгребные ямы льются через край, вечно пищащие крысы, жующие выброшенную еду — это наш маленький умирающий мир. Проходя мимо домов, сразу и не скажешь, что за высокими заборами скрывается что-то более страшное, чем просто семьи, одиночки, отцы, матери, дети, мертвецы или полуживые люди. За каждой из дверей я видел страх и ненависть перед кем-то. Ненависть в здешних краях — обычное дело, но вот страх… он появился совсем недавно, и никто не почувствовал этого, пока не стало слишком поздно.

Я тоже его чувствовал. Он сидел где-то глубоко в душе и одновременно витал вокруг, нашептывая параноидальные слова: «Нет, нет, они тебя не ждут, уходи! Они боятся тебя так же как и ты их! Ты умрешь, если повернёшь за угол!» И часто этот страх побеждал.

Улица резко оборвалась, открывая взору небольшое чёрное зеркало озера, мёртвым плато лежащим подле высокого частокола леса. Верхушки елей размеренно покачивались на ветру, откуда-то из глубин вылетела стая воронов и с громким карканьем скрылась за горизонтом. Они тоже были напуганы, как и всё живое. Да и живого в этом городе было не особо много.

Озеро было мертво. Лес был мертв. Море, что разливалось где-то за моей спиной тоже было мертво. И только мы, люди, как бельмо на глазу, жили в этих огромных пустошах, где царила смерть и пустота. А заканчивалась эта пустошь только там, где не знали, что такое ежесекундный страх и ненависть.

Со стороны леса, по широкой тропе бежала целая стая собак. Издалека они выглядели как одна и та же собака, только размноженная в много клонов, но стоило им приблизиться на несколько метров, как тут же они обрели детали. Дикий оскал и бегающие бездушные глазки — они выискивали жертву с необычайным упорством, всматриваясь в каждый дюйм пространства. Они остановились возле одной из улиц, на перекрёстке — я стоял возле озера и продолжал смотреть на них, — и стали принюхиваться. На мгновение внутри у меня всё сжалось, сердце пропустило удар, совершенно не хотелось, чтобы они заметили меня. Одного. Совершенно беспомощного.

Но худшее случилось. Один из псов, кажется, овчарка с грязно-бурой шерстью, заметил меня, и обнажив кривые, но острые клыки, начал рычать, а затем и лаять.

— Да заткнутся они или нет?! — донёсся откуда-то раздражённый крик старухи.

«ДА ЛУЧШЕ Б ТЫ ЗАТКНУЛАСЬ, — громогласно пронеслось в моей голове, пока мой испуганный разум перебирал возможные варианты спасения». И только когда свора сорвалась с места и с громким лаем начала преследование, я начал бежать. Ноги утопали в выпавшем пару дней назад снегу, он ещё не успел полностью растаять или смешаться с грязью, а я шлёпал по нему, привлекая ещё больше внимания. Один шаг обернулся для меня быстрым падением в мутную лужу. С мокрой по колено ногой я продолжал убегать, понимая, что абсолютно беспомощен против бешеных собак, уже готовящих свои зубы, чтобы вонзить их в мою хрупкую плоть.

Я бежал сквозь улицы, подгоняемый страхом и громким лаем. Отовсюду со дворов доносились крики уставших от этого жителей, но никто из них не потрудился выглянуть на улицу и разобраться, в чём дело.

— Эй! Помогите! — крикнул я в отчаянии, срывая голос. На мгновение мне показалось, что ещё остался кто-то сердобольный, который открыл бы ворота и впустил бы меня к себе. Но мне только показалось. Люди быстро смолкали, и скоро возбуждённый воздух сотрясали лишь моё громкое дыхание, крики, да собачий лай.

— Умоляю! Откройте ворота! Кто-нибудь! — неистово продолжал орать я, чувствуя, как запершило в горле. Собаки не отставали, даже наоборот, набирались сил и подбирались всё ближе. А у меня оставалось совсем немного сил, и их я решил потратить на побег к морю, на которое ещё полчаса назад смотрел в полном одиночестве, окружённый незыблемой тишиной и спокойствием.

Мозг лихорадочно перебирал варианты, где можно укрыться. Если бы я мог спрятаться в доме, то так бы и сделал, но боялся, что собаки останутся у входа на ночь, ещё один день, и я окажусь заперт в собственном убежище пока не умру. Неприятная бы вышла ситуация. Но на помощь мне вряд ли кто-то пришёл бы — если сейчас никто не решился открыть ворота, то что уж говорить о том, что будет потом.

Я бежал сквозь улицы. Дыхание уже совсем ослабевало. Мышцы сводило от каждого шага. Казалось, я вот-вот рухну лицом в снег и стану обедом для бешеных псов. Но отчего-то у меня ещё были силы, и я продолжал бежать. Жажда жизни — слишком сильная вещь. Она заставляет нас карабкаться по отвесным скалам, играть в «догонялки» со смертью, прыгать в омут опасности с головой, пытаться спасти и себя, и своих близких. Но далеко не каждому дано спастись. И в тот момент мне казалось, что я один из таких.

Как вдруг я почувствовал сильную боль в ноге, сбивающую с ног. Пульсирующий поток отразился в перебинтованной руке, откуда от напряжения снова полилась кровь, окрасив бинты в алый цвет. Искры перед глазами на мгновение полностью ослепили, и я начала падать, не в силах больше бежать, словно на одну ногу кто-то надел кандалы.

А когда я вновь открыл глаза, вдали слышались выстрелы. Поднявшись на окровавленной руке я осмотрелся и увидел недалеко от конца последней улицы мужчину, держащего в руках ружьё. Вокруг него стояли собаки. Вернее, некоторые стояли, некоторые уже лежали на холодном снегу. Выглядело это словно дрессировка, что вот он возьмёт да выстрелит в воздух, отдавая команды. Он словно тренирует их, основываясь на страхе и угнетении, а теперь они ему мстили за годы унижений и приказаний. И ружьё из оружия дрессировки превратилось в оружие смерти.

А потом я потерял сознание, и весь мир стал обыкновенной тьмой, которой являлся изначально.

Глава III

Спустя каких-то три недели моя нога была уже полуживая. Я мог встать на неё, пройти несколько десятков метров, вновь упасть на стул. Чтобы не рухнуть прямо посреди грязной улицы, где по утрам уже начинало подмораживать, я ходил из одного конца дома в другой: поднимался по лестнице на чердак, спускался, выходил в коридор, затем в кухню, приземлялся на диванчик в не самой обустроенной гостиной и снова начинал свою экспедицию. Это мне сказали делать врачи, чтобы разрабатывать ногу. Вытащив пулю из икры, они еле-еле успели остановить заражение, постоянно кололи какие-то жгучие уколы и заставляли лежать на кровати сутками напролёт. В те дни Клаус и Лили приходили ко мне, приносили еду, затем мы с Клаусом играли в карты, а Лили начинала протирать пыль со всех полок, шкафов, столов. Стоило ей распахнуть окно, как муж тут же говорил громогласно:

— Закрой окно, Лили! Дует же!

— Надо проветрить. Сиди.

— А, чёрт с тобой, — говорил он громко, а шёпотом добавлял что-нибудь едкое. — Вот же скотиной она бывает порой. Греха не оберёшься.

— Она всего лишь проветривает дом. По-моему от свежего воздуха даже легче, — парировал я. — Не понимаю, что ты так кипятишься.

— Вот проживи с женщиной семнадцать лет, тогда поймёшь, о чём я.

— Ты её ненавидишь?

— Да куда уж мне ненавидеть… — замялся Клаус и бросил карту на стул перед кроватью, где я полулежал, — люблю, конечно, дурочку эту.

— Я всё слышу, Клаус! — кричала Лили с кухни, шумя водой из-под крана. — И я тебя!

— Слышишь? — улыбнулся он. — Любовь, чёрт бы её побрал.

Когда они уходили, в доме вновь растворялась тишина. Она густела с каждым часом, и чем больше эти двое были у меня дома, тем больше я понимал, что скоро не смогу жить без них. Этот дом такой большой, а я такой маленький. Я жил в нём осознанием того, что это не мой дом. Такое случается с каждым, когда сердцу нестерпимо хочется перемен. А пойти-то бывает и некуда, и некогда, и не за чем. Просто хочется.

Однажды я заблудился в собственном доме. Бродил по темным коридорам, обгладываемый тяготеющим с каждой минутой чувством незримого, но прочно осязаемого одиночества. Рассматривал пыльные фотографии, на которых улыбался, на которых был «счастлив». Счастье было лишь мнимой субстанцией, но в те моменты это было неважно — тогда меня заботило лишь то, чтобы всё это никогда не кончалось. И вот, я стою и смотрю на пожелтевшие фотокарточки и думаю: «Как же так получилось?» — а ничего в голову не приходит. И, наверное, уже не придёт.

Я не знаю, как стал тем, кем являюсь. Всё получилось само собой, вроде бы без собственного вмешательства, но на самом деле я просто не хотел признаться себе, что это именно я сделал себя таким. Теперь я один, и никого рядом уже нет и не будет. Слёзы катятся по моим щекам, но чувства напрасны. Они ничего не дают, лишь боль, от которой потом не отцепиться, кровь, от которой уже не отмыться.

Я ставлю фотографии на место и осматриваюсь. И только спустя много лет до меня дойдёт, что это не мой дом. Меня здесь быть не должно. Я должен быть где-то там, за горизонтом, где вечное счастье и безмятежность, но я в старом доме на окраине города, стою и глупо смотрю в потрескавшийся потолок, не зная, что делать дальше и как исправить всё то, что натворил. Отчаяние съедает меня — медленно, но действенно.

Однажды я проснусь и пойму, что у меня больше нет сил быть по утрам. Захочется зарыться в одеяло, скрыться от этого мира в душной темноте пододеяльника, вдыхая затхлый воздух прошлого, но от себя не убежать. Мои грехи, вечные внутренние проблемы будут преследовать меня до конца жизни, пока я наконец не пойму, что это именно они тянут на дно, что я сам себя тяну на дно.

И вот оно. Бескрайняя равнина тишины и одиночества в толще воды, там, где меня никто никогда не найдёт. Я слушаю тишину и нервно тикающие часы в прихожей, а на душе скребут кошки. Душу тянет вдаль, а у тела сил уже нет — все они были потрачены на бессмысленные ночи самокопания, на слёзы и алкоголь, на встречи рассветов и бесформенные нечеткие мысли.

Сил жить уже нет. И я в замкнутом круге. Я просыпаюсь, чтобы подумать о том, как заснуть навсегда. И засыпаю, чтобы утром проснуться и думать о том, как тяжела жизнь.

А затем я вновь возвращаюсь в себя, не понимая, сколько времени прошло и долго ли я стою в прихожей, слушая часы.

Так было много раз, даже в детстве мама мне говорила:

— Не витай в облаках, сынок, потом греха не оберёшься. Невнимательность тебе не к лицу.

— Да, мам.

Но стоило ей уйти куда-нибудь, как я вновь вперял взгляд в стену, пытаясь то ли разрушить её, то ли открыть портал туда, где меня никто никогда не достанет. И мне так хотелось сбежать от всего этого мракобесия: от отца-алкоголика и безвольной матери, которая никогда не могла постоять за себя, а уж тем более за меня. Сколько раз она молчала, смотря мне в глаза, пока за мной гонялся отец и пытался выпороть своим армейским ремнём со стальной пряжкой в виде звезды, сколько раз она молчала, когда он кричал на неё и бил по щекам, а я не мог ничего не поделать с этим. Дикий спектакль умалишённых продолжался сравнительно недолго, и, как бы мне ни было стыдно это признавать, я был рад, что они погибли так рано.

Сначала похоронили мать. Вернее, похоронил отец, даже не сказав об этом мне. В то время я уезжал в другой город учиться, а мама заболела чем-то (или, может, отец снова наврал про её состояние) и я не мог быть с ней. Я писал письма в надежде увидеть её красивый почерк на бумаге, но когда я отправил письмо в последний раз в начале зимы в 1947 году, то ответа не получил. Отец упорно молчал или присылал поздравительные открытки и говорил что-то типа: «Всё хорошо, не беспокойся». Я не верил, а когда выдались пару выходных, то тут же приехал обратно в родной край.

Меня встретил пьяный отец. Бить меня он уже давно перестал, да и бояться его смысла не было — слишком он был старый и проспиртованный с ног до головы.

— Привет, Адам, мы тебя ждали, — еле выговаривая слова, произнёс он и пропустил меня в дом, приняв из рук один-единственный чемодан. Кинул его в прихожей и усадил меня на диван. Я молча смотрел на него, пытаясь прожечь его взглядом. Он в глаза боялся посмотреть, поэтому просто сидел и ждал чего-то.

— Где мама? — серьёзно спросил я.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 198
печатная A5
от 472