Бесплатный фрагмент - Бетонная Луна

ПРОЗРАЧНЫЕ СТЕНЫ,
ХОЛОД И СТРАХ,

СОНЛИВОСТЬ,

КРОВЬ НА РУКАХ…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Приветствую, мой дорогой читатель!

Обычно в начале книги оставляют благодарности, кому-то ее посвящают. Иногда размещают некий дисклеймер — предупреждение о том, что считают необходимым, важным, обязательным.

Мой случай — второй.

Я хотел бы выразить благодарность после того, как мы пройдемся с тобой, читатель, по улицам этого некогда славного города Розенберга. Да, мы будем путешествовать по европейскому мегаполису, которого не найти на карте. У меня особые отношения с Германией. Думаю, моя фамилия не могла не оставить в моей жизни такой след. Немецкие имена, названия улиц, обрывки немецкой речи — все это здесь не случайно. Это моя любовь к целой стране, пропущенная через мясорубку психологии серийных убийц и страсти к триллерам и антиутопиям. Если европейская локация неприятна, а немецкие имена и названия режут слух — лучше закрыть книгу прямо сейчас.

Не понравится книга и тем, кто брезгует крепкими (а порой — очень крепкими) словами — бранной и ненормативной лексики в книге достаточно. Без этого не произошло бы погружения в мрачную атмосферу Розенберга и того нового мира, в котором этот город существует.

Наконец, в книге много жестокости. Это не легкое чтение, а мрачный, психологически насыщенный триллер с элементами детектива и драмы. Здесь я исследую темы одиночества, любви, человеческой жестокости и моральной деградации общества. Я не поддерживаю насилие, не оправдываю убийства и проповедую любовь, что стало ключевой идеей серии книг. Но тот роман, который ты держишь в руках — про убийцу, а значит, здесь будут жертвы, кровь и немало отвратительных подробностей.

В общем, мое творчество рассчитано исключительно на взрослую аудиторию, которая не боится жестокости и ненормативной лексики. «Бетонная луна» понравится поклонникам антиутопий, а также тем, кто ценит глубокие размышления о человеческой природе. Если ты задаешься вопросами «оправдано ли насилие во имя „очищения“ общества?» и «как найти смысл в мире, где мораль размыта?» — то эта книга определенно для тебя.

Бытует мнение, что все истории уже рассказаны. Значит, и моя история — не исключение. Я был вдохновлен такими произведениями литературы, кинематографа и игровой индустрии, как «Преступление и наказание», «Пила», «Декстер», «Темный рыцарь», «Монстр», «Молчание ягнят», «Игра в кальмара», «Manhunt» — если тебе знакомы эти произведения, если они не испугали и не оттолкнули, не вызвали отвращение — то добро пожаловать на улицы Розенберга.

Комиссар уже проснулся от звонка и готовится выехать на место совершения преступления. Идем, читатель, а то все пропустим! И до встречи на последних страницах книги!

Часть I
ОСЕНЬ

I 
Дилемма

Перед нашим взором — замкнутая цепь из двенадцати элементов, похожая на длинную гирлянду. Одиннадцать ламп, мертвых и холодных, и лишь одна пульсировала алым светом. Вокруг не было ничего материального — только космическая пустота, заполненная черным, как смоль, цветом.

Прошло мгновение, и к этой цепи совершенно неожиданно и словно бы из ниоткуда быстрым шагом направилась фигура — худой мужчина с густой пепельной бородой, с виду преклонного возраста и необычайно высокого роста (в сравнении с лампочками). Длинный халат цвета старого пергамента колыхался, хотя ветра не было и быть не могло. Борода — пепельная, густая, почти седая — падала на грудь тяжелыми прядями. А лицо… лицо ускользало. Стоило моргнуть — и в памяти оставался лишь смутный силуэт, словно кто-то стирал его ластиком прямо из сознания.

Ничего определенного нельзя было сказать и о том, как он подошел к этой цепи лампочек, ведь не было никакой поверхности в столь необычном месте!

Светящаяся лампа едва заметно вибрировала, издавая тонкий свист, похожий на дыхание раненого существа.

— Снова… — вдруг произнес мужчина. — Ну что ж…

Костлявые пальцы сомкнулись на горячем стекле. Лампа вздрогнула, зашипела, и на ее поверхности проступили буквы. Мужчина несколько раз прочитал надпись, затем бережно вернул элемент на место.

«Земля. Трансатлантический союз наций. Саксония, Германский штат. Октябрь, 2067»

Это был октябрь, перевернувший сознание одного человека.

* * *

Суббота, 1 октября

Ночь. Лес. Густой туман обволакивает деревья, растущие на обочине дороги, ведущей к двухэтажному особняку.

У кованых ворот стоит белый джип. Светят только фары автомобиля и одинокая луна на небе. Водитель не шевелится: руки на руле, взгляд вперед. В салоне — тишина и тяжелый запах кожи, кофе и сигарет.

Ворота с легким скрежетом расходятся. Секунда — и джип срывается с места, вжимаясь в повороты. Извилистая дорога ведет с высокого холма, через лес, в сверкающий огнями город Розенберг.

Комиссара полиции Энгеля Беккера срочно вызывает полицейский участок.

* * *

Розенберг. Город на Эльбе. Здесь правят четыре всадника апокалипсиса: коррупция, наркотики, убийства и грабежи. Это зверинец без клеток, где стаями бродят психопаты, насильники, проститутки, воры и предатели. Здесь есть все, что может породить тьма.

Изо дня в день над Розенбергом парит безжалостная Смерть, подрезая своей косой грешные души умерших. Большинство из них забирает такси, увозящее призрачные останки человека в самое пекло Ада.

Город, где, кажется, не осталось каких бы то ни было моральных рамок, понятия о нравственности, где повсеместно нарушаются все заповеди всех религий мира. Где единицы честных полицейских вынуждены ходить в волчьих шкурах, пока их коллеги пропускают стакан в злачных барах с теми, кого завтра будут «разыскивать».

Этот город — воронка на теле Земли… Воронка глубиной в Ад. Типичный город XXI века, погрязшего в крупнейшем со Второй мировой войны глобальном кризисе.

Этот город — Розенберг. Добро пожаловать!

* * *

Комиссар быстро добрался до места преступления. Это был заброшенный трехэтажный склад, когда-то служивший хранилищем горючих материалов. Рядом расположились доки. Наверное, поэтому район получил название «Рок-Порт».

По периметру склад был окружен невысоким забором с колючей проволокой. Окна первого этажа заколочены толстыми досками. Здание оцепила полиция. Служебные автомобили светили мигалками, заполняя это место ярким красно-синим ореолом.

Энгель Беккер, комиссар центрального полицейского участка Розенберга, бросил свой автомобиль неподалеку. Он вышел из салона и тут же ощутил на себе поток холодного ветра.

Энгель Беккер. Это был зеленоглазый мужчина среднего роста, с большим животом и крепкими руками. В волосах проглядывалась проседь, а лицо украшала такая же, едва заметная, седая щетина. Недавно ему исполнилось пятьдесят три года.

Комиссар внимательно осмотрел обстановку вокруг. Статика. Полицейские укрылись за машинами, направив стволы на темные окна третьего этажа. Кто-то быстро переговаривался по рации, кто-то молча грыз губу, пытаясь справиться с напряжением.

Заметив Энгеля, к нему сразу бросился один из сотрудников полиции. Это был высокий худощавый парень, на его лице играла горючая смесь возбуждения и страха, свойственная новичкам.

— Томас, докладывай, — коротко бросил Энгель.

— Герр комиссар! — выдохнул тот. — Около часа назад на Граштенштраßе видели мужчину примерно сорока лет, черная спортивная форма… автомат в руках. Он шел по обочине и вел впереди цепочку из восьми связанных человек, угрожая им оружием. Они шли на четвереньках. Преступник с заложниками скрылись в заброшенном здании. Раньше здесь был склад горючих материалов. Личность преступника не установлена.

— Кто-нибудь пытался проникнуть внутрь?

Томас промолчал.

— Говори! — рявкнул Энгель.

— Мой напарник… — парень сглотнул. — Куно пытался. Но когда он приблизился к окну… В общем, он ранен.

Комиссар зло сплюнул себе под ноги.

— Опять этот долбаный герой лезет куда не просят!

— Тут два входа, и оба заблокированы изнутри. Куно попытался влезть через окно, почти сорвал доску голыми руками, но получил ранение в плечо. Сквозное. Выстрел был совершен с третьего этажа.

— Почему сразу не доложил, что есть раненые?! — сурово спросил комиссар.

— Простите, герр Беккер. Кровотечение удалось остановить. Куно решил продолжить работу…

— Этот засранец нас всех когда-нибудь похоронит, — перебил подчиненного Энгель. — Ладно, черт с ним. В общем, так: отправь этого придурка к врачам. Выполняй!

— Слушаюсь, герр комиссар!

Томас бегом направился к машине, а Энгель Беккер медленно направился к оцеплению, пересчитывая машины: четыре спереди, еще одна за складом.

— Черт бы это все побрал! — выругался Энгель и выкинул окурок. На его лысину что-то капнуло. Затем снова. Он посмотрел на затянутое тучами ночное небо. Пошел легкий дождь.

«Ну и ночка!» — раздраженно подумал комиссар.

— Кто ты, черт тебя дери… — добавил он вслух, глядя на темные окна третьего этажа.

Достав из кармана плаща мобильный телефон, Энгель выбрал в списке контактов какое-то имя и нажал вызов. В трубке послышались гудки.

— Клос, бросай все и тащи свою задницу на Граштенштраßе, 17! Захват заложников. Возможно, будут жертвы. И захвати с собой Бауэра, нам нужен хоть один снайпер. Те дурни, которые сейчас смотрят порнушку в дежурке, скорее друг друга случайно подстрелят, чем попадут куда надо.

В трубке прозвучал ответ.

— Тогда Морица!

Пауза. Недовольный выдох.

— Черт бы их всех побрал… Ладно, приезжай один, получишь отгул! Только давай побыстрее! Я хочу, чтобы ты с ним поговорил.

Комиссар сбросил вызов и сразу набрал номер участка.

— Готов план здания на Граштенштраßе, 17? Так а почему он еще не готов?! Конечно срочно! Мне он нужен сейчас, а не к Рождеству!

Энгель швырнул телефон в карман и пошел к остальным полицейским.

— Ненавижу переговоры.

* * *

Время тянулось как застывшая смола. Напряжение в воздухе нарастало. Комиссар сохранял абсолютное спокойствие, но большинство полицейских заметно нервничали. Дрожал Томас Майер — возможно, от холодного осеннего дождя. Парень изо всех сил старался скрыть, что у него стучат зубы. Его напарник, Куно Вернер — крепкого телосложения и среднего роста мужчина — сидел в затянутой сизым дымом полицейской машине и молча курил. Это была, наверное, уже четвертая по счету сигарета за последние полчаса.

Сцена ожила, когда заброшенный склад и окрестности осветили фары автомобиля. В бешеный танец пустились тени, прыгая по стенам и старому, дырявому асфальту. Подъехал черный седан, так тщательно вымытый, словно только что был куплен. Машина остановилась рядом с автомобилем комиссара. Из салона вышел молодой человек с легкой щетиной, короткими черными волосами и голубыми глазами, высокого — около ста восьмидесяти сантиметров — роста. Он хлопнул дверцей и направился в сторону полицейских, его длинный черный плащ развевался на ветру. Мужчина смотрел себе под ноги — голова его была склонена вниз под тяжестью неба.

Подойдя ближе, он наконец поднял голову и посмотрел на склад.

Это был Клос Хайнеманн, детектив из отдела по расследованию убийств.

Это я.

Комиссара Энгеля я заметил сразу: его массивная фигура выделялась среди хаотично мельтешащих полицейских.

— Герр Беккер.

— Все-таки один?.. — разочарованно вздохнул комиссар вместо приветствия. — Уволю нахер этих клоунов…

— Не горячись, Энгель. Диана сказала, что они уже как час на вызове в Карбоне. Весь участок пустует — жаркая ночка сегодня.

— Понял, понял, — фыркнул комиссар и вытащил из кармана смятую пачку. Зажигалка чиркнула трижды, прежде чем дрожащие руки подчинились. — В этом здании замуровался какой-то уебок с заложниками, — он ткнул сигаретой в сторону третьего этажа. — Кто — пока не знаем. Требований не выдвигал. Там как минимум восемь заложников, поэтому нужно выйти на связь как можно скорее. А с учетом того, что наш единственный переговорщик попал под сокращение, ты просто обязан справиться с этим дерьмом. Знаешь, что делать?

— Да, — ответил я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

— Я доверяю тебе. Действуй!

Подойдя к ближайшей патрульной машине, я вытащил из багажника старый рупор — тяжелый, холодный, как кусок льда.

— Привет, Куно!

Тот не ответил, увлеченно листая что-то в телефоне.

Из другой машины за моими действиями наблюдал Томас Майер. Казалось, что в салоне автомобиля царили тишина и спокойствие — разительный контраст с тем, что творилось снаружи, где воздух буквально пропитался страхом, отравляя это словно яд.

Я включил рупор, поднес его к губам и произнес максимально твердо:

— Полиция Розенберга! Здание полностью окружено. Немедленно сдавайся — и никто не пострадает!

Как и следовало ожидать, установилась напряженная пауза. Преступник явно тянул время, играл с нами, наслаждаясь властью. Он был словно паук, спокойно наблюдающий за попавшими в сеть глупыми мухами.

Все замерли, не отрывая взгляда от темных окон. Тишина. Лишь ветер гонял сухие листья по переулку, и те кружились в такт мигающим огням полицейских маячков, отбрасывая на асфальт тревожные блики.

Наконец статику разорвал громкий звук, раздавшийся со стороны склада. Вниз посыпались осколки стекла, затем — женский крик:

— Помогите!

Кажется, одна из заложниц.

— Не стрелять! — отдал приказ комиссар.

Спустя несколько секунд в разбитом окне третьего этажа возник силуэт. Девушка медленно вышла из темноты, подняв руки над головой, и забралась на подоконник. На вид ей было примерно двадцать пять лет, красивая, с длинными светлыми волосами. И, кажется, беременная — живот заметно округлился под тонкой одеждой.

— Я буду передавать его слова, — быстро проговорила она дрожащим голосом. — Его имя Райнхольд. Он требует… требует вас посчитать.

Короткая пауза повисла в воздухе.

— Райнхольд… — комиссар схватился за голову, лицо его исказилось. — Райнхольд… неужели это…

Но девушка продолжила, не оставляя нам времени на догадки:

— Все полицейские должны собраться перед главным входом… На дороге. Иначе он… начнет стрелять.

Энгель схватил рацию.

— Плотно не группируемся! По четыре человека за каждой машиной! Все в бронежилетах? Живее!

Затем он повернулся ко мне и тихо, почти шепотом, добавил:

— Я оставил Оливера в кустах за складом. Он присмотрит, чтобы этот урод чего не затеял. Давай, скажи, что мы готовы.

— Комиссар, не тот ли это Райн…

— Не знаю. Молись, чтобы не тот…

По спине пробежал холод. Я снова поднес рупор ко рту:

— Мы готовы.

Девушка отреагировала мгновенно. Я почувствовал, как внутри у нее все дрожит от страха.

— Девятнадцать полицейских… а нас в здании всего девять. Он… он требует баланса. Десять… — она на секунду обернулась, что-то быстро сказала в темноту и продолжила: — Десять «вонючих свиней» должны немедленно убраться отсюда. Но остаться обязаны… Вернер и Майер. За каждую минуту промедления он будет… убивать по одному заложнику.

Девушка исчезла так резко, будто ее дернули за невидимый поводок.

Комиссар быстро выбрал десяток самых бестолковых сотрудников и приказал им отойти на перекрестки слева и справа от склада. Часть оставшихся сотрудников он отправил обратно за склад. Все это время я не сводил взгляда со стрелки на часах. Прошло ровно сорок секунд.

— Почему он назвал меня? — нервничая, полушепотом спросил Томас. Его тревога мгновенно передалась остальным.

Заложница снова появилась в оконном проеме, но на этот раз за ее спиной показалась фигура мужчины. Сначала его лицо было скрыто во тьме, но потом он сделал шаг вперед, и всем стало ясно, с кем мы имеем дело.

Райнхольд Вульф.

Один из самых печально известных преступников Германии и кошмарный сон любого сотрудника розенбергской полиции. Лидер группировки «Золотой телец», фанатик, объявивший войну «власти денег». На протяжении четырех лет он устраивал поджоги в банках, взрывы в финансовых кварталах, ограбления, называя это «очищением». Как-то раз, на День Единения, его сообщники вывезли банкоматы за город, где просто… сожгли их. Его подчерк — использовать заложников и устраивать садистские манипуляции. Психопат создавал хаос и наслаждался им: Райнхольд почти каждую свою «акцию» превращал в игру со смертью. Он не обладал эмпатией, рационализировал насилие.

Последняя встреча полиции с Райнхольдом закончилась очень плачевно: много заложников погибло при задержании. Кроме того, несколько полицейских получили тяжелые травмы. Один из них позже скончался в больнице. Но именно тода психопата наконец поймали. Тюрьмы он избежал — убийцу принудительно отправили в психиатрическую клинику.

Ему удалось сбежать оттуда два года назад, после чего он затаился.

— Плохи наши дела, — полушепотом сказал комиссар.

— Ну что, свиньи… — раздался голос, который сложно было забыть: низкий, хриплый, пропитанный презрением. — Давно не виделись.

Он сделал еще шаг, и мы смогли его разглядеть. На Райнхольде была выгоревшая куртка с капюшоном, на лице — пластиковые защитные очки на резинке, делавшие его похожим на гигантскую муху. Он был среднего роста, тучный, с тяжелой жабьей мордой — одутловатой, с обвислыми щеками и маленькими, глубоко посаженными глазками. Используя беременную девушку как живой щит, он плотно прижал дуло пистолета к ее виску.

Вульф медленно обвел взглядом улицу, наслаждаясь нашей беспомощностью.

— Слушайте внимательно и не перебивайте! У меня восемь заложников! Я требую от вас быть разумными и не делать глупостей. Первым делом уберите оружие, иначе один из заложников умрет. Восемь секунд. Семь. Шесть…

— Выполнять, — рявкнул комиссар. В его голосе чувствовалась тревога.

Полицейские переглянулись и медленно положили пистолеты на асфальт.

— Хорошие свинки, — довольно хмыкнул преступник, а затем продолжил: — Предупреждаю, этот сарайчик доверху набит взрывчаткой. Если вам покажется, что вы можете взять склад штурмом… — тут он сделал паузу, будто проверяя, дошло ли.

— Диана, саперов, живо, — пробормотал Энгель в телефон.

— Сегодняшней акцией я объявляю свое возвращение. Сегодня вы узнаете, что даже смерть не остановит мое дело. Я вечен. Хочу открыть вам глаза. Показать, кто вы есть на самом деле. Годами вы делали из меня монстра, а все, чего хотел я — это избавить наше проклятое общество от власти денег. Если вы считаете, что мерзавец здесь только я, то спешу вас разочаровать — весь склад полон мерзавцев, а еще… как минимум один — стоит прямо среди вас. Мой сообщник.

Тишина стала абсолютной.

— Мне без разницы, как вы будете это выяснять, но у вас есть ровно восемь минут, и ни секундой больше, чтобы узнать, кто он. Назовите мне его имя — громко и четко. Ошибетесь… или промолчите — и один заложник умрет. Время пошло.

С этими словами Райнхольд резко отступил в темноту, утащив девушку за собой.

— Вот выродок! — Энгель с такой силой ударил кулаком по крыше машины, что металл прогнулся. — Так и знал, что эта мразь опять выкинет какую-то херню!

— Будем брать живым? — напряженно спросил я, зная, что ответит Энгель, но сохраняя надежду, что он разделит мои мысли. — Опять сбежит! Может, лучше…

— А ты сам как думаешь? — недовольно пробормотал комиссар. — Если бы не заложники… Черт!

Телефон Энгеля завибрировал и он отошел в сторону.

Тогда я отвернулся и медленно обвел взглядом всех присутствующих, заглядывая каждому в глаза. В глубине их зрачков таился один и тот же страх.

Страх смерти.

Ближе всех, укрывшись за полицейским автомобилем, на корточках сидел Томас Майер. Губы его были крепко сжаты, словно у провинившегося школьника перед доской. Первый год службы, первое настоящее испытание… По нему было видно: он не готов. Совсем. Ходили слухи, что в полицию Том попал против своей воли — родители приехали из Старой Америки, а детям американцев разрешено работать в Системе, поэтому сына просто устроили.

Рядом, прислонившись к машине, курил Куно. На его лице застыла маска злости, но дрожь пальцев выдавала все: дым сигареты плясал неровными кольцами, обличая тремор.

Ганс из дневной смены, сжав телефон двумя руками, быстро что-то печатал. Его светлые волосы слиплись на лбу, как мокрая солома. Он выглядел вымотанным до предела — наверняка уже мысленно сдавал оружие, садился в машину, открывал дверь дома… а потом этот чертов вызов — и вот он здесь, и теперь может не вернуться домой. Его яркие голубые глаза оторвались наконец от телефона. Зрачки блуждали, но все никак не могли сфокусироваться. Он думал. Напряженно, лихорадочно.

Затем мой взгляд остановился на Корбле, молодом полицейском, сгорбленным под тяжестью бронежилета. Закрывая часть лица, длинные сальные волосы свисали с головы, как вороньи перья. Его пальцы с обкусанными ногтями чертили круги на пуговице. Как загипнотизированный, он уставился в трещину на асфальте — может, искал там ответы? Или прятал глаза?

Их страх я ощущал на расстоянии.

Что же касается Энгеля, хотелось верить, что комиссар, многое повидавший в своей жизни, не боялся. Что у него все под контролем, и он уже представляет, как вскоре вернется домой, плеснет себе виски, ляжет в теплую ванну и расслабится.

— Пора действовать! — донеслось из-за одной из машин.

— Что будем делать? У кого какие идеи? — донеслось за одной из машин.

— Заткнитесь! Ждем команды, — резко оборвал их Ганс.

— То есть ждем, пока убьют заложника, — сплюнул Куно.

— Да над чем тут думать? — пробормотал Корбл, облизывая потрескавшиеся губы. — Наверняка это кто-то из этих: Том или Куно. Он велел их оставить… значит…

Все повернулись к машине, за которой стояли Куно и Томас. Куно молча закурил новую сигарету.

— Я не знаю почему… — возразил Том, и голос его дрогнул.

— Так подумай, новичок! — грубо оборвал его один из полицейских. — Что-то вы двое знаете…

— Не спеши с выводами, приятель, — угрожающе прорычал Куно, выглянув из укрытия. — Тебе и так думать нечем, а то и вовсе без башки останешься.

Угроза в воздухе сгущалась. Корбл медленно попятился назад. Энгель, закончив разговор по телефону, подошел ко мне.

— Мы этого не сделаем, — покачал он головой, и снова уставился в телефон.

— Что именно?

— Не найдем его сраного сообщника среди нас! Его может и не быть вовсе. Этот ублюдок просто тянет время. Вопрос — зачем? Я дозвонился до его психиатра, он в командировке и не сможет приехать, чтобы поговорить. Хотел понять, что этому психопату нужно, но доктор Круспе не будет разглашать без решения суда. Ебаная бюрократия снова будет стоить чьих-то жизней!

Энгель выбрал в контактах номер участка:

— Алло. Где план здания? Диана, ты ждешь, когда всех заложников грохнут? Живее!

Тем временем между оставшимися у машин полицейскими продолжал назревать конфликт.

— Предательство вот-вот раскроется! Не тяни! Спаси жизнь!

— Кто сообщник?

— Куно, ты чего молчишь?!

— Заткнись, Дитер, ты действуешь мне на нервы! — заорал тот в ответ.

— Никто из нас не сообщник. Вы что, с ума сошли? — испуганно сказал Том. — Преступник вообще мог уже уйти… Как раз тогда, когда части из нас велели покинуть территорию!

— Поэтому вас двоих и оставили! — бросил кто-то из толпы.

— Эй! — рявкнул Энгель, решивший, что пора вмешаться. — Немедленно заткнитесь и займитесь делом!

— Все под контролем, комиссар! — отозвался Куно, но тут же подбежал к Дитеру, схватил его за грудки и с силой толкнул его к забору.

Энгель побагровел от ярости:

— Я сейчас вас обоих уволю! Что за дерьмо вы тут устроили?

— Все в порядке, — спокойно ответил Куно, возвращаясь к своему укрытию. — Просто он меня достал.

Хоть Куно и знал, что комиссары в наше время практически ничего не могут сделать подчиненным и имеют больше обязанностей, чем полномочий, он с уважением относился к Энгелю.

Я бросил взгляд на часы. Осталось всего две минуты.

— Планы пришли? Ситуация выходит из-под…

— Нет, — нервно ответил Беккер, сжимая телефон так, будто хотел его раздавить. — Диана ждет разрешения от Оракула… Скорая и пожарная выехала, спецназ на перекрестке.

— Думаешь, среди нас действительно есть его человек?

Честно говоря, в это было легко поверить.

— Черт, Клос, да откуда я знаю… Эта мразь любит сеять паранойю.

Ганс схватил рацию и связался с полицейскими, оставшейся за складом. Как и следовало ожидать, никто не сознался.

Все замолчали, утонув в океане своих мыслей, страхов и подозрений…

— Восемь минут прошло! — грозно сказал Райнхольд. — Каков ваш ответ?

— И что мы ему скажем? — тихо спросил я у комиссара.

Энгель оглядел всех по очереди. Куно, вспыльчивый, грубый и дерзкий, бывший военный — комиссар хорошо знал его и не верил, что такие прямолинейные люди способны на двойную игру. Еще меньше подходил Томас — растерянный новичок, который еле держался на ногах.

— Клос, тебе придется сказать ему, что мы не знаем. И спроси, чего он хочет. Главное, тяни время!

Онемевшими пальцами я поднес рупор к губам:

— Мы не знаем ответа, Райнхольд. Что тебе нужно?

В ответ прозвучал голос, полный наигранного разочарования:

— Вы настолько слепо доверяете своим людям… Что ж. Потому я здесь. Сейчас я покажу, какие уроды прячутся среди вас. Но сначала…

Раздался выстрел. Эхо ударило в стены складов и прокатилось по улице.

Томас зажмурился и всхлипнул, сжав кулаки.

— Мой тайный помощник, обращаюсь к тебе: твоя трусость, алчность и ничтожность только что стоили человеку жизни. Старик умер из-за твоего молчания. Что же ты чувствуешь? О чем ты думаешь, друг мой? Помнишь ли ты тот момент, когда перестал быть человеком? Я свой помню отлично. Мы как два монстра с тобой… А сколько еще монстров спят внутри присутствующих? Они просто ждут своей полной луны… Оборотни! Сегодня вы все станете свидетелями пробуждения одного из них! Но сначала…

Райнхольд выдержал паузу.

— Нас стало меньше. Значит, одна из полицейских свиней должна покинуть ваше стадо. Немедленно. И по-прежнему требую: Куно и Томас остаются. Они еще нужны мне.

Казалось, голос Райнхольда обладал каким-то гипнотическим эффектом: он проникал в голову и заставлял сомневаться в каждом, кто стоял рядом. Даже я на секунду почувствовал, как что-то скребется внутри — паранойя, чужая, но такая навязчивая.

Он не назвал имя сообщника — значит, у того сейчас появился шанс исчезнуть, пока не поздно… или, наоборот, остаться, чтобы не выдать себя? Кто же он?

Я в очередной раз медленно обвел глазами присутствующих. Дальше всех от склада стоял трусливый Корбл.

— Пойду отлить, — бросил он комиссару, опустив глаза. — Буду с остальными ждать штурма, хорошо?

Энгель Беккер пронзительно посмотрел на него и коротко кивнул.

— С перекрестка не уходить! В любой момент может понадобиться подкрепление. Жди приказа.

Сунув руки в карманы, Корбл молча пошел вдоль дороги, не оглядываясь.

Комиссар проводил его взглядом, затем достал телефон и отдал кому-то распоряжение:

— К перекрестку идет Гросс. Не давать уйти, пока я не разрешу.

Тем временем Райнхольд проследил, что одним служителем закона стало меньше, и, убедившись, что полицейский ушел на достаточное расстояние, произнес:

— Что ж, баланс восстановлен. Теперь я могу продолжить. Скажите, что бы вы сделали с парой миллионов амеро? Подумайте. На что вы готовы ради того, чтобы заполучить их легко и быстро, не рискуя жизнью на паршивой работе, не тратя свое время? Именно эту сумму получил мой ручной монстр за свою работу. Он нашел заложников, похитил их… и привел сюда главное блюдо этой ночи: Томаса и Куно — прямых противоположностей, как Инь и Ян, волею судьбы ставших напарниками. Я знаю, что скоро в одном из них пробудится монстр. И я — тот, кто выпустит его из клетки.

— Что тебе нужно взамен заложников? — спросил я Райнхольда, пытаясь тянуть время, как только можно.

— Молчать! Я не договорил, — рявкнул он в ответ. — Вы должны наконец понять, какие мрази вас окружают! Твари, заполонившие этот больной город… Вас давно покинули души! Все, что осталось — животные, движимые жадностью, бессмысленным и губительным для планеты сверхпотреблением.

Он сделал глубокий вдох.

— А теперь… да начнется представление! Я назову вам имена заложников, — он принялся перечислять медленно, делая паузу после каждого имени. — Марта… Дирк… Ансоберт… Майеры: Ида и Адольф…

Томас поднял глаза на склад. На его лице ужас смешался с неверием — как будто в один миг содрали всю броню. Страх сковал тело, парализовал, затем парня бросило в дрожь.

— Мама?.. — прошептал он едва слышно. — Отец?

Над складом повисла мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями Тома, короткими и прерывистыми, словно он задыхался.

Хлопнула дверца. Куно медленно вышел из машины, не отрывая глаз от окна. Его лицо было каменным, но в зрачках мелькнуло что-то темное, опасное.

Энгель, обычно спокойный, повидавший в жизни, наверное, все, что только можно, сейчас был полон какого-то первобытного страха — наверное впервые я видел его таким. Со стороны казалось, будто он не знает, что делать.

— Нахер эти разрешения! — рявкнул комиссар и, достав телефон, пригнувшись, бросился к обратной стороне склада. — Давай же, Диана, возьми трубку!

Гудки накаляли без того напряженные нервы. Наконец в трубке раздался женский голос.

— Ну что, ты узнала?!

Комиссар выбежал на набережную за складом и осмотрел территорию с нового ракурса.

Пауза.

Он слушал, стиснув зубы.

— Соседний склад? Отлично! Взрывпакеты есть у спецназа! Но нужно подкрепление — на все перекрестки по обе стороны от склада. И полицейский катер на реку.

— …

— Да плевать, хоть уборщиков! Отправляй вообще всех, выдергивай с выездов, сейчас нет ничего важнее… Черт! И ради всего святого, побыстрее.

* * *

Между тем Райнхольд продолжил свою смертельную игру:

— И наконец… Вернеры: Каролайн и Франциска…

Куно замер на миг, а потом с такой силой ударил кулаком по капоту машины, что оставил там глубокую вмятину. Схватив пистолет, злобно сверкая глазами, он рванул к входу в склад.

— Тебе конец, пидор! — взревел он от ярости, потеряв контроль.

— Стой! — закричал я. Он не послушал. — Стой! — повторил настойчивее. — Ты рискуешь жизнями заложников! Сейчас же остановись!

— Мне насрать! Отъебись!

Я бросился за ним, но Куно резко оттолкнул меня в сторону.

— Там взрывчатка, забыл?! Нам нужно действовать осторожнее! Все может взлететь на воздух!

Он остановился. Тяжелое дыхание заставляло плечи ходить вверх-вниз в бешеном ритме. Я встал, подбежал к нему, пригнувшись, и медленно положил руку ему на плечо.

— Давай просто выслушаем его, — сказал я тихо, максимально спокойно, хотя сам едва держался. — Узнаем, что Райнхольд хочет. Попробуем выяснить, что он будет делать дальше. Мы переиграем его, если только поймем, что ему нужно от нас…

Куно сделал глубокий, рваный вдох. Потом медленно выдохнул. Его пальцы по-прежнему мертвой хваткой держали рукоятку пистолета.

— Мы нихера не делаем… Стоим тут как идиоты… а эти твари из Управления… Ты не понимаешь, Клос! Там мои жена и ребенок!

Он посмотрел мне в глаза.

— Понимаю, — прошептал я, крепче сжав его плечо. — Именно поэтому мы нужно выслушать его. Тянуть время. Нельзя действовать импульсивно. Хаос — это то, что хочет Райнхольд. Ты же понимаешь, что он специально провоцирует нас. Не дай ему этого. Энгель работает над решением. Доверься.

Куно покачал головой. В его взгляде читалась боль и безысходность.

— Да он же чертов псих! Эта мразь все равно их всех убьет — вопрос времени!

— Значит, мы должны выиграть это время, — ответил я тихо, но твердо. — Если ты рванешь туда сейчас — шансов не останется ни у кого. Ты подвергнешь опасности всех — и их, и нас. Давай же, возьми себя в руки, мы найдем разумный и безопасный выход.

Он долго смотрел на меня, пристально, потом сделал еще один глубокий вдох, опустил оружие и кивнул.

Дождь не прекращался. Он стучал по крышам машин и нашим плечам, смывая пыль с асфальта. Холодные капли стекали за воротник, но никто не замечал. Назревало что-то очень опасное и пугающее. Мы пока не до конца понимали, что. И какие далеко идущие у этого будут последствия…

* * *

Тем временем Томас дрожащими пальцами набрал номер матери. Гудки. Еще. Еще. Потом тишина. Телефон выскользнул из ладони и шлепнулся в грязную лужу.

Дождь и слезы смешались на его лице. Он даже не нагнулся за телефоном, просто стоял, глядя в никуда.

Я снова поднял рупор.

— Что дальше? — спросил я у Райнхольда. — Что тебе нужно?

Ответ последовал мгновенно — он ждал этого вопроса.

— Всего лишь… хочу сыграть с вами.

В окне мелькнуло его лицо — широкая, безобразная улыбка растянула губы.

— Правила простые, повторять не буду. Чье-то молчание убивает. Чье-то — может спасти жизни. Напоминаю: мой сообщник своим молчанием только что отправил на тот свет невинного в ваших глазах старика. Так что теперь он не просто продажная шкура, он — убийца. А вот их молчание, — Райнхольд махнул в сторону Куно и Томаса, — напротив, может кого-то спасти.

Тишина стала невыносимой. Мои часы уже несколько раз за последние десять минут подали сигнал о высоком пульсе.

Насладившись контролем над ситуацией, Райнхольд продолжил:

— Итак, рядом со мной стоят твои мама и папа, Томас, твои дорогие родители. Они напуганы до смерти. Плачут. Стоят на коленях и умоляют дать им поговорить с тобой напоследок. Кажется, что они уже смирились со смертью, но не мне решать их судьбу. И не тебе, Томас. Будут ли они завтра лежать в соседних могилах, умерев в один день, или же умчатся из города вместе с тобой, планируя на ходу начало новой жизни — их судьбу решит… Куно.

Приоткрыв рот от удивления, Куно повернулся в сторону Томаса и развел руками.

— А что это за маленькая девочка здесь? Кажется, Франциска? — продолжал Райнхольд сладким, гнусным голосом, — И ее мама Каролайн… Боже, какие же они милые! И как похожи. Вся в маму, да, Куно? Так про них говорят ваши знакомые?

— Дай мне рупор, Клос, — сжав зубы, произнес Куно, и, не дожидаясь моей реакции, подошел сам и силой вырвал его из рук.

— Слушай меня, ублюдок! — заорал он в окно, голос хрипел от ярости. — Только пальцем их тронешь, и я убью тебя! Я вытащу твои кишки и намотаю их на твою уродливую башку. Слышишь, тварь?! Я приду за тобой!

Райнхольд лишь расхохотался в ответ.

— А знаешь, я тебе верю! Я ведь долго изучал тебя, Куно. Ты всегда считал, что сила решает все. Но сейчас твоя сила может только помешать. Жизнь твоей дочери и любимой жены не в твоих мощных лапах, а в слабых, дрожащих ручках Томаса!

Куно издал звериный вой и резко обернулся к нам. Полицейские медленно окружали его, как загнанного зверя, готовясь помешать совершить непоправимую ошибку.

— Отъебитесь все! — рявкнул он, поднимая пистолет.

Райнхольд, немного понаблюдав за ними, продолжил:

— Вы можете продолжать тыкать палкой в раненого зверя, ожидая, когда его монстр вырвется и перестреляет вас в приступе бешенства. Он ведь не даст себя остановить! Поэтому предлагаю немного отвлечься и послушать правила игры, тем более что лишнего времени нет ни у вас, ни у меня — свинки наверняка ищут способ попасть внутрь, если еще не нашли. Скажу сразу: два заложника умрут в любом случае, от вас тут ничего не зависит. Но вы можете попытаться спасти своих родных. Как? У вас будет ровно восемь минут. Если за это время я не услышу того, что мне надо — я дам слово одному из заложников, скажем, студенту, и попрошу выбрать двух жертв. Не сможет — сам умрет. Трупами могут стать ваши родные. А могут и не стать. Рулетка. Но что будет, если кто-то из вас скажет… Я обращаюсь к тебе, Томас. Поведай мне что-нибудь занятное о Вернере — что-нибудь по-настоящему грязное — и я немедленно освобожу твоих родителей, но… убью его дочь и супругу.

Он выдержал паузу.

— То же и для тебя, Куно. Выверни грязное белье Томаса — и Майеры умрут, а твоя семья выживет, снова сможешь увидеть свою дочь живой.

Райнхольд вздохнул, будто ему стало скучно.

— Прежде, чем вы что-то сделаете, подумайте о том, что все люди, сидящие передо мной, не хотят умирать. И не забывайте: у тех троих… у них тоже есть семьи.

В очередной раз над складом нависла давящая тишина.

— Итак, перед вами непростая дилемма, — продолжил психопат. — Насколько вы доверяете друг другу? Насколько вам дороги жизни родных? Сможете ли вы промолчать? Восемь минут. Выбор за вами.

Томас рухнул на асфальт, обхватив колени. Лицо его побледнело, нижняя губа дрожала, а большие, испуганные глаза были устремлены в пустоту — будто он утратил связь с реальностью.

Куно бросил рупор под ноги, рывком вытащил из кармана бумажник, раскрыл его. С фотографии смотрели жена и маленькая дочь. Холодная капля дождя упала точно на улыбку Франциски… или это была слеза?

— Радость моя, — прошептал Куно, проводя пальцем по фото. Потом резко поднял голову и впился глазами в Томаса. — Нет… я не позволю им умереть. Не позволю! Только попробуй что-нибудь вякнуть, щенок, и я разорву тебя на куски! Ты слышишь меня?! Слышишь? Отвечай мне!

— Куно, успокойся, — сказал я как можно мягче, делая шаг к нему. Все медленно приближались к нему.

— Клос, заткнись уже наконец!

— Но ты не понимаешь… — начал Ганс.

— Заткнитесь все, я сказал!!! Не лезьте! Это не ваше дело!

Он не моргал. Его взгляд был прикован к Томасу — тяжелый, безумный, будто он в любой момент был готов наброситься.

Вспышка молнии выхватила безумное лицо Куно. Немного пошатываясь, он приблизился к напарнику и крепко схватил его за горло.

— Куно, отпусти его! — закричал я, но тот не слышал.

— Том, посмотри на них. Посмотри на мою доченьку… — сказал он полушепотом. — Ей еще жить да жить… Ты хочешь, чтобы она умерла из-за тебя?

Томас судорожно замотал головой.

— Нет, — сквозь слезы выдавил он. — Будем молчать… будем…

— Я должен спасти их. У меня нет выбора.

— Нет! — крикнул Томас в ответ, и этот крик прозвучал так отчаянно, что у меня внутри все сжалось.

Я отошел в сторону и набрал номер Энгеля. Ситуация рухнула, и нужно было принимать срочные решения. Где же его черти носят, когда он так нужен?! Занято! Черт!

— Время иде-е-ет! — пропел Райнхольд.

Куно затрясло.

— Два случайных заложника… лучший вариант для нас! — попытался я остановить коллег.

Черт, что я несу! Лучший вариант уничтожить этого ублюдка… но наверняка у Энгеля приказ взять живым.

— Лучший? Для нас? Нет никаких «нас»! Есть только я и моя семья! И мой лучший вариант — спасти их!

Конечно, Томас был не безгрешен — как и все мы. Но что такого Куно мог сказать про своего напарника? Парень с отличием закончил полицейскую академию, репутация — безупречна, ни единого выговора за свой первый год службы?

— Осталась минута! — объявил Райнхольд. — Тут все плачут, ожидая вашего решения, убийцы…

— Черт… — выдохнул Куно, запинаясь. Подбородок его дрожал, губы побелели. Он схватил рупор, поднес его ко рту. Казалось, все вокруг замерло в ожидании. Даже ветки деревьев перестали качаться от ветра, а дождь стал тише. И тогда прозвучало восемь выстрелов:

— Томас… дал взятку… купил себе место… в полиции…

А потом еще один, хрипло, почти шепотом:

— Прости.

Рупор выпал из его руки и глухо ударился об асфальт.

Снова подул ветер. Казалось, он вырвался прямо из глотки Тома, когда тот закричал:

— Не-е-е-е-ет! Я… Это ложь! Я никогда… никогда не делал этого!

Куно рухнул на колени рядом с брошенным рупором и закрыл лицо руками. Из простреленного плеча потекла густая кровь. Он плакал — впервые за эту ночь, беззвучно, по-мужски, судорожно. Казалось, ярость его покинула тело и вселилась в Томаса, заставив того кричать от этой сводящей с ума, сдавливающей виски, боли.

— Нет! Я не делал этого! Куно… Ты ублюдок! Чертов ублюдок!

Том бросился к рупору, споткнулся, упал в лужу, но все-таки дотянулся до оружия возмездия…

— Том, нет! — закричал я, но было поздно.

— Он… избивает задержанных! — выкрикнул Томас, голос сорвался на визг. — Превышает полномочия! Ворует вещественные доказательства! А я… я никогда не давал взяток… Никогда этого не делал… Я стал полицейским по образованию… и… и… по праву… а еще…

Закончив, он поднялся на дрожащие ноги, всхлипывая без остановки, дошел до машины и рухнул перед ней на колени, уткнувшись лбом в холодный металл. Тело не выдержало — его скрутило, и Томаса вырвало прямо на мокрый асфальт.

— Вот сука! — взревел Куно и бросился к напарнику. Он схватил парня за голову и со всей силы приложил лицом о дверь. Мы с Гансом кинулись разнимать их, в итоге кое-как оттащив Вернера в сторону. Я быстро забрал рупор.

Томас сплюнул кровь и молча уставился на него — в глазах смесь ужаса, боли и чистой ненависти. Да, он совершил свою месть. Но принесло ли это облегчение?

— Пустите! Я убью его! И Райнхольда убью! — рычал Куно. — Пусти, я сказал!

— Где же комиссар?! — взволнованно спросил Ганс, крепко держа Куно за локоть.

— На перекрестке, — ответил я, не отрывая взгляда от окна третьего этажа.

— А лучше бы он…

Но Ганс не успел договорить. Со стороны склада снова раздался неприятный, будто пропитанный ядом, голос Райнхольда:

— Ваше время истекло. Хотя, признаться, это уже не имеет значения. Я услышал все, что хотел и даже больше. Как это ни прискорбно… умрут обе семьи. Вы сами сделали такой выбор. А все потому, что вы двое — возомнившие себя блюстителями закона и правопорядка свиньи, недостойные той формы, которую носите. Ни секунды в вас не сомневался… Ну что ж.

— Нет… — прохрипел Томас. — Нет! Я же… ничего не сделал! Куно солгал! — голос сорвался на истеричный крик. — Куно соврал! Не трогай их! Ты, ублюдок!

— Я убью его… — с ненавистью повторил Куно, пытаясь вырваться. — Если только с ними что-то случится, я… Отпусти, сука!

Раздался выстрел. Еще один. Еще. Еще…

Томас рухнул на землю и завыл от боли — протяжно, пронзительно, будто внутри него что-то ломалось. А его напарник все же вырвался из наших рук.

— Урод! — в состоянии аффекта он ринулся к складу, на бегу стреляя в окно третьего этажа и почти не целясь. Райнхольд расхохотался — громко, безумно — и метким выстрелом прострелил Куно ногу, уложив того у забора.

В этот момент у склада появился запыхавшийся комиссар.

— Кто стрелял?! Что, черт возьми, здесь происходит?

— Нужно увести Куно! И Томаса… — сказал я.

Энгель осторожно подошел к лежащему Куно, забрал его оружие, перекинул его руку себе на плечо, и помог подняться. Они медленно двинулись к перекрестку, пока я сжато пересказывал то, что случилось в его отсутствие.

Комиссар приказал нам с Гансом взять на себя Томаса — парень был мертвенно бледным. На его лице застыл ужас. Он как-то странно шевелил губами, при этом не издавая ни звука.

За происходящим с нескрываемым удовольствием наблюдал Райнхольд.

— У меня получилось… — его голос задрожал от возбуждения. — Целых два монстра сегодня родилось!

А затем обратился к нам громче:

— Напоминаю о балансе: вернуться может только кто-то один…

Мы добрались до перекрестка. Тут уже стояло наготове несколько машин скорой помощи и десяток полицейских. Врачи подбежали к Куно, не дожидаясь, пока комиссар приведет его к ним, оперативно положили мужчину на носилки и повезли в больницу. Кажется, у него был жар: лоб блестел от пота, мужчину трясло, он стонал и без остановки повторял: «Пустите меня к нему…»

Когда мигающие огни скорой скрылись за поворотом, комиссар подошел ко второй машине, объяснил что-то врачу, тот кивнул в ответ и помог Томасу забраться внутрь.

Энгель повернулся ко мне:

— Короче, мы нашли вход… В помещении склада есть огромный подвал, а там — проход. Два соседних здания соединены под землей туннелем, смекаешь? Удобная херня для незаконных делишек. Оракул, конченная тварь, не мог просто отправить планы складов пока мозг не выебет. Уточнял, «есть ли собственники у соседнего склада», — передразнил Энгель. — Брать только живым, усыпляющий газ не применять. Моргану нужна публичная порка сумасшедшего сепара.

Комиссар достал планшет и открыл схему.

— Проход замуровали кирпичом, но подрывная группа его только что слегка… взорвала.

— Надеюсь, Райнхольд ничего не услышал?

— А ты услышал? Проход под землей, взрыв — на приличном расстоянии от цели. Короче, спецназ и саперы сейчас все проверяют. Если выйдет бесшумно попасть на первый этаж, они свяжутся со мной. Тогда пойдем на штурм.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Будем брать тихо. Очень тихо.

— Что делать мне?

— Возвращайся на позицию. Говори с ним, отвлекай. Сейчас самое важное — держать Райнхольда в разговоре. Нам нужно время, нужно, чтоб он потерял бдительность. Чем больше он будет пиздеть, тем лучше — так мы его и взяли в прошлый раз. Пусть думает, что у него все под контролем, а мы, идиоты, стоим под окнами и не знаем, что делать. А, да, и смотри, чтобы эти долбоебы больше не вылазили из укрытий и не устраивали разборки. Если что — сразу докладывай мне, я буду на связи — надень наушник и жди команды.

— Хорошо, герр комиссар, — ответил я и быстрым шагом направился обратно к складу.

Улочка Граштенштраßе тянулась вперед, узкая, серая, будто выцветшая. Справа — глухие стены складов и ржавые ворота гаражей, слева, за высоким забором с колючей проволокой — длинное кирпичное туловище старой фабрики. Повсюду громоздились старые, потрескавшиеся коробки с разбитыми окнами, покрытые пылью и паутиной. Почти всё здесь находилось в аварийном состоянии, но что-то кое-как еще работало.

Дышать хотелось через рукав: в воздухе стоял сильный запах химикатов. Отходы производства наверняка годами сваливали в реку. Как же здесь можно жить и работать?..

Мысли об окружающем пространстве не могли затмить размышления о событиях сегодняшней ночи. Я думал о том, что оба — и Куно, и Томас заботились только о себе и о своей выгоде. Если бы Вернер пошел на сотрудничество, то это спасло бы две жизни. Но он решил, что выиграет больше, если предаст своего напарника. А Томас решил выбрать месть — бессмысленную и разрушительную. И оба потеряли все, что у них было. Своих близких. Себя. Свою человечность.

Чертов ублюдок! Стоило убить его тогда… И все были бы живы сейчас. Но комиссар снова получил приказ взять его живым. Поэтому на вопрос «что делать» у меня был свой ответ…

Я бы проник в склад и подобрался к нему тихо, без шума. Просто подошел бы сзади, пока этот ублюдок смотрит в окно и упивается собой. Схватил бы за волосы, рванул голову назад, чтобы горло открылось. И одним движением — от уха до уха… Быстро. Нет, медленно. Чтобы он почувствовал, как теплая кровь стекает по груди, пока глаза еще видят. Чтобы успел понять, что все кончено. Чтобы в последний раз вдохнул этот отравленный воздух и осознал: вот оно, настоящее наказание. Не клетка, не срок. И не разговоры с психологом и психиатром. А конец. Полный. Окончательный.

Справедливость.

Я добрался наконец до этого чертового склада.

Когда Райнхольд увидел из окна мой силуэт, он довольно произнес:

— Ну что, продолжим?

Схватив новый рупор в служебном автомобиле, я произнес:

— Продолжим что? Неужели для тебя недостаточно смертей, Райнхольд?

Если у него не останется заложников, мы быстро схватим его. Он ведь это понимает?

— Думаешь, мне нужны эти смерти? Ты кем меня считаешь, свинья? — со злостью и презрением выкрикнул преступник. — С кем я говорю? Как тебя зовут, детектив?

— Клос Хайнеманн.

— Клос, значит… Скажи, зачем ты здесь находишься? Ты что, не видишь, как мало от тебя зависит? Вы, жалкие детективы, только пытаетесь просчитать мои шаги, а я ваши знаю наперед. Здесь я управляю ситуацией! Лучший вариант для тебя — уехать домой, Клос! Прямо сейчас.

Со стороны могло показаться, что Райнхольд расслабился и потерял бдительность. Но он все еще использовал заложника как живой щит. Наверняка думал, что если отпустит хоть на секунду, то снайперы сразу же выстрелят.

Возникла ненужная пауза, которую следовало немедленно заполнить разговором, но едва я поднес рупор к губам, как Райнхольд продолжил:

— Задумайся, Клос, какие люди тебя окружают. Система прогнила насквозь. Трое из ваших людей были твоими коллегами, возможно, даже хорошими друзьями. Но один из них оказался предателем, продавшим себя, и вы пока не знаете, кто! Будь у тебя хотя бы кучка мозгов — ты бы давно уже понял, о ком речь! А еще двое до конца своих дней теперь будут ненавидеть друг друга, и не просто ненавидеть — станут врагами. Они сами себя уничтожили. Ты тоже видел глаза Томаса? Он на грани… он обязательно будет мстить Куно. И в итоге зарежет его где-нибудь в подворотне, дождавшись, когда эта свинья нахлещется в баре виски до потери памяти, оплакивая свою женушку. Скажи мне, Клос, ты почувствовал в нем рождение монстра?

Месть… Куно сам создал себе врага.

— Зачем тебе все это?

— Зачем… — эхом повторил он. — Я годами таскал в себе этот вопрос: что делать мне и как жить дальше в несовершенном мире вашего ебаного Нового Закона? Знаешь ли ты, что я довольно богат, Клос? Хотя, наверное, по мне и не скажешь. Но я не вижу смысла в деньгах. Они… ничего не дают. Никому.

Он говорил все громче, все ожесточеннее:

— Говорят, человек — существо социальное. Но кто меня окружает? Потребители. Тупые манекены! Мне противно жить в таком мире, где человеческая жизнь измеряется в денежных единицах и, как это ни парадоксально, ничего не стоит! Когда вещи стали продаваться за деньги, когда они получили цену — с тех пор и человеческая жизнь стала товаром.

Райнхольд остановился.

— Черт, был ли хоть один исторический период на этой сраной планете, когда жизнь считалась бесценной?

Снова пауза. Психопат криво усмехнулся, слегка выглянув из-за плеча заложницы:

— Знаешь, что самое забавное? Я ведь и правда не хочу ее убивать, — преступник ткнул пистолетом девушку. — Хочу, чтобы она жила. Помнила. И когда-нибудь рассказала своему ребенку, как однажды стояла у края — и мир не спас ее. Ни полиция, ни закон, ни Бог. Только человек с пистолетом у ее головы. И этот человек отпустил ее. Потому что ему стало… скучно.

Она всхлипнула. Он чуть ослабил хватку. Совсем чуть-чуть.

— Так зачем убивать ни в чем неповинных людей?! Кто дал тебе право лишать их жизни?

— Звучит, как будто сам хочешь такое право для себя? А, детектив? Убил бы меня?

Он рассмеялся.

— Чтобы понять меня, посмотри на мир моими глазами! Я уже сказал, что человеческие жизни — это лишь определенная сумма денег. Я вижу не живые души перед собой, а лишь манекены с ценниками. Попробуй и ты, Клос. Ну же, вдруг у тебя получится? Посмотри вокруг!

Я для вида повертел головой.

— Что-то не вижу ни одного ценника, Райнхольд. Ты допускаешь, что можешь ошибаться? Быть может, если не все, то хотя бы некоторые человеческие жизни бесценны?

Вдохнул поглубже. В наушнике — тишина. Значит, наши еще не готовы к штурму.

Райнхольд хмыкнул:

— Бесценна, говоришь? Ну, смотря чья. Точно не этих манекенов, что находятся здесь. Из-за которых вы здесь подвергаете свои жалкие жизни риску… Для тебя они тоже бесценны? А их жизни стоят твоей? Чтоб ты знал, Клос… все, кто сейчас здесь со мной — не случайные люди с улицы! Я попросил сообщника подобрать мне особых — тех, кто лучше других понимает, что в этом мире все продается!

Он начал перечислять, и голос его звенел от удовольствия:

— Я изучал каждого из них. Вот, например, студент. Может, для тебя он — будущее светило науки, но для меня это чертов коррупционер, который сейчас покупает хорошие оценки на экзаменах, а потом будет вымогать взятку за то, чтобы вылечить твою мамашу без лишней бюрократии. Потому что ему уже привычно решать вопросы именно таким образом. Как тебе такое? Для меня этот ничтожный коррупционер давно мертв. Он не просто бесполезен — он вреден! Просто включи мозги, подумай, как сильно навредит обществу этот подрастающий урод — без знаний, с купленным образованием! Сегодня он покупает диплом, а завтра будет торговать своей некомпетентностью… Продолжим? Родители Майера — инспектора по безопасности. Знаешь ли ты, Клос, с каким удовольствием эти черви берут взятки во время проверок? Отстроили себе коттедж в Доннере, не имея на это ни морального права, ни соответствующего честного заработка! А эта беременная шлюха… — он дернул девушку за плечо, и она тихо вскрикнула. — Встречается с молодым человеком по расчету, купаясь в его деньгах и даже не думая о ребенке, которого носит. Возможно… возможно даже не от него.

Райнхольд резко замолчал.

Что-то холодное и вязкое поднималось у меня в животе — смесь отвращения и ужаса.

— Мне никого из них не жалко, Клос. Они уже не люди, а товар — и это их выбор. Я убил бы их прямо сейчас, не моргнув и глазом, но мне важно, чтобы до вас дошло наконец. Если сегодня мне удастся открыть глаза хоть одной свинье, хоть одной шестеренке этой гнилой системы — это станет моей победой.

Он внезапно повысил голос:

— Так услышьте меня! Вы бесполезны. Вы занимаетесь не тем, прожирая ресурсы нашей несчастной планеты, не делаете ничего стоящего. Общество назначило вас следить за порядком, бороться с преступностью, но вы преступность даже под носом у себя не видите, бестолковые! Пора заканчивать с этим. Ах, да, передайте Корблу, что он следующий!

Сзади послышался какой-то шорох, я на секунду оглянулся. Полицейские переглянулись с недоверием.

Райнхольд перешел на крик.

— Я до последних секунд своей жизни буду вести борьбу за мировоззрение! Будут рождаться монстры и сгорать тонны амеро! Наша цивилизация станет обществом без денег! «Золотой телец» об этом позаботится даже в случае моей смерти!

Кто-то тихо выругался за спиной.

— А дочь Куно? — не выдержал я, голос дрогнул. — В чем виновата эта девочка?

— Довольно! — перебил он резким, стальным тоном. — Мое последнее требование: мне нужен вертолет. Пусть он приземлится на крышу склада. Я даю вам на это… полчаса, иначе убью следующего заложника.

И он два силуэта скрылось из оконного проема.

— Черт! — выругался я, а затем немедленно связался с комиссаром. — Энгель, он требует вертолет в течение получаса. Грозит убийством заложника. И еще: задержите Корбла.

— Клос, Клос! Погоди, помедленнее! Полицейские уже внутри. Продолжай тянуть время, скоро мы возьмем его.

— Понял, герр комиссар.

Только бы они успели…

* * *

Неподалеку, в пахнущем плесенью подземном ходе, группа полицейских осторожно пробиралась к заброшенному помещению склада на Граштенштраßе, 17. Фонарики освещали сырые кирпичные стены, проросшие грибком. Проникнув внутрь, эти смелые парни тут же наткнулись на бочки с непонятным содержимым, мешки, забитые неизвестной смесью, и провода, уходящие куда-то под потолок. Кажется, Райнхольд не блефовал, и здание действительно было начинено взрывчаткой — о чем сразу было доложено комиссару.

Взрывотехники бесшумно подбирались к ржавой лестнице, проверяя каждый пролет зеркалами и датчиками. Только после короткого сигнала сапера штурмовая группа постепенно продвигалась наверх, рискуя в любой момент взлететь на воздух.

* * *

— Райнхольд, отпусти заложников — они ни в чем не виноваты, и их смерть не приблизит тебя к тому, что ты называешь справедливостью. Мир… не совсем такой, каким его видишь ты. Спускайся, и мы поговорим об этом! Я готов выслушать. Хочу помочь тебе.

Да, я понимал, что передо мной интеллектуальный противник, и он хорошо понимает, к чему приведет, если он действительно опустит заложников и спустится «поговорить». Пути назад у него давно не было. Для этого требовалось изменить его убеждения. Перестроить мировоззрение, которое формировалось годами — не могло стать делом одного вечера. Я также понимал, что он скорее умрет за свои убеждения, за свою цель, чем сдастся.

Но нужно было держать его в разговоре.

Мой голос, усиленный динамиком, гремел над мокрыми крышами и глушил осторожные шаги штурмовой группы, поднимающейся по ржавой лестнице внутри склада.

Время тянулось так медленно… Дождь наконец утих, оставив после себя только блеск воды на крышах и тихий стук капель с водостоков. Райнхольд снова вернулся к окну, прикрывшись заложником, и как пророк продолжил испражнять свою деструктивную философию о деньгах и о том, как они сломали ему жизнь. Деньги, говорил он, это рак. Деньги — это цепи, которые люди сами себе надевают и называют свободой.

Конечно же, ни один человек, находясь в здравом уме, не мог одобрить его методы — захват заложников, убийства… Они и во мне вызывали отвращение. Еще меня удивляло, что люди порой способны переступить через все ради того мира, к которому они стремятся, ради достижения результата, чего-то по-настоящему для них важного.

Будь у него другая цель, этот человек принес бы миру много пользы.

До убийства следующего заложника оставалось каких-то пятнадцать минут — никто не сомневался, что психопат действительно это сделает. В ожидании приказа, штурмовая группа стояла у дверей в помещение, где находился Райнхольд. Саперы внизу продолжали разминировали заряды. До развязки оставалось совсем немного… Но именно перед развязкой всегда случается самое страшное — я знал это слишком хорошо.

* * *

Статика. Небольшое темное помещение. Издавая жужжащий звук, мерцает единственная лампочка, свисающая с потолка прямо на проводе. Свет дергается по стенам, выхватывая из тьмы пятна черной плесени и ржавые разводы.

Возле окна стоит Райнхольд: коротконогий, толстый, с длинными светлыми вьющимися волосами, прилипшими ко лбу от пота. Ухмылка на мерзком лице.

Прямо перед ним, закрывая преступника как живой щит, стоит молодой парень — его заложник, с дулом у виска. Он всхлипывает, но сил сопротивляться нет. У входа на полу бездыханно лежат пять тел — две семьи полицейских и неизвестный старик. Беременная девушка, сидя на корточках опирается о стену в дальнем углу. Ее тихие надломленные рыдания — единственный живой звук в комнате. В противоположном углу лежит на полу еще один заложник, связанный. Позади него расставлены канистры с горючей смесью и примотанные к ним детонаторы. Один неосторожный выстрел, и от склада останется лишь дымящаяся воронка.

Статику рвут полицейские. Замок едва слышно щелкает, рука в перчатке тянет дверь на себя, петли громко скрипят.

Тихое:

— Блять!

Дверь вылетает внутрь с оглушительным треском, поднимая облако пыли.

Райнхольд резко дергает заложника за воротник, оттаскивая от окна, прижимает к своей груди и разворачивается к проему.

— Полиция!

— Руки за голову!

— На колени!

Преступник смеется и еще сильнее вдавливает ствол в висок парню. Тот всхлипывает.

— Бросай оружие!

— Вертолет.

— Сдавайся! Ты окружен!

— Вертолет!

Грубая игра с Райнхольдом не проходит.

* * *

Когда внутри склада раздались крики, а Райнхольд внезапно отошел от окна, прервав свою речь на полуслове, я почувствовал мимолетное облегчение. Сегодня этот монстр принес много незаслуженной боли всем, кто оказался рядом. Но для них эта история вот-вот станет прошлым. Очередной травмой, с которой, возможно, не каждый справится.

Заметив у перекрестка вдалеке крупный силуэт комиссара, спешащего к нам, я развернулся и быстрым шагом пошел навстречу. Он был с тремя полицейскими, лица напряженные, автоматы на изготовку.

Энгель схватил меня за локоть.

— Клос, ты куда, черт возьми? Мы уже внутри! Нужно держаться рядом, может потребоваться помощь.

— Комиссар, что с Корблом? Где он? Райнхольд сказал, что это его сообщник.

— Черт! — Энгель посмотрел по сторонам, пытаясь найти Корбла. — Совсем забыл про этого говнюка… Ладно, все в порядке, в любом случае его уже взяли под наблюдение. Я заеду к нему домой на обратном пути для того, чтобы задержать и расспросить. Попрошу у Оракула ордер на обыск квартиры. Мало ли чего мы там найдем…

— А что с Куно и Томасом?

Энгель вздохнул:

— Их развезли по больницам. Держатся. Наверное, не скоро мы их увидим… Бедняги… я им так сочувствую.

Он бросил взгляд на часы и нахмурился.

— Что-то парни медлят…

* * *

Между тем обстановка внутри склада почти не изменилась. Время замерло на напряженной паузе. Развязка, казалась совсем близкой, но какой она будет — не мог предсказать никто.

— Птичка в пути, — прозвучало в рации. — Встречайте.

— Принято.

Один из штурмового отряда, с разрешения Райнхольда, осторожно подошел к телам заложников и пощупал пульс каждого. По растекшейся луже крови было понятно, что шансов у них нет, но когда полицейский добрался до лежащей без сознания девочки… Она лежала на боку, лицо в пыли, волосы слиплись от крови. Кровь была не ее. Полицейский приложил пальцы к тонкой шее и замер.

Пульс. Слабый, но ровный.

Ни одной раны. Просто удар по голове, потеря сознания.

Он едва смог сдержать радостный возглас.

— Мы забираем тела, — сухо сообщил он Райнхольду, стараясь не выдать ни одной эмоции.

— Делайте с ними что хотите, — ответил преступник.

Буквально через пару минут к зданию подбежали врачи — белые халаты скрывались под тяжелыми бронежилетами. Сотрудники полиции вынесли погибших. Погрузив тела на носилки, медики поспешно покинули опасное место.

«Они спасут девочку! — верил полицейский, обнаруживший, что она жива. — Спасут… Спасут»

* * *

События стремительно последовали одно за другим… а ведь еще недавно мы просто стояли на месте в беспомощном ожидании.

С каждой секундой все отчетливее нарастал шум, создаваемый вращающимся пропеллером: со стороны реки, рассекая воздух лопастями, к нам быстро приближался вертолет. Над крышей загудело так, что задрожали стекла. Он завис в трех метрах над крышей, подняв в воздух осевшую там пыль и мусор.

— А вы не такие тупые свиньи, как я предполагал, — закричал Райнхольд. — Хоть что-то сделали правильно. Пусть пилот садится, но не глушит двигатель, — приказал он, победно улыбнувшись.

Все взгляды были прикованы к вертолету — и никто не заметил, как окну на тыловой стороне склада подкралась одинокая фигура.

Куно Вернер.

Сильный ветер развевал бинты, обмотанные вокруг его ноги и плеча. Он шел, прихрамывая, тяжело, шаркая ногой, но уверенно. Оторвав доску голыми руками, он исчез внутри темного помещения.

* * *

— Я поднимусь наверх! Она пойдет со мной, — стараясь перекричать шум вертушки, предупредил Райнхольд, указывая на беременную. Он схватил ее за руку, она всхлипнула и судорожно вдохнула, будто уже прощалась с жизнью. — Ко мне, живо! Остальных можете забирать, свиньи.

Он толкнул в сторону полицейских студента, в то же время крепко прижимая к себе девушку свободной рукой.

Несколько полицейских повели выживших заложников из здания склада, другие остались в комнате — оружие направлено на Райнхольда, пальцы напряжены на спусковых крючках.

Они чувствовали, какое решение нависло над ними. Возможно, самое тяжелое в их жизни.

Убить его, пожертвовав девушкой — чтобы спасти десятки будущих жертв?

Или отпустить, сохранив жизнь одной, но дав чудовищу возможность продолжать убивать дальше?

Прикрываясь девушкой, Райнхольд медленно, маленькими шагами, попятился к двери, ведущей на крышу.

* * *

Телефон в сжатом, влажном от пота кулаке Энгеля вибрировал так, будто хотел вырваться. В динамике раздался взволнованный голос:

— Герр Комиссар! Герр Комиссар! Доктор Браун. Прошу прощения, но вынужден сообщить… твой сотрудник сбежал из машины скорой помощи!

— Что?! — Энгель сжал телефон так сильно, что тот жалобно затрещал. — Кто?

— Герр Вернер. Около десяти минут назад…

— Черт! Как это произошло?! Где он сейчас?!

В этот момент, под шум аплодисментов полицейских, обрадовавшихся спасению хотя бы части заложников, к Энгелю подбежал запыхавшийся Дитер с кровоточащим носом.

— Комиссар… Куно… он напал на меня… комиссар… мой пистолет…

* * *

К оглушающему шуму вращающегося пропеллера добавились новые звуки: несколько гражданских автомобилей подъехали прямо к складу, грубо перекрыв пространство полицейским и спецслужбам. Словно рой насекомых, из разноцветных машин тут же повылазили журналисты, корреспонденты и прочие представители СМИ. Как же не вовремя…

— Этого еще не хватало! — воскликнул Энгель. — Кто их сюда пропустил? У нас же все перекрыто! Уволю нахрен!

В этот момент рядом с моей машиной резко и небрежно припарковался красный седан, чуть не стукнув мне задний бампер. Дверца хлопнула — и наружу вышла невысокая девушка с карими глазами и русыми волосами до плеч. Короткая юбка, белая кофточка… кажется погода девушку ни капли не смущала. Через круглые очки — скорее стильный аксессуар, чем медицинская необходимость — она быстро окинула взглядом хаос вокруг и, остановив взгляд на мне, направилась прямо сюда.

— Белинда Шефер, издание «Гештальт», — представилась она еще на подходе, протягивая руку.

Ее фамилия и лицо были мне очень знакомы. Где я мог ее раньше видеть…

— Детектив Клос Хайнеманн, — кивнул я в ответ.

— Мы можем отойти? Всего пара вопросов…

Я коротко, сжато описал события — ровно столько, сколько можно было сказать прессе, не навредив операции. Белинда слушала внимательно, но холодно. Взгляд бегал по сторонам, будто искал что-то важнее моих слов. Комиссар все это время поглядывал на нас, нервно затягиваясь сигаретой. Он знал, что кто-то сливает слишком много информации журналистам и ему это, конечно же, не могло нравиться.

Разговор занял меньше минуты. Девушка быстро потеряла ко мне интерес и убежала к следующей цели.

Небо тем временем сгустилось, словно кто-то выключил свет. Послышался раскат грома, и тут же пошел проливной дождь — он выстукивал морзянку на крышах машин. Гроза разразилась внезапно — будто небо само решило вмешаться.

* * *

Куно тащился вверх, цепляясь за перила окровавленной рукой. Саперы были так заняты, что ему удалось проскочить мимо. Каждый шаг отдавался в простреленной ноге раскаленным гвоздем. Всего одна лестница отделяла от мести. От последнего, что оставил ему в жизни Райнхольд. Последнего, что отделяло от пустоты.

Он остановился, чтобы отдышаться и, посмотрел по сторонам. Толстые черные «лианы» свисали с потолка, ползли по стенам, ныряли в дыры в полу. На лестничной площадке стояла бочка, и к ней тянулись те же провода.

— Да что этот мудак задумал? — сквозь зубы прошипел Куно и пошел дальше.

Лестница казалась бесконечной.

В голове звенело, перед глазами плыли круги, но месть держала на ногах.

Наконец перед ним возникла приоткрытая дверь. Из щели слышался грубый, хорошо знакомый голос Райнхольда. Внизу, на первом этаже послышался какой-то шум, после чего снаружи донеслись крики и хлопки в ладоши, будто это было чертово представление.

Куно взревел.

Он достал пистолет и рывком распахнул дверь. Прямо у входа стояли полицейские, в нескольких шагах от них — преступник, прикрывающийся беременной заложницей.

Картинка в глазах Куно вдруг поплыла. Он наставил на Райнхольда оружие и, покачивая головой, сказал:

— Мра-а-азь…

По его лицу потекли слезы — второй раз за ночь. Горячие, неконтролируемые, бессильные.

Полицейские обернулись.

— Нет! — выкрикнули они разом.

Лицо Райнхольда скривилось в оскале, обнажив ряд желтых зубов.

Прозвучал выстрел.

Пуля вылетела из дула и пролетела мимо Райнхольда, слегка зацепив его руку. И в этот миг Куно увидел: толстый черный провод, словно змея, исчезает в рукаве преступника. Райнхольд выкрикнул что-то неразборчивое — и со всей силы ударил себя кулаком в грудь.

Последней картинкой перед лицом Куно навсегда осталась ухмыляющаяся рожа этого ублюдка.

Раздался чудовищный взрыв. Мгновенный. Ослепительный. Жизни всех, кто был внутри, оборвались в одну секунду.

* * *

Я рефлекторно выставил локоть, закрывая лицо рукой от летящих во все стороны обломков кирпичей, осколков стекла и тонны пыли. Земля содрогнулась. Взрыв был такой силы, что меня отбросило назад.

Мне повезло, что я говорил с Белиндой и поэтому был не в эпицентре взрыва. Если бы стоял ближе — меня бы уже не было. С неба сыпались куски разрушенного здания, горящие обломки вертолета. Один из них рухнул прямо на журналиста — и тот исчез под металлом в долю секунды. С безумными криками все бросились в разные стороны, подальше от склада. Дождь лил как из ведра, превращая раскаленные обломки в клубы пара.

Громко сигналя, с перекрестка тут же примчались пожарные машины. С трудом пробравшись поближе к горящим остаткам склада, несколько смелых мужчин, преодолевая страх перед возможными повторными детонациями, принялись поливать это место водой и пеной.

Позади кто-то громко блевал — нервы уже не держали ни у кого.

Рядом со мной пробежал комиссар, он крикнул:

— Клос… домой! Немедленно! Это приказ!

У меня все еще звенело в ушах. Я и сам был рад убраться отсюда подальше.

Чего не скажешь о некоторых особо назойливых журналистах, которые словно стервятники пытались окружить нескольких полицейских, в том числе и меня. Как будто я здесь шел по красной дорожке за премией, а они обладали бессмертием. Что ж, не всем свойственен инстинкт самосохранения.

Отмахнувшись от них, я добрался до своего автомобиля. Он не пострадал, но весь покрылся слоем пыли.

Та журналистка, Белинда, еще не уехала — краем глаза я заметил, что она тоже спешит к своей машине. Мы обменялись коротким взглядом — пустым, выжженным.

Я завел двигатель и, резко сдав назад, стараясь не зацепить красный седан, поехал домой.

* * *

Ганс стоял неподалеку от одного из перекрестков, где еще с начала операции по освобождению заложников собралась в ожидании полиция. Один из присутствующих в здании сослуживцев сообщил по рации, что дочь Куно Вернера жива.

Не сдерживая улыбки, Ганс достал из кармана телефон и сделал вызов. Он хотел обрадовать приятеля новостью о том, что Франциска жива. Что он еще увидит любимую доченьку. Что она будет с ним, и все будет хорошо…

Ганс чувствовал какую-то вину за случившееся… И он очень хотел это исправить. Полицейский стоял под проливным дождем возле перекрестка и смотрел вдаль, туда, куда скорая помощь совсем недавно увезла Куно. Стоял и так по-доброму, но в то же время печально, улыбался. И как будто едва сдерживал слезы.

А потом где-то за его спиной раздался взрыв.

В телефоне были слышны лишь гудки…

II
Бессонница

Суббота, 1 октября

Глубокий кризис изменил весь мир. Технологический прогресс, некогда бурливший идеями, замер на уровне начала двадцатых годов. Войны, раздиравшие Африканский континент и Ближний Восток, пандемия COVID-19, череда конфликтов в Европе и Азии, дерзкое убийство в Белом доме и, наконец, огненный гриб ядерного взрыва — все это раскололо человечество на три враждующих блока, каждый из которых конкурировал за мировое лидерство.

К 2047 году под давлением неразрешимых геополитических противоречий и кровопролитных конфликтов многие страны объединенной Европы, а также Канада, Мексика, Австралия и ряд других пожертвовали своей независимостью, растворившись в союзном государстве под властью США и объявив на своих территориях Новый Закон. Молодое образование стало именовать себя Трансатлантическим союзом наций (ТАСН), тем самым подчеркивая выход за пределы Западного полушария.

На другой стороне этой шахматной доски набирал влияние Евразийский союз — мощный противовес, включающий в себя Россию, Казахстан, Белоруссию и КНДР, при поддержке Индии, Ирана, Китая и некоторых других стран Глобального Юга.

Быстрыми темпами формировалась и третья сила — Арабский союз, возглавляемый Саудовской Аравией. К нему уже присоединились Египет, Иордания и Пакистан, еще десяток находились в очереди на вступление.

Были и те, кто предпочел остаться независимым. Некоторые лидеры государств намеренно избегали поддержки той или иной стороны, сохраняя нейтралитет, но большинство с удовольствием продавало свою лояльность тому, кто больше заплатит.

Мир за пределами ТАСН превратился для его граждан в слепое пятно. Интернет оказался под жесткой цензурой, границы наглухо закрыли, возведя высокие стены с колючей проволокой и установив военные патрули. Отношения между полюсами мира, как уже неоднократно бывало в истории, находились в состоянии холодной войны, изредка переходя в «горячую фазу».

Все органы власти бывшей Европы заняли бюрократы — каста чиновников, назначенных лидерами Трансатлантического союза наций. Они провозгласили себя «Оракулами» — несущими абсолютную истину. Истина эта заключалась, по всей видимости, в стремительной и безжалостной американизации европейского общества.

Десятилетиями нас пугали призраком Третьей мировой — ядерным апокалипсисом, который казался неизбежным. Напряжение росло с каждым днем, но шли годы, а война пришла разве что на наши улицы — битва эскалирующей преступности против общества.

Показная риторика «Единения» — унификация законов, институтов, культурных аспектов — требовала огромных финансовых затрат. Новые названия госучреждений и должностей, вывески, бланки, печати… все это требовало колоссальных денежных вливаний. Приоритеты в бюджетной политике из года в год расставляли таким образом, что на полицию не оставалось почти ничего. Как следствие — массовые сокращения в правоохранительных органах, которые спровоцировали небывалый рост криминала. Эта картина стала типичной для всех европейских, как их теперь называли, штатов. Однако упоминая это, люди неизменно добавляли с горькой иронией: «Только не в Старой Америке».

Идея «Единения», некогда провозглашенная как путь к всеобщему процветанию, силе и демократии, обернулась мрачной дистопией. Под видом переходного периода вся власть сконцентрировалась в руках американской элиты, а массы, разобщенные и подавленные, с каждым днем теряли надежду.

Когда-то Европа-мама породила Америку. Теперь детище подросло, вернулось и поимело свою глупую мамашу.

Противостоять криминальному разрушению Европы уже несколько лет пыталась тайная организация «Лига Правосудия». Кто-то считал ее последней надеждой, для других она была лишь мифом, выдуманным отчаявшимися. Никто не знал, где их штаб, как вступить в их ряды и существуют ли они вообще. Но слухи, словно искры в темноте, продолжали тлеть, обещая, что кто-то все еще борется за справедливость.

Розенберг стал ярким примером последствий установления Нового Закона в Европе. Все процессы в городе ускорились до каких-то немыслимых пределов. То, что медленно деградировало, теперь стремительно разрушалось, а все, что кое-как развивалось, — стало расти невероятными темпами. Что уж говорить — Розенберг расширился на целый жилой район с самой современной инфраструктурой всего за какую-то пару десятилетий! Но в то же время некогда спокойный, безопасный и невероятно красивый город становился безликим, терял свое историческое наследие и архитектурную уникальность. Душу свою он продал неоновому Дьяволу.

Место, в котором мы сейчас находимся, называется Рок-Порт, он же — Старый Розенберг. Звучит, будто место для романтической прогулки, да? Не обольщайтесь! На самом деле — та еще помойка. Самый большой по площади, этот кусок дерьма удобно расположился в котловине на правом берегу реки Эльбы. Сейчас я в промзоне. Куда ни посмотри — всюду мрачные заводы, леса почерневших труб, склады и ржавые каркасы цехов, покрытые вековой пылью и паутиной.

Ближе к мосту, уводящему нас из этой безнадеги на левый берег, находилась жилая зона. Трущобы. Эти густонаселенные кварталы, словно муравейники, были усеяны старым многоквартирным жильем, доступным самым бедным слоям общества. В некоторых окнах горел тусклый свет, а за выцветшими занавесками мелькали силуэты людей. Но даже это место могло показаться райским уголком по сравнению с мрачным лагерем беженцев, что располагался дальше по дороге. Никто в здравом уме не пожелал бы показаться там — ни днем, ни тем более ночью.

Ужасающая нищета закономерно привела к тому, что в этом районе был самый высокий уровень преступности. Хаос и насилие здесь стали обыденностью. Узкие переулки, сырые подвалы, заброшенные здания, ржавые автомобили и дырявые крыши… ты нигде не мог чувствовать себя в безопасности. В полиции скапливались горы нераскрытых дел: убийства, бесследные исчезновения, ранения, изнасилования, грабежи… Река принимала трупы каждый день, словно это был какой-то безумный обряд жертвоприношения.

Грязный воздух, грязные улицы, грязные души. Все это сконцентрировалось здесь. Но здесь же началась и история города. Он был основан более двух веков назад, в 1856 году. Изначально это был маленький рабочий поселок Штайн, раскинувшийся у подножья Эльбских песчаниковых гор. Среди потомков местных жителей до сих пор ходит зловещая легенда о том, как одна из шахт внезапно обрушилась, похоронив под завалами десятки горняков. Но хуже всего пришлось тем, кто выжил… Они лишились рассудка, не в силах забыть тот кошмар, что открылся им в кромешной тьме.

Пик индустриализации в Германии привел к тому, что незадолго до Первой мировой войны в окрестностях Штайна начал формироваться промышленный район, получивший название Рок-Порт. Тогда был построен сталелитейный завод, за ним — оружейный. Прогресс было не остановить. Грохот молотов и свист паровых машин разносился по всей округе. Вскоре на Эльбе появилась ремонтная верфь, началась электрификация производства. Химические предприятия множились вдоль правого берега, соревнуясь в темпах с разрастающейся жилой застройкой. Будучи важным центром военной промышленности, поселок продолжал стремительно расширяться даже в годы войны — началось освоение левого берега. Так, в 1917 году, с одобрения властей, магистрат постановил учредить здесь город Розенберг, названный в честь характерных ярко-красных закатов, напоминавших огни заводских печей.

Я надавил на газ, стараясь поскорее оставить позади уродливый забор с ржавой колючей проволокой, за которой скрывалась мрачная тюрьма «Айзенгиттер». Дорога вела меня к ближайшему мосту на левый берег — в Западный Розенберг.

Сквозь туманную дымку впереди проглядывался призрачный силуэт некогда шикарного тридцатиэтажного комплекса казино «Хорбиндроу». Еще до установления Нового Закона, Зигфрид Мюллер, бывший бургомистр, распорядился построить его у реки. Это была отчаянная попытка оживить городскую экономику за счет налоговых поступлений и повысить привлекательность Рок-Порта. Ничего не вышло. С тех пор казино сменило несколько хозяев, а затем и вовсе закрылось, превратившись в огромное надгробие.

Вот и мост. Хоть он и не был протяженным, но от этого вида всегда захватывало дух: величественная красная арка с гигантской буквой «R», и многоуровневая развязка, раскинувшая паутину дорог ко всем районам сияющего миллионами огней левого берега. Фонари заливали мокрый асфальт мягким желтоватым светом. В зеркале заднего вида отражался опасный район. А впереди — лишь иллюзия безопасности.

Справа от моста, в пятидесяти километрах от Розенберга, дымили трубы теплоэлектростанции. А неподалеку от нее, в густом лесу пряталось одно из самых загадочных мест в наших краях — маленький город-призрак Амуршайд, покинутый жителями в 1943 году по причинам, которые до сих пор остаются окутанными тайной.

Я пересек мост и оказался в Даунтауне — самом маленьком районе города. Это был центр деловой жизни: высокие небоскребы с офисами впивались в тучи, как шприцы, наполненные ядом. Здесь располагались филиалы американских корпораций, биржа, крупнейшие банки, ратуша, полицейское управление и суд… Могло показаться, что хотя бы тут царит порядок, но это было иллюзией. Даунтаун был безопасен ровно настолько, насколько безопасно хранить деньги в сейфе со стеклянной дверцей. Камеры и патрули не отменяли риска — они лишь вынуждали преступников быть умнее. Своим обманчивым спокойствием центр города был обязан разве что соседству с такими местами, как Рок-Порт. Всё, как говорится, познается в сравнении.

Не знаю, было ли так всегда, но сейчас единственную ценность для человека представляют деньги. Мы живем в обществе, где правят не люди, а проклятые бумажки, пропитанные запахом потных жадных рук.

В Даунтауне сходились все ветки метро, словно кровеносные сосуды, стремящиеся слиться в едином сердце. Достаточно было бросить взгляд на карту, чтобы заметить, насколько сильно город вытянулся вдоль берега реки — особенно его левобережная часть. Пробки здесь были обычным делом, и подземка оставалась по-настоящему жизненно важной артерией. Но, к сожалению, помимо транспортной функции, у метро появилась и другая репутация: днем оно служило охотничьими угодьями для карманников, а ночью — средой обитания проституток и наркоманов.

Даунтаун примыкал к трем оставшимся левобережным районам: Карбону, Рейнер Хёэ и Доннерталю. Все они были сравнительно небольшими и даже вместе уступали по площади Рок-Порту.

Мой путь лежал через серый, неприметный Рейнер — самый быстрый способ выбраться в пригород.

По соседству, всего в нескольких кварталах отсюда, расположился Карбон — младший брат Рок-Порта. Правда, без дымящих заводов и промзон: здесь стояли в основном старые, преимущественно многоквартирные жилые дома, доставшиеся в наследство от ГДР.

Наконец, Доннерталь или просто Доннер — мир элитных многоэтажных апартаментов, современных таунхаусов, зеленых парков и многополосных магистралей. Место, где никогда не гаснут неоновые огни вывесок известных бутиков, гигантских торгово-развлекательных центров, клубов, баров и ресторанов. Район самых богатых жителей города. К слову, там жила моя девушка Лис.

Элис Кляйн, двадцать четыре года. Худенькая, невысокая, с глазами цвета весенней листвы и голосом, который запоминаешь с первого слова. Архитектор по профессии и художник по призванию — я шутил, что она родилась с карандашом в руке, потому что всю свою жизнь Лис что-то рисовала. Девушка проживала вместе с мамой, которая, как и я, работала в полиции. Родители Элис развелись, когда той не было и года: отец мечтал о сыне и не смог справиться с мыслью, что родилась девочка.

Недавно мы отметили вторую годовщину отношений, а я любил ее так же сильно, как в самом начале. Она была умной, заботливой, доброй и красивой. С ней я чувствовал себя по-настоящему счастливым. Судьбе благодарен за то, что мы вместе.

Впереди показался приток реки Эльбы и старый каменный мост через него. За мостом дорога петляла сквозь густой лес и поднималась на высокий холм. Там, в тени деревьев, расположился пригородный поселок Штерн — место, где я жил. Один.

Моих родителей, Тилля и Ребекку Хайнеманн, убили. Тилль был выше меня, почти метр девяносто. Его сила чувствовалась даже в рукопожатии. Он служил в полиции, и его напарником, а по совместительству лучшим другом, был Энгель Беккер. Они были неразлучны, как братья.

Мама… Мама была полной противоположностью отца — хрупкая, изящная, на голову ниже его. Ребекка занимала высокий пост в страховой компании, но я почему-то всегда вспоминал ее не в деловом костюме, а в легких платьях, которые она так любила.

Десять лет назад, когда мне было семнадцать… жизнь тогда казалась беззаботной и полной надежд. Но одно воскресенье изменило все. Был День Единения, я проводил время в кинотеатре с лучшими друзьями — Йоханом, Мелани и Фридрихом. До сих пор помню все в деталях: после просмотра фильма мы отправились играть в боулинг — Фритц тогда выбивал страйк за страйком, а Йони умудрился уронить шар себе на ногу. Затем, уставшие, но счастливые, после полуночи разъехались по домам. Как прекрасен был наш вечер… Но дома меня ждала совсем другая реальность.

Когда я открыл дверь и вошел внутрь, на пороге стоял Энгель. До сих пор тяжело это вспоминать…

Мои родители собирались в ресторан тем вечером. Они уже выехали, но отца срочно вызвали в Доннер. Он подчинился приказу… и не вернулся.

Знаете, что самое страшное? Что я не знал тогда — в тот худший день в моей жизни, собираясь с друзьями в кино, — что вижу родителей в последний раз. До сих пор пытаюсь вспомнить их последние слова… и свои. Но не могу. В памяти — провал, словно кто-то вырвал страницу из книги.

Энгель рассказал мне все, что знал — его тоже бросили в эту мясорубку. Мой отец погиб как герой, предотвращая чудовищный теракт, направленный против сторонников Нового Закона.

После того кошмара у меня остались только бабушка с дедушкой, в спешке перебравшиеся в особняк. Деда вскоре забрал рак, безжалостный и быстрый. А бабушка, казалось, тянула до последнего, растворяясь в плену деменции — она скончалась прямо накануне моего совершеннолетия. По наследству мне достался наш дом в поселке и крупные суммы на вкладах отца, но ничто не могло заглушить внутренний крик души «Почему?!»…

Так я остался один. С тех пор каждый праздник, который мог быть наполнен семейным теплом, превратился в тоскливое напоминание о потерях. Никто не мог по-настоящему понять меня, разделить со мной радость или поддержать в трудную минуту. Никто больше не любил меня просто за то, что я есть. И я никогда не питал иллюзий о том, что кто-нибудь проникнется моей историей — ведь у большинства есть хотя бы один родитель.

В итоге пришлось учиться полагаться только на себя.

С первых дней, как их не стало, одиночество начало стирать меня из этого мира. И чтобы чувствовать себя живым, мне пришлось играть со смертью. Так я оказался в полицейской академии, хотя никогда не мечтал о такой жизни. Энгель присматривал за мной — он обещал отцу.

Шли годы, но ни он, ни друзья, ни девушки — никто не мог вытащить меня из той черной бездны, в которую я падал. Это чувство — тоска, смешанная с гневом и пустотой — стало моим спутником, и с каждым годом оно лишь набирало силу.

А вот и Штерн: родной поселок, раскинувшийся на высоких холмах и объятый густым лесом. Мне нравилось здесь все, но особенно — свежий сосновый воздух, не имевший ничего общего с удушливым смогом Розенберга. Штерн был очень крупным для поселка — куда больше, скажем, Карбона. Его история насчитывала века — первые дома здесь возвели задолго до основания Розенберга. В основном строили двух- и трехэтажные коттеджи, но встречались и величественные особняки, а в последние годы все чаще появлялись аккуратные таунхаусы. Неудивительно, что местные жители в основном были людьми состоятельными, в массе своей работавшими в ратуше, банках, страховых компаниях, частных клиниках, полиции и на теплоэлектростанции. Почти вся местная элита представляла собой старых коренных немцев, чьи семьи жили здесь поколениями, а не приезжих американцев, предпочитающих Доннерталь.

Машина бесшумно замерла на площадке у гаража. Я вышел из салона и на мгновение замер, окидывая взглядом родной дом. Он одиноко стоял на опушке леса. Огромный участок, окруженный полутораметровой живой изгородью, утопал в зелени. Трехэтажное здание занимало лишь четверть территории. Позади него простирался небольшой сад с розами и изящной беседкой — гордость и любимое место отдыха мамы. Там же находился гостевой домик, сарай и открытый бассейн.

В десяти минутах ходьбы, по соседству располагался дом Энгеля Беккера. Он жил там вместе с дочерью — Мелани, моей лучшей подругой. Мел, темноволосая девушка с мягким характером, была на год младше меня и преподавала математику в местной школе.

Раньше мы с маленькой Мел дни напролет играли в просторном саду семьи Беккер. Такой я ее и запомнил: озорной девчонкой с острыми коленками в платьице, усыпанном звездочками. Помню, как папа шутил, что «из нас выйдет отличная пара».

Эх, Мелани… Судьба свела нас вместе, чтобы мы не сошли с ума поодиночке. Она — самая добрая девушка из всех, кого я встречал. У нее и отец такой, хоть он и вжился в образ строгого и жесткого начальника. Но на самом деле за этой маской скрывался человек с огромным сердцем.

К слову, их семье тоже довелось пережить тяжелую утрату. Когда Мелани исполнилось четырнадцать, ее мама не вернулась из Старой Америки — самолет рухнул где-то над холодными водами Атлантики. Та трагедия потрясла обе наши семьи.

Я медленно поднялся по ступеням, ключ щелкнул в замке, и дверь, тихо скрипнув, пропустила меня внутрь.

Передо мной тянулся длинный темный коридор, упиравшийся в лестницу на второй этаж. По обе стороны располагались двери: в просторную кухню, небольшую уборную и столовую, где когда-то собиралась вся семья. Через арочный проем был виден камин в гостиной — гордость и любимое место отца.

В самом конце коридора, за лестницей, скрывался узкий проход в гараж. Там же маскировался под текстуру пола люк в подвал — отодвинув массивную крышку, можно было спуститься по длинной, уходящей полукругом каменной лестнице.

Подвал был царством гнетущей темноты. Крохотное окошко было наглухо заклеено старыми выцветшими газетами и прикрыто плотной занавеской. Но стоило щелкнуть выключателем, и перед глазами возникали короткие ряды невысоких стеллажей с коллекцией вин — наследие отца и его предков. Среди бутылок попадались по-настоящему редкие экземпляры многолетней выдержки, ради которых и был запечатан солнечный свет. Рядом громоздились коробки с моим спортивным инвентарем, а у подножия лестницы в стену была вмонтирована старая печь с отдельной трубой — вероятно, для отопления подвала зимой. Хотя я не припоминал, чтобы ею когда-либо пользовались.

Весь пол в подвале был выложен брусчаткой, но возле входа в бункер имелся небольшой «островок» из слегка потускневшего со временем кафеля. Да, в подвале была толстая дверь в подземный бункер. Отец рассказывал мне, что его построили в начале Второй мировой войны, но дед настаивал, что гораздо раньше. Увы, замок был намертво заварен, и ключ бесследно исчез.

Лестница на второй этаж вела в просторный коридор, огороженный балюстрадой и залитый мягким светом. Здесь находилась большая ванная комната с джакузи, а также кабинет, копирующий мое рабочее место в полицейском участке. На стенах висели фотороботы подозреваемых, грамоты за достойную службу и старые, слегка пожелтевшие газетные вырезки, рассказывающие о заслугах отца: молчаливое напоминание о том, каким он был, и о высоте, к которой мне предстояло стремиться. Это было убежище от суеты, позволявшее полностью погрузиться в работу, не отвлекаясь на мелочи. Рядом располагались две спальни и длинный балкон, с которого открывался вид на задний двор и бескрайнее море леса, уходящего за горизонт.

Старый особняк, возведенный несколько поколений назад — еще до основания Розенберга — хранил в себе немало тайн. Помню, как однажды в детстве мы играли с отцом в прятки. Он решил пошутить — зная, что я подглядываю, спрятался за лестницей. Я уже был готов торжествующе закричать: «Попался!» — но… за лестницей никого не оказалось. Не было его ни в гараже, ни в соседних комнатах. И вот, когда на смену азарту потихоньку стала подкрадываться тревога, ковровая дорожка у меня под ногами приподнялась, и прямо из-под пола показалась знакомая улыбающаяся голова.

Неудивительно, что я не нашел его: крышка люка, как уже говорил ранее, в точности повторяла текстуру пола. А еще у нее не было ручки, поэтому ничто не могло выдать ее присутствия под ковром. Единственный способ открыть люк — поддеть его, нащупав специальное отверстие.

Но не это оказалось самым интересным…

Однажды, протирая пыль с массивной рамы старинного зеркала в кабинете, я случайно нащупал небольшую выпуклость. Сначала я решил, что это след небрежной работы мастера — капля клея или комок штукатурки — и попытался соскрести ее ногтем. К моему изумлению, зеркало дрогнуло и плавно открылось, словно потайная дверь. Внимательно осмотрев раму, я нашел там крошечный рычажок, который, очевидно, и задел во время уборки.

Моему взгляду открылась утопающая в пыли и паутине крошечная комнатка без окон. Голые стены хранили молчание о том, для чего она была нужна. Отец никогда не упоминал о ней, и поначалу я даже подумал, что он и сам не знал…

На третьем этаже находилась родительская спальня, детская, гостевая и еще одна ванная — все это было болезненным напоминанием о детстве и юности — музеем прошлого, которое уже не вернуть. Комнаты много лет стояли нетронутыми, застывшие во времени, как снимок в старом альбоме.

Единственным местом на третьем этаже, которое не вызывало боль в груди, был балкон, с которого открывался захватывающий вид на город, небо, реку и далекие силуэты гор.

В родительской спальне имелась вторая потайная комната. Я обнаружил ее сразу же, после того как нашел первую — специально поднялся наверх, к похожему зеркалу, и, словно знал, без труда нащупал тот же скрытый механизм.

Эта комната не была пустой. На полках и настенных креплениях хранился внушительный арсенал: автоматы, пистолеты, гранаты, а также экипировка — от перчаток для лазания по деревьям и креплений для фонарика до армированных рукавов и даже бронежилетов… Здесь же аккуратной стопкой лежали фальшивые автомобильные номера. Все это, без сомнения, принадлежало отцу и скорее всего было связано с его профессиональной деятельностью — по крайней мере, именно так я пытался себе это объяснить. Меня долго терзала мысль спросить у Энгеля о происхождении этого арсенала, но в итоге я решил промолчать — не хотел раскрывать сам факт находки. С годами жгучее любопытство постепенно угасало, сменившись уверенностью: некоторые секреты, видимо, должны оставаться неразгаданными.

В коридоре третьего этажа с потолка свисала веревочная петля, потянув за которую можно было развернуть складную лестницу, ведущую на чердак — пыльный, заброшенный, но удивительно уютный и теплый, согретый мягким светом, льющимся через окно. Там я складировал всякий хлам: старые вещи, которые рука не поднималась выбросить. Отец как-то сказал: «Если полгода не прикасаешься к вещи — она тебе не нужна, от нее можно смело избавиться». Но я все равно хранил…

Я устроился на деревянной лавке на балконе, сжимая теплую кружку кофе, и встретил первые лучи рассвета. Тело изнывало от усталости, но я был в таком эмоциональном напряжении после событий ночи, что знал: уснуть все равно не смогу.

Внутренний диалог оборвал резкий сигнал входящего видеозвонка. На экране телефона высветилось имя: «Ральфи».

Ральф Шнайдер — худощавый парень двадцати семи лет с неуемной энергией. Мы вместе учились в полицейской академии, но ему все это быстро наскучило — он бросил учебу, улетев в Пенсильванию, чтобы полностью посвятить себя музыке. Теперь Ральф — вокалист и гитарист в рок-группе.

Друг смотрел на меня с экрана — с нашей последней встречи он отрастил аккуратную бородку, выкрасил волосы в угольно-черный с красными прядями и проколол нижнюю губу. Его уши, увешанные пирсингом, едва ли оставляли место для новых украшений.

Мы остались хорошими приятелями и, несмотря на расстояние и вечную занятость, продолжали общаться. Он изредка возвращался в Розенберг, но с каждым годом это происходило все реже и реже. Недавно Ральф задумался о поступлении в университет, а это означало, что мы отдалимся друг от друга еще сильнее.

— Да, Ральфи! Слушаю тебя, — устало ответил я на звонок.

— Черт, Клос, как давно тебя не слышал! — голос из динамика, как всегда, был полон энергии.

— Как у тебя дела?

— Отлично, как всегда. Группа набирает обороты! Каждую неделю играем в барах, в планах — собственный концерт. У тебя как? — поинтересовался он.

— Живу, — подумав, ответил я. — Бывало хуже, бывало и лучше. Работа высасывает все силы. В Германию не собираешься?

— Нет. Пока таких планов нет, — его слова слегка огорчили. — С Элис у вас все хорошо, надеюсь? Еще не женился?

— Нет. Ты бы узнал об этом в числе первых, Ральфи.

— Так и не съехались?

— Увы, нет. Ее мать настаивает на том, что жить вместе можно только после свадьбы. А Лис просто удобно оставить все как есть: живет в хорошем районе, все рядом — работа, торговый центр, парк, клиника, метро… В общем, у нас ничего не меняется.

— Не думал снять квартиру в Доннере, чтобы и ей было удобно, и вы могли жить вместе или хотя бы видеться чаще?

— Думал, Ральфи, о чем я только не думал, — я вздохнул. — Не хочу портить отношения с ее мамой. Да и особняк бросить не могу. Пытался — не получилось.

— Понимаю, — в его голосе мелькнула тень сочувствия.

— А ты? Нашел кого-нибудь?

— Конечно! Но пока рассказывать нечего — мы всего месяц встречаемся. Ладно, Клос, не буду отнимать у тебя время.

— Глупости не говори. Еще созвонимся, пока!

— Счастливо! Было круто тебя услышать.

Еще с минуту я смотрел на небо, погрузившись в мысли. Затем отправился спать. Обещая чудесный день, взошло нежное осеннее солнышко.

* * *

Суббота, 1 октября

Проснулся где-то в третьем часу дня, с трудом разлепив веки. На подоконнике, в ожидании первого приема пищи сидела моя кошка Викки. Ее взгляд говорил четче любых слов: «Я жду. И я недовольна». На автопилоте сполз с постели и направился на кухню, где разбил три яйца на сковороду, налил себе кружку чая из суданской розы и насыпал в кошачью миску сухого топлива.

Ночные смены вывернули мой режим наизнанку, подтачивая силы и самочувствие. Единственное, что пока удерживало меня в полиции — достойная зарплата и множество социальных гарантий.

После реформы детективам пришлось совмещать функции дежурных и патрульных. Работали мы в парах, две пары объединялись в «ячейку», в которой обязательно числился один криминалист. Несмотря на чудовищную нехватку кадров, полиция изображала круглосуточную деятельность в две смены: дневная делилась на утреннюю и полуденную, а ночная — на вечернюю и полуночную, таким образом разбивая сутки на шестичасовые рабочие отрезки. Но границы смен были условностью: «дневников» часто вызывали в ночь. «Ночников» — в день. Официально мы работали три через два, но кого это волновало, когда происходило что-то серьезное? Потом давали отгулы — в итоге график отличался каждую неделю. Территориальное деление тоже работало как попало. Полицейских из Рок-Порта вполне могли дернуть на вызов, скажем, в Карбон. А центральный участок и вовсе метался по всему городу, как дерьмо по трубам.

Больше всего не повезло «ночникам», ведь именно на их дежурства приходилась основная масса преступлений. При этом — я не мог найти этому объяснения — но чаще всего в ночь ставили самых бестолковых сотрудников, новичков или тех, кому скоро на пенсию. Хотя бывали исключения. Так, в моем случае перейти в ночную смену попросил лично Энгель — была потребность укомплектовать сильную ячейку. Из уважения к лучшему другу моего отца я согласился, мы договорились на один год работы в таком режиме. За ночные часы платили ощутимо больше, но какой ценой давалась эта надбавка? Часто приходилось работать и днем, хотя бы потому что ночью невозможно встретиться со всеми свидетелями и взять у них показания.

В остальном мой график был относительно свободным. Главное — закрыть дело, а когда я буду опрашивать свидетелей, искать улики, разбирать мотивы, консультироваться с узкими специалистами или ставить следственные эксперименты — это уже моя личная проблема.

Позавтракав и приняв душ, я отправился к своим друзьям детства — Йохану Краузе и Фридриху Брауну.

На улице было немного прохладно. Словно щупальца, тучи заволокли серое небо. Только бы дождь не пошел…

Дом Браунов, доставшийся моему другу по наследству, напоминал замок в миниатюре: угловатый, с башенкой, огромными окнами-глазницами и суровой каменной отделкой. Я нажал на кнопку звонка, и вскоре дверь распахнулась.

На пороге стоял Фридрих. На три года старше, чуть ниже меня, подстриженный под машинку светловолосый парень с бесцеремонной ухмылкой и пронзительными голубыми глазами — такими, от которых девушки теряют голову. Из-под рукава футболки выглядывала татуировка — узор, тянущийся до самой шеи — наследие службы в армии Нового Закона. Сейчас Фритц вкалывал в Управлении железнодорожным транспортом, но сегодня у него выдался выходной.

— Привет! Не хочешь прогуляться? — предложил я, хлопнув его по плечу.

— Привет, Клос! — он ухмыльнулся. — Не вопрос! Дай пару минут, переоденусь. Пиво будешь? — крикнул друг, исчезая в комнате.

— Не сегодня!

— Куда двинем? — спросил он, вернувшись обратно в потрепанной легкой куртке.

— Сначала к Йони. Возьмем парня с собой.

Мы вышли на улицу. Фритц тут же закурил, выдыхая дым в серое небо.

Фридрих Браун. Фритц. Он был не первым моим другом, но именно с ним мы протоптали больше всего дорог в этом поселке и городе, превращая обычные тропинки в маршруты великих экспедиций. И если бы нас не разделила армия и учеба в академии, думаю, мы бы до сих пор оставались лучшими друзьями.

Что же касается Йохана — это был высокий и худой кудрявый ботаник в больших круглых очках. Ему только-только стукнуло двадцать шесть, а за плечами уже было два диплома — по информационной безопасности и искусственному интеллекту. Теперь он зарабатывал на жизнь фрилансом, живя с родителями на другом конце Штерна. Скромный, добрый и до крайности робкий, Йохан порой казался слишком мягким для этого жестокого мира.

— С Элли вчера поругался, — внезапно бросил Фритц, пнув камешек на тротуаре. — Опять. Черт, я вообще разучился понимать, что у нее в голове!

— Разучился? А когда-то умел? — усмехнулся я.

— Мы только ремонт закончили, а она непонятно из-за чего на меня обиделась, вылила банку краски на лестницу. Орала так, что я уж думал — сейчас соседи придут. Или вызовут полицию. Чувствую, однажды не так на нее посмотрю за завтраком, и моя спина познакомится с кухонным ножом. Защитишь меня от Элли, если что? — подмигнул он, усмехнувшись.

Я только покачал головой, сдерживая смех. И так у них всегда… Три года вместе. Три года ежедневных скандалов, громких расставаний и таких же бурных примирений. Казалось, они живут от ссоры до ссоры — и, возможно, даже получают от этого удовольствие.

Мы подошли к утопающему в зелени роскошному особняку семьи Краузе. Если мой дом выглядел впечатляюще, то их владения можно было без преувеличения назвать поместьем. И неудивительно: глава семейства, известный в городе банкир, явно не экономил на своем статусе.

В одном из огромных окон на втором этаже мелькнул знакомый силуэт.

— Эй, Йони, вылезай! — рявкнул Фридрих, его хриплый от сигарет, закаленный армейскими командами голос, разнесся по улице, заставив ворон на ближайшем дереве недовольно закаркать.

Окно распахнулось, и в проеме показался Йохан.

— Не могу, надо прибраться в комнате, — отозвался он тихо, почти монотонно, будто извиняясь перед всеми, включая ворон.

— Выходи, кому говорю! — не унимался Фритц, затем повернулся ко мне с хитрой ухмылкой. — Ладно, Клос. Мы возьмем его штурмом.

Я рассмеялся, предвкушая неизбежное представление.

Фритц не заставил долго ждать: с ловкостью, которой позавидовал бы любой уличный кот, он вскарабкался на забор и, балансируя, двинулся к крыше гаража.

— Осторожней, герой! — крикнул я. — Не сломай шею! Оставь это дело для Элли.

— Все под контролем! — заверил меня Фридрих, подобравшись как можно ближе к крыше и тут же прыгнул, зацепившись за нее. Оказавшись на гараже, он подошел к окну Йохана, подтянулся, ухватившись за подоконник, и наконец очутился прямо в его комнате.

— Ты псих! — раздался вопль из комнаты, отчего я засмеялся еще громче.

Минут через десять оба спустились на улицу.

— Миссия выполнена! — торжественно объявил Фритц.

Судя по выражению его лица, Йохан был не особо доволен «выполненной миссией».

— Куда пойдем? — спросил Йони, на ходу застегивая куртку. — Только я с вами ненадолго, ладно? Правда, очень много дел.

— Это как получится, — протянул Фритц.

— Давайте просто пройдемся по Штерну, — предложил я, чувствуя, как застоявшийся тревожный комок в груди просится наружу.

Осенний воздух, прохладный, наполненный хвойным ароматом, прекрасно прочищал голову, смывая остатки событий ночи. Рядом шагали друзья детства — лучшая компания для такой прогулки. Да и грех было сидеть в четырех стенах: совсем скоро погода окончательно испортится, и такие дни станут на вес золота.

Мы бродили по поселку до самых сумерек. Фридрих, как обычно, развлекал нас армейскими историями, приплетая к каждой новую жалобу на Элли. Эти зачастую комичные рассказы периодически сменялись воспоминаниями Йони о студенческой жизни, которые неизменно начинались с «А вот мой сосед как-то раз…», или «Однажды Хейн такое устроил!» Сам Йохан, похоже, только и делал, что писал программы. И, слава богу, он никогда не утомлял нас описаниями этого «увлекательного» процесса.

Было время, когда мы гуляли по поселку, здесь, на этих же самых улочках — только беззаботно, не пряча боль за какими-то историями. Мир казался совсем другим. И дома меня ждали родители… Тяжелые воспоминания не хотели уходить из головы, как бы сильно я ни пытался их вышвырнуть. А работа в полиции лишь разжигала это депрессивное состояние, постепенно вытравливая из меня того парня с беззаботной улыбкой. Становится не до смеха, когда каждую неделю сталкиваешься со зверями в человеческих масках. Этот мир, искаженный людской жестокостью, я давно уже тихо ненавидел.

Под конец прогулки все-таки решил выговориться — рассказать друзьям о ночном происшествии в Рок-Порте и о том, как устал от всего этого… Но наш разговор внезапно оборвал звонок Энгеля — его «Где ты?» прозвучало, как всегда, тревожно.

— Да просто хотел зайти на кофе, Клос, — напросился комиссар.

— Хорошо. Заходи через полчаса, — ответил я и, попрощавшись с друзьями, направился домой.

* * *

Мой дом. Гигантский трехэтажный особняк. Настолько же большой, насколько бесполезный и пустой.

Каждый раз, переступая порог, я ловлю себя на одной и той же мысли: продать бы его и перебраться в обычную квартиру где-нибудь в Розенберге. Но… не могу этого сделать. Покупателя такой недвижимости пришлось бы искать годами. А главное, это был мой дом — все, что осталось от нашей семьи. Просторные комнаты, высокие этажи, бесконечные коридоры, по которым слоняешься, не находя места, и понимаешь, что в одиночестве сходишь тут потихоньку с ума, сам того не замечая. Медленно, изо дня в день…

Когда-то дом был полон жизни. Призраки счастливого прошлого то и дело возникают перед глазами, и тогда ты погружаешься с головой в воспоминания — яркие, как фотографии. А порой бежишь от них. Я всегда удивлялся людям, не ведающим этой боли — когда и музыку слушать уже не можешь, потому что почти каждый отдельный звук или слово связаны с прошлым, но и в тишине находиться невыносимо — стены сжимаются. В такие моменты единственным спасением кажется бегство — туда, где есть люди, где чужие голоса заглушают твои мысли. А домой возвращаешься только ради того, чтобы покормить Викки и рухнуть в постель.

Особняк всегда был гордостью каждого члена семьи Хайнеманнов. Кроме меня. Иногда закрадывались мысли, что когда-нибудь я все же создам свою семью и стану продолжателем рода. Тогда, возможно, этот набор стройматериалов станет мне дорог и приобретет какой-то новый смысл, не пропитанный прошлым… если, конечно, к тому времени я не съеду отсюда. Но всякий раз, когда в голову приходили идеи о съемной квартире, что-то останавливало меня от действий.

Я зашел на кухню и включил чайник в ожидании Энгеля. Взгляд упал на деревянные часы, выполненные в форме совы: ее глаза метались из стороны в сторону в такт маятнику. До выезда на работу оставалось довольно много свободного времени.

Еще не поздно набрать Лис.

Взяв телефон, быстро выбрал ее имя в списке контактов.

— Привет, Клос!

Улыбка невольно появилась на лице, когда она ответила.

— Привет. Чем занимаешься? — спросил я, опускаясь на мягкий диван в гостиной.

— Крашу маме волосы. А ты?

— Жду Энгеля, он обещал зайти в гости.

— Ясненько, — ее голос будто отдалился: видимо зажала трубку плечом или включила громкую связь.

Я сделал паузу, набирая воздуха, как перед прыжком в ледяную воду.

— Увидимся на выходных? — спросил, заранее зная ответ.

— Наверное, да… Только сначала мне нужно будет к сестре заехать. А потом… обязательно встретимся.

Отсрочка. Самая надежная форма отказа.

— Отлично, Лис, — выдавил я так тихо, что слова едва долетели до трубки. — Как твое самочувствие?

— Да так… Голова немного побаливает.

— Опять? — вырвалось у меня. Она часто жаловалась на головные боли, и порой мне казалось, что это лишь прикрытие, чтобы отложить встречу.

— Не переживай, это давление. Погода, наверное, меняется.

В этот момент резко, как сигнал тревоги, прозвенел дверной звонок.

— К тебе гости? — в голосе Лис мелькнуло любопытство.

— Похоже, Энгель.

— Понятно… — она замолчала. — Ну… тогда не буду отвлекать. Удачи.

— Спокойной ночи.

Экран телефона погас, и я, бросив его на диван, направился к двери.

На пороге, под тусклым желтым светом фонаря, стоял комиссар Энгель Беккер — усталый, помятый, с темными кругами под глазами.

— Что-то случилось? — взволнованно спросил я.

— Да, Клос. Чертовски устал, ужасно ноет спина… — он неискренне улыбнулся и прошел внутрь. — Машину в сервис отдал. Подбросишь?

— Конечно. Приготовить кофе?

Энгель любил кофе даже больше, чем я. Неудивительно — комиссар работал почти круглосуточно.

— Спрашиваешь? — он сбросил куртку и направился в гостиную.

Я прошел на кухню и включил кофемашину. За окном ветер гнал по траве волны, деревья раскачивались, будто пытались вырваться с корнем. Небо наливалось свинцом. В такие дни не хотелось ничего, кроме как закутаться в плед и не переступать порога.

— Как там Мелани? — спросил я, осторожно неся две дымящиеся чашки в руках. Аромат свежесваренного кофе тут же разлился по комнате, теплой волной согревая пространство.

— Сам бы у нее и спросил! — с упреком ответил Энгель. — Скучает по тебе. Почему перестал заходить?

— Даже не знаю… В сутках стало подозрительно мало часов, — усмехнулся я, делая глоток обжигающего напитка.

Энгель устроился в углу дивана, в своем привычном месте, будто врос в него за годы посещений этого дома. Повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем кухонных часов.

— Эх, помню, как мы с твоим отцом сидели на этом самом диване… — протянул он, погружаясь в воспоминания. — Кажется, что это было вчера… Каждую субботу мы брали пиво и отключались от работы, тупо пялясь в телевизор. Было время…

Я опустил взгляд, и в тот же миг пол ушел из-под ног, переместив меня в архивы памяти — двадцать семь шкафов с аккуратно разложенными папками. По шкафу на один чертов год жизни. Я начал структурировать свои воспоминания еще в школьные годы, когда увлекся психологией. Сначала вел что-то вроде дневника: в конце каждого месяца записывал все значимые события и сохранял их в виде текстовых документов на компьютере. Но со временем научился обходиться без записей. Психологические практики позволяли корректировать воспоминания: одни делать более яркими, другие — гасить.

Энгель смотрел так, будто видел не меня, а Тилля. Возможно, в моих чертах он замечал частичку отца и надеялся, что я вырасту таким же, как папа. Порой мне казалось, что Энгель бессознательно делал меня таким — копией своего лучшего друга…

Чтобы сбежать от этой давящей мысли, я резко сменил тему, заговорив о работе. Мы начали обсуждать последние события, и диалог неизбежно вывел нас на дело Корбла.

— Что ты все заладил про продажных полицейских? — Энгель поморщился.

— Разве я не прав? — пальцы сдавили чашку. — Неужели ничего нельзя сделать? Неужели ты не можешь никак повлиять на это? Ты же комиссар!

— Не будь ребенком, Клос! Ты прекрасно знаешь, как все устроено: я не могу никого увольнять. И вообще мало на что влияю. А Оракулу не до того — он занят поиском сепаратистов. — Энгель взглянул на часы. — Ладно, пора ехать. Поговорим в машине.

Я быстро надел костюм, завел автомобиль, и мы выехали в полицейский участок. На улице уже стемнело — фонари отбрасывали длинные полосы света, ветер гнал по асфальту листья. Впереди нас ждал сверкающий огнями город, страдающий от бессонницы.

— Герр Беккер…

— Ну что еще? — он устало потер переносицу.

— Как думаешь, судья Либерт действительно оправдывает тех, кто ему платит? Я как-то на днях видел в выпуске новостей…

— Клос, — перебил меня комиссар, — ты сегодня чертовски меня удивляешь своей наивностью! Уверен, у этого куска дерьма даже прейскурант есть. Неспроста же бургомистр Майснер протащил его на эту должность. Глава города… — Энгель хмыкнул. — Знаешь, я и раньше не особо верил выборам, демократии и прочей хуйни этого блядского Нового Закона. Но с приходом американцев все это цирковое дерьмо стало слишком явным. С теплом вспоминаю бывшего бургомистра, Зигфрида Мюллера — слышал о нем что-нибудь после его отставки?

Я покачал головой.

— Вот, вот. Доказательств у меня нет, но по моей информации, Оракул вынудил его уйти с поста. После чего, подтасовав выборы, Кристофер Майснер стал бургомистром, а Мюллер таинственным образом исчез, оставив публичное письмо о своей отставке на рабочем столе в ратуше. И теперь этот черт в кресле главы, выполняет все, что ему приказывают хозяева. Пока он здесь, реальная работа в городе не ведется, главное — красивые отчеты на бумаге да набивание своих карманов.

Энгель замолчал, уставившись на небо за окном, затем добавил уже спокойнее:

— Поэтому оставь свои безумные идеи навести в городе порядок. Забудь о справедливости — ее нет. Защищай кого можешь, не превышай полномочия. Большего от нас никто не ждет.

— А ты бы хотел стать бургомистром? — спросил я. — Чтобы изменить все это…

Комиссар молча посмотрел на меня, а затем громко рассмеялся. Дальше ехали молча, но спустя какое-то время я все же рискнул выговориться до конца.

— Ты никогда не задумывался над тем, как формируется преступник?

Энгель хмыкнул, откинувшись в кресле.

— Академию решил вспомнить? Ну давай.

— Я имею в виду… То, что мы делаем — как будто подчищаем общество вместо того, чтобы в корне пресекать преступления. Сажаем за решетку одних, тут же появляются другие, выходят из тюрьмы третьи. Какой-то замкнутый круг! Почему бы не создать такую систему, где сама мысль о том, что можно переступить закон, будет казаться абсурдной? Где люди дают себе отчет: наказание столь неотвратимо и сурово, что выгоднее оставаться законопослушным.

Энгель не ответил. Задумавшись о чем-то, он смотрел вперед сквозь лобовое стекло, и в его глазах отражались мерцающие огни города. Фары выхватили из тьмы заброшенную детскую площадку — сломанные качели напоминали виселицы.

— Наша проблема в том, что полиция борется с преступниками уже как со следствием, а не с причиной, — продолжил я.

— Не наша это проблема! Родителей, учителей… политиков в конце концов. А нам лишь разгребать это дерьмо!

— Я лишь хочу сказать, что общество само взращивает монстров. Когда кто-то портит другому жизнь, он же не думает, что оставляет после себя психологическую травму. И речь не только о конченых преступниках типа убийц и грабителей — с ними и так все понятно. В этот же список я бы отнес извергов, взяточников, хулиганов, маргиналов, и даже неверных возлюбленных…

— О, понесло тебя! — Энгель достал сигарету.

— Мы оцениваем таких людей как «ненормальных». Тогда вопрос: кто их такими сделал?! Один ломает психику другому. Тот, в свою очередь, портит жизнь следующему… бесконечная цепная реакция травмированных людей!

— Охренеть, да ты сегодня в ударе! Прямо как твой отец… — он вдруг резко замолчал. — Нельзя пресечь это в корне! Травмы могут скрываться в самом детстве! Мы не можем проконтролировать жизнь каждого человека с рождения!

— Не можем?

В машине снова установилась длительная пауза.

— Клос…

— Что?

— Преступность — это гниль, которую надо удалять хирургическим путем. Для этого общество и придумало полицию. Для безопасности. Это мы. Это наша работа. И как бы тебе ни хотелось лучшего, мы уже делаем для этого города все возможное! Все, что в наших силах. Может, сделали бы и больше, но вместо того, чтобы заниматься работой, чиновники плодят чиновников и создают друг другу внутреннюю работу. Спасибо тебе, господин Паркинсон. Произошло вот убийство — что делать? Писать чертовы бумаги. Одним, другим, замам, заместителям замов… А если что-то не напишешь — напиши, почему не написал. Эта машина бюрократии жрет сама себя! Ты сам все знаешь.

На этот раз я решил промолчать.

Энгель. Хронический стресс от работы сжег его изнутри, привел к раздражительности, цинизму и эмоциональному истощению. Его пассивность подчеркивала, как травма может парализовать. Надеюсь, меня это не коснется.

— Верю, что когда-нибудь мы будем жить в другом обществе.

«Добро пожаловать в Розенберг!» — прочитал я на табличке.

— Это будет светлый и чистый мир равенства и справедливости!

* * *

Воскресенье, 2 октября

В полночь мы подъехали к Даунтауну, где стеклянные небоскребы, словно мрачные исполины, отражали тусклый свет фонарей. Их холодные фасады безразлично взирали на нас сквозь тонированные стекла. Над этим искусственным каньоном висела бледная луна — одинокий свидетель ночных происшествий.

Впереди показалось гигантское здание главного управления полиции Розенберга — монументальный памятник закону.

Оставив машину на подземной парковке, мы прошли к лифту и поднялись в участок. Комиссар отправился в свой кабинет, а я быстрым шагом по длинному безликому коридору, где в воздухе витал едкий аромат дешевого кофе, смешанный с запахом сигарет — прямиком в отдел по расследованию убийств.

В тесном помещении с тусклым освещением за одним из столов сидел мой ровесник — высокий и худощавый Мориц Нойманн. Его смуглое лицо обрамляли густые каштановые кудри, а во взгляде читалась привычная внимательность. Он часто улыбался, но еще чаще сидел молча с задумчивым видом.

— Привет! — я протянул руку.

— Здорово! — отозвался он, не отрываясь от каких-то бумаг. На его столе всегда царил хаос: груды папок, документы, а под стеклом — коллекция пожелтевших газетных вырезок. Над монитором скромно висела грамота, подтверждающая, что он лучший в нашей ячейке. Да и не только в нашей — я был убежден, что именно Морицу суждено однажды стать комиссаром полиции.

— Как дела?

— Прошлой ночью в Карбоне взорвали машину помощника депутата. Мы с Ханком выезжали на место, — почти не глядя на меня, выпалил он. — Оракул отправил к нам Хайнца, как оказалось — зря. Ни улик, ни свидетелей… Зато мотивов хоть отбавляй.

— А мы с комиссаром были в доках, — сказал я. — Психопат захватил заложников и держал их на заброшенном складе. Райнхольд Вульф — тебе о чем-нибудь говорит это имя?

Мориц кивнул.

— Среди заложников были… родственники наших ребят. Райнхольд устроил очередную смертельную игру, а потом… взорвал здание. Склад рухнул вместе со всеми, кто был внутри.

— Да, я в курсе, — спокойно сказал Мориц. Новости в полиции распространяются быстрее, чем официальные сводки.

Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение вошел мой друг и напарник — детектив Генрих Циммерманн. Хайнц, как его все звали, был высоким, с короткими волосами, пронзительными голубыми глазами и острыми чертами лица. Его неизменная улыбка и специфический юмор разгоняли мрачную атмосферу участка. Добрый, надежный и, пожалуй, слишком человечный для этого места, Хайнц был на год младше меня.

— Привет, дружище, — бросил он, широко улыбаясь. — Привет, Мориц!

Напарник сел за свой стол — полную противоположность столу Морица. Никаких бумаг, ни одной лишней детали — только компьютер, принтер, сканер, часы и кактус, выстроенные с геометрической точностью. Системный блок загудел, пальцы быстро забегали по клавиатуре.

Вздохнув, я обреченно опустился на кресло за свое рабочее место — аккуратное, но все же с налетом беспорядка.

Мориц и Генрих были отличными детективами, что не соответствовало тому контингенту, который обычно отправляли в ночную смену. Полагаю, начальство спихнуло их сюда, чтобы хоть кто-то нормально работал ночью. В противном случае из открытых дел можно было бы возвести вторую Берлинскую стену, чтобы окончательно отгородиться от граждан, осмелившихся беспокоить полицию по ночам.

— Какое-то дерьмо! — выругался Хайнц, стукнув по клавиатуре.

— Не говори… — пробормотал Мориц, не отрывая глаз от монитора. Он уже несколько дней пересматривал записи с камер. И хотя нейросеть давно выдала результаты, упрямый детектив всегда перепроверял все сам.

— Клос, будь другом, вскипяти воду, — зевнув, попросил напарник. — Кажется, я не выживу, если сейчас же не получу кофеин!

— Ханк сделает, — сказал я, подавляя ответный зевок.

И действительно, через минуту дверь вновь открылась, и с большим опозданием в помещение ввалился детектив Ханк Бауэр: высокий, довольно крепкий парень с длинными светлыми волосами, овальным лицом и открытым лбом, он был мастером стрельбы из снайперской винтовки и таким же мастером в игре на гитаре. Ханк вполне мог повторить судьбу Ральфа и стать музыкантом, но какое-то проклятие заставило его задержаться в полиции. Он редко улыбался, хотя обожал пошутить. Ему, как и мне, уже стукнуло двадцать семь лет.

— Что, Клос, уже засыпаешь? — спросил Ханк. — Кофе?

— Мне! — тут же вклинился Хайнц.

— Чертовы ночные смены, — пробормотал я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— И не говори…

Но сон мигом испарился: в половине третьего поступил вызов. Потом еще один. Два убийства, которые будут преследовать нас в отчетах.

Долгожданный конец рабочего дня, и вот я уже дома, в постели. Казалось, еще секунда — и провалюсь в сон. Но едва закрыл глаза, как в барабанные перепонки настойчиво постучали. Где-то, кажется, в ванной, начала капать вода. Терпение лопнуло быстро — пришлось встать и перекрыть кран.

Но стоило вернуться в кровать, как тут же появился новый раздражитель — солнце. Его настырные лучи пробивались сквозь шторы, не давая расслабиться. Я закрыл лицо подушкой. Не помогло.

С тихими проклятьями я поднялся, подхватив на руки Викки, и побрел в гостиную. Тишину тут же заполнил телевизор, бубнящий что-то о политических скандалах, пока стрелки часов медленно ползли к девяти утра.

Сон так и не пришел.

В Розенберге время текло по своим законам — то ускоряясь в погонях, то застывая в прокуренных кабинетах, среди кип бумаг. Сегодня оно никуда не спешило, взяло выходной и решило немного полениться… Кстати, совсем забыл, что Энгель обещал мне выходной. Возможно, завтра. Или никогда.

Я наспех позавтракал, потом набрал Мелани — мы договорились встретиться вечером. Оставалось только надеяться, что к тому времени не засну.

Хотя нет, я надеялся на обратное…

* * *

Воскресенье, 2 октября

Ровно в шесть вечера я стоял у ворот дома Беккеров. Дверь распахнулась почти сразу, и в проеме показалась моя лучшая подруга — Мелани.

— Привет! Классное платье! — не сдержался я, ткнув в ее любимый домашний халат.

— Клос! — она бросилась ко мне с объятиями. — Так давно тебя не видела!

— И я соскучился.

— Рассказывай, как ты? Хотя, погоди — быстренько переоденусь, и поговорим по пути. Кстати, куда направимся?

Я молча кивнул в сторону узкой тропы, которая терялась в лесной чаще прямо между нашими участками.

— А мы не заблудимся? — с легкой тревогой спросила подруга.

— Не говори глупостей, Мел…

— Тогда я сейчас… накину одежду «бомжа» — и вперед, — девушка скрылась в глубине дома.

Я очень хорошо знал этот лес. Здесь, среди шепота листвы, я оставил столько мыслей, что они, казалось, впитались в воздух, став его частью, его душой. Мое убежище.

Мир тут совершенно иной, не такой, как Розенберг. Хотя было у них и кое-что общее — здесь также кипела жизнь. До наших ушей доносилось множество самых разных звуков, шорохов. Сделав несколько шагов, мы замерли, наблюдая за белкой: та, озираясь, торопливо закапывала в мягкую землю свой клад. Где-то высоко на ветках еще звенели птичьи трели, которые уже совсем скоро сменятся совиными «у-у».

Когда мы вошли под тень деревьев, Мелани взяла меня за руку.

— Пошли дальше, — сказал я с ободряющей улыбкой.

Последние огни поселка скрылись за нашими спинами, и девушка крепче сжала мою ладонь.

— Не бойся, — мой голос прозвучал настолько спокойно, что я буквально почувствовал, как дрожь в ее руке стала стихать. — Ты же знаешь, я здесь как дома.

Мы провели в этом лесу почти все детство — маленькие бесстрашные исследователи… Но после того, как мама Мелани трагично погибла, что-то в подруге надломилось. Она словно потеряла с ним связь: лес, когда-то родной, стал для нее чужим, полным тревожных теней. Я же, наоборот, приходил сюда все чаще, найдя утешение.

— Как у вас с Элис? — вдруг спросила девушка, осторожно переступая через трухлявый пень.

Я невольно сбавил шаг.

— В целом… нормально. Правда… — слова не сразу нашлись.

— Что случилось?

— Мы очень редко видимся. Гораздо реже, чем в начале отношений. У нее так много дел, что почти не остается времени на это… А главное, Лис не хочет, или не может переехать ко мне.

— Так пойми ее, Клос! — Мелани остановилась, заставив меня обернуться. — В ее жизни ведь должен быть не только ты, но и семья, друзья, работа. Какие-нибудь увлечения…

— Порой мне кажется, что у Лис есть все, что ты перечислила, но нет меня. Как будто мы и не пара вовсе, а просто… знакомые. Я понимаю, о чем ты, Мел, просто… если бы мы с ней жили вместе — то я не чувствовал бы себя таким одиноким. Даже когда она на работе. Даже когда она с друзьями. Или еще с кем-нибудь… Я чувствовал бы нас. Понимаешь? А то, что между нами сейчас… Мне тяжело дается быть одному. Нужны люди рядом! Нужна она…

— Клос, — она мягко коснулась моего запястья. — В жизни далеко не все происходит так, как мы этого хотим…

— Человек предполагает, а Бог располагает… — тихо прошептал я, глядя в темную чащу впереди.

Сумерки сгущались, обволакивая лес мягкой дымкой. Мы сменили тему уже несколько раз, но мысль о Лис засела в сознании, как заноза, и за ней тянулся риторический вопрос наших отношений. Когда я откровенно зависал, Мелани легонько била меня кулаком по плечу.

— Клос! Ты вообще со мной или что?!

В этот раз удар пришелся по затылку. Я отскочил, и прежде, чем она сообразила что к чему, быстро скрылся за стволом старого дуба.

— Кло-о-ос! — ее крик разнесся по лесу. — Я тебя убью!

Мой смех эхом разлетелся среди деревьев.

— Ты ненормальный? Выйди, и я закопаю тебя здесь же! — грозила она.

Спина скользнула по коре, и я опустился на землю. Пахло мхом, влажной землей и прелыми листьями. Я обхватил колени, и тут она накрыла меня снова — та, другая мысль. Она вернулась и начисто затмила собой все.

Отношения… Разве не должны они быть островком радости? Местом, где тебя понимают без слов, где вы в одном союзе, идете общей тропой по судьбе. А мы… уже год мы топчемся на месте, а то и вовсе делаем шаги назад.

Внезапно мир погрузился во тьму — чьи-то ладони мягко, но настойчиво закрыли мне глаза, прервав поток мыслей.

— Мелани! — выдохнул я, почти не сомневаясь.

Тишина. Ни звука в ответ.

— Мел? — повторил уже серьезнее, схватив ее за руку.

— Нашла-а-а! — девушка сияла от победы. — Испугался?

— Еще бы, — я усмехнулся.

— А если вот так? — хитро ухмыльнувшись, она набрала охапку сухих листьев и резким движением сунула мне за шиворот.

— Поздравляю, — спокойно сказал я, вытряхивая осень из-под куртки. — Будешь сама стирать или сдашь в химчистку?

— Мечтай, — ответила она, победно вздернув подбородок.

Мы еще немного прогулялись по лесу, пока не вышли на опушку, где, поддавшись внезапному порыву, закружились в нелепом танце под аплодисменты веток. Затем, когда уже окончательно стемнело, я проводил подругу домой и отправился к себе, неся в груди странную смесь тепла и тревоги.

Лес уснул. И только мои мысли, как опавшие листья, тихо кружились в нем — о счастье, дружбе и о полумертвых человеческих отношениях.

* * *

Понедельник, 3 октября

Потолок. Тени. Ветки за окном, колышимые ветром, рисовали на белоснежной поверхности причудливые узоры — то ли лица, то ли зверей, то ли просто хаос. Я перевернулся на бок, потом на спину, снова на бок. Вздохнул.

Ну где же ты, царство Морфея?

Время тянулось мучительно долго. Я метался по квартире, пытаясь обмануть собственное тело. Попробовал посидеть на подоконнике. Полежать на нем. Потом — на полу. На диване в гостиной. В конце концов снова вернулся в кровать. Ничто не помогало.

Я едва узнал себя в зеркале: из отражения смотрел изможденный человек с воспаленными глазами, под ними темные круги, будто нарисованные углем — наркоман какой-то. Еще немного, и Руди из отдела по борьбе с наркотиками начнет задавать мне вопросы.

— Черт, — выдохнул я.

Отражение промолчало.

Взяв телефон, я отправил Лис сообщение с пожеланием доброго утра. Договорились встретиться в три часа в Доннере. Обычно она приезжала ко мне в Штерн, но сегодня мы решили пройтись по магазинам — может, смена обстановки пойдет на пользу.

За окном царила пасмурная осень. Выезжая из поселка, я не мог отвести взгляда от пылающего золотом леса. Когда что-то видишь слишком часто, перестаешь замечать в этом красоту…

Я пересек небольшой мостик, прибавил скорость и вскоре растворился в кипящем жизнью Розенберге. Огромный торговый центр «Американка» встретил меня холодным блеском витрин. Припарковавшись, я направился навстречу любимой, надеясь, что ее присутствие сделает мое состояние хоть капельку лучше.

Элис стояла у входа, и даже в этой серости она казалась солнечным пятном — волосы до плеч, торчащие из-под необычной шапочки с козырьком, едва заметная улыбка, зеленые глаза.

Когда я подошел ближе, меня тут же окутал знакомый сладкий запах ее духов. Я притянул девушку к себе. Мимо спешили люди, не обращая на нас никакого внимания.

— Ты чего? — тихо спросила она.

— Думаю, — ответил я, не выпуская любимую из объятий.

Лис посмотрела на меня, улыбнувшись, и сказала:

— Много думать вредно. Мы людям пройти мешаем!

— Нет.

— Да!

Споры с ней могли длиться вечно. И я любил эти моменты — ее упрямство, своенравие, ту живую искру, которая всегда вспыхивала в глазах, когда она начинала спорить. А когда Лис говорила «да», слегка кивая головой, это выглядело так, будто она поддакивала самой себе — уверенной, независимой…

— Пойдем перекусим? — предложил я, стараясь скрыть усталость.

— Я как раз за этим сюда пришла! — подмигнув, ответила девушка.

Мы зашли в торговый центр и поднялись на эскалаторе к фуд-корту.

— Как твои дела? — поинтересовался я.

— Да в целом нормально. Только устала сильно. На работе происходит какой-то ад. А ты как?

Если у Элис — «ад», то что же тогда у меня?

— Что там происходит?

— Просто тяжелый день… — она нахмурилась. — Ненавижу, когда ты уходишь от ответа.

— У меня все хорошо.

Она промолчала, уставившись на рекламную вывеску, а потом спросила:

— Тебе не холодно?

— Рядом с тобой мне всегда тепло. Помнишь? «Маленькое солнышко — частички, что сейчас в твоем теле, когда-то горели в недрах звезд…»

На миг перед глазами возник наш первый Новый год: запах ели, мандаринов и ее духов. Приглушенный свет гирлянд. А еще — открытка, которую я вложил в подарок для Лис. Строки, написанные от руки, еще полные веры, что счастье у нас впереди. В голове тихо заиграла музыка из тех дней, и где-то глубоко внутри разлилось забытое тепло.

Я попытался улыбнуться, но она резко отвела взгляд куда-то вниз. Видимо, мой потрепанный вид говорил сам за себя.

— А дрожишь почему? — наконец спросила она.

Я вытянул руку и заметил небольшой тремор.

— А, это… Не могу нормально выспаться из-за этих чертовых смен.

— Ну вот, а говоришь, что все хорошо. К врачу не ходил?

— Пока нет необходимости. Думаю взять отгул и просто отоспаться. Уверен, это все, что мне сейчас нужно.

Мы зашли в нашу любимую кофейню и устроились за столиком у панорамного окна, откуда открывался вид на все этажи торгового центра.

— Что будешь? — спросила Лис. — Надеюсь, не кофе?

— Хотелось бы кофе… — начал я, но она мгновенно перебила:

— Тебе нельзя!

— Но…

— Нет!

Возникла пауза, в которую мы оба молча уткнулись в меню, хотя знали его наизусть. Когда подошла официантка, я заказал травяной чай, а Лис — чашку латте.

— Потом зайдем за юбкой, которую я заказала, — сказала она, рассеянно помешивая ложкой молочную пенку. — И в аптеку. Купишь снотворное.

Я кивнул, уставившись на узор в ее чашке. В его причудливых линиях мне почудилось что-то тревожное. Элис тоже о чем-то задумалась, нервно покусывая губу. Я осторожно коснулся ее руки. Девушка медленно подняла на меня взгляд и посмотрела прямо в глаза — будто искала в них что-то. Видела ли она там отблеск пожара с той ночи, когда взорвался склад? А может, огонь любви, что горел во мне каждый раз, когда я смотрел на нее.

Мы улыбнулись друг другу. Она отвела взгляд.

Какое же это счастье, когда Лис смотрит на меня, когда улыбается мне…

Когда она рядом.

Мы провели вместе два часа — вечность по меркам мухи, но для меня — лишь миг. Снотворное так и не купили — Элис опаздывала, и я пообещал, что обязательно зайду в аптеку позже. Проводив девушку домой, поцеловал ее на прощанье и еще долго смотрел вслед удаляющемуся силуэту любимой.

Амбивалентные чувства переполняли меня: счастье настоящей любви переплеталось с тоской из-за редких встреч. Это было неправильно, несправедливо, но пока ничего нельзя было изменить. Она не могла.

Я сел в машину и бесцельно кружил по городу, пытаясь унять внутреннюю пустоту. Дороги Розенберга мерцали под фонарями, но их свет не касался меня. Вернувшись домой, рухнул на диван перед телевизором. Кадры сменяли друг друга, но мысли были далеко. Сон, как и прежде, не пришел.

* * *

Вторник, 4 октября

К следующему утру я был на грани. Бессонница выела меня изнутри, оставив лишь хрупкую оболочку. Все же пришлось съездить в аптеку, чтобы купить блистер сильнодействующего снотворного. Так ослаб, что едва волочил ноги, звуки доносились будто сквозь толщу воды, и даже мысль о еде вызывала тошноту.

Хуже всего, что этой ночью мне предстояла смена, но в таком состоянии я не мог сосредоточиться даже на простейших задачах. Похоже, стоит показаться врачу.

В час дня я проглотил первую таблетку. Ничего. Спустя полчаса — вторую, уже без всякой надежды. Лежа перед телевизором, я тупо уставился в мерцающий экран, но сознание упрямо отказывалось отключаться.

Когда часы напомнили о службе, я, тяжело вздохнув, с трудом поднялся, завалился в автомобиль и медленно поехал в участок. Руки, ватные и непослушные, едва удерживали руль. Ноги то вяло давили на педаль, то проваливались в пол. Все расплывалось перед глазами, в висках стучало, по телу разливался лихорадочный жар.

Добравшись до рабочего места, я без сил рухнул за стол, уткнувшись головой в холодную поверхность. Мориц, погруженный в бумаги, отложил их и оценивающе окинул меня взглядом.

— Ты как? — бросил он вместо приветствия.

— Бессонница… — пробормотал я, с трудом разжимая склеенные губы.

Коллега молча достал из ящика стола упаковку таблеток какой-то странной формы и протянул мне.

— Держи. Мощная штука. Проверено на себе. Как поспишь, станет легче.

— Я уже… принял снотворное…

— Не спорь! — отрезал он.

Не в силах сопротивляться, я покорно проглотил большую зеленую таблетку. Почти мгновенно по телу прокатила дрожь, но сна не последовало. Наоборот — реальность начала раскалываться. Сознание двоилось, мысли путались, тело будто растворялось в воздухе.

«Надо бы взять у Энгеля обещанный отгул…», — мелькнуло в голове, прежде чем мир куда-то поплыл. Исчезли все звуки. Хотелось закричать, но губы предательски склеились. Не было сил. Наконец, бессмысленно перебирая бумаги, я отключился. Голова рухнула на стол, разум провалился в бездну. И приснился мне такой сон…

Будто я сижу на балконе и смотрю в небо — голубое, чистое, неестественно безупречное, как на детском рисунке. Солнце висит неподвижно, словно кто-то приклеил его к небосводу.

Вдруг — грохот. Откуда ни возьмись ко мне на задний двор, разрывая воздух, падает… болид! Он с силой врезается в землю, поднимая в воздух клочья. Сердце колотится, я бегом спускаюсь вниз.

Мамин сад роз — уничтожен. Вместо него, в центре небольшой воронки, извиваясь, клубится густой дым. Пыль оседает, обнажая обломки породы, что странным образом складываются в подобие ритуального круга.

Заглядываю в яму и замираю: на дне лежит младенец. Он плачет, но звук его плача — не человеческий. Это скрежет металла, вой ветра в трубах, стук костяшек домино, падающих в бесконечность.

— Вот он, наконец, и родился, — раздается голос у меня в голове.

Я оборачиваюсь. Из темного леса выходит человек в длинном кремовом халате. Его лицо размыто, будто затянуто дымкой.

— Кто? — спрашиваю я.

— Ты, Клос.

— Что?.. Кто ты?

— Он так мал и беспомощен, — показывает незнакомец на дитя. — Но теперь он здесь. Как это печально… и неотвратимо.

— Что мне делать?

Незнакомец медленно качает головой:

— Судьба обо всем позаботится.

Он поднимает руку — и мир вокруг начинает распадаться на крошечные кубики, как пиксели сломанного экрана.

— Когда-то я лишь толкнул первую костяшку домино. Твою. А дальше… ты слышишь? — он прикладывает палец к искаженным губам.

И я слышу. Тот стук. Отовсюду — из-под земли, из воздуха, из моей собственной груди.

— Цепная реакция. Но ты не наблюдатель, Клос. Ты — участник. Там, на бескрайнем поле царства Фатума, среди девяти миллиардов цепочек из костей домино, где у каждого человека — своя.

Он подходит ближе, кладет руку мне на плечо и говорит с заметной дрожью в голосе:

— Мне жаль, что все это случится, Клос Хайнеманн.

Я снова заглядываю в ямку. Младенец перестает плакать. Он тянет ко мне крошечные руки. Его глаза совсем как мои…

Плач ребенка растворяется в крике Морица.

— Клос! Клос!!! Очнись!

Удар выдернул из пустоты.

Глаза открылись с усилием. Надо мной нависало шесть расплывающихся лиц: Мориц, Генрих, Ханк… и их копии? Рты двигались, но звук доносился с опозданием — приглушенный, как из-под воды.

— Ч-что… случилось? — полушепотом спросил я.

— У тебя судороги были, — бросил Мориц.

— Цепочки домино… Они падают. Все падает, — прохрипел я, с трудом разжимая пересохшие губы.

— Отвезите его домой, пусть выспится, — раздался голос Энгеля, и я наконец разглядел его, стоящего у окна в дымной завесе сигаретного дыма. — Завтра отгул! Покажись врачу, Клос.

Все замерли, уставившись на меня. В комнате повисла давящая тишина, сквозь которую едва слышно пробивался звук падающих костей.

— Генрих, ты что, оглох?! Выполняй приказ! — рявкнул комиссар.

— Да, герр Беккер!

Хайнц крепко взял меня под руку, и в тот же момент стены кабинета дрогнули и поплыли, изгибаясь, словно были сделаны из бумаги.

Напарник довез меня до особняка. Поблагодарив его, я кое-как добрался до спальни и, коснувшись подушки, мгновенно провалился в сон.

Никаких сновидений больше не было. Только пустота. Но проснувшись, помимо облегчения, я ощутил что-то странное внутри себя. Медленно подошел к окну, раздвинул шторы и взглянул на старый мир новыми глазами.

III
Маскарад

Как много масок вокруг…

Порой даже не отличишь — где маска, а где лицо. Кажется, что с тех самых пор, как мы построили общество, жизнь наша превратилась в проклятый маскарад, в котором невозможно быть уверенным, кто есть кто на самом деле. Танец теней, где за улыбками и рукопожатиями скрываются намерения, которые не всегда удается разгадать. Никогда не знаешь, кто стоит перед тобой — друг или враг, играющий свою роль. Люди улыбаются, глядя в глаза, но за этой улыбкой может таиться холод.

Для себя я давно уяснил: лучше с изумлением обнаружить, что человек глубже и честнее, чем ты предполагал, чем с горечью понять, что открыл душу тому, кто этого не достоин.

Но иногда маска спадает. В тот миг, в ту секунду, когда человек ее поправляет, ты видишь его настоящим. Запомни это лицо. Оно — твой трофей. С этого момента ты становишься сильнее, ведь теперь точно знаешь, кто перед тобой на самом деле.

Среда, 5 октября

Яркое солнышко приветливо, даже назойливо, светило в окно. Лучи его пробивались через неидеально вымытое стекло и медленно ползли по одеялу, щекотали веки — пока наконец не вынудили меня открыть глаза.

— Чертово солнце…

Подушка полетела в сторону окна, бессильно шлепнулась о стекло и рухнула на пол. Голова раскалывалась, во рту — будто кошки насрали…

Заставив себя подняться, я выбрался из кровати и, еле переставляя ноги, направился в ванную. Зубная щетка в моих руках двигалась механически, пока я пытался стряхнуть с себя остатки ночного тумана. Животный голод гнал меня вниз, на кухню, где я надеялся найти хоть что-то, способное вернуть меня к жизни.

13:14. Входящее от Хайнца. «Ты жив?»

Я усмехнулся. Странно, но похоже, я и правда выспался. Тело было разбитым, однако внутри появилась непривычная легкость и чувство, словно предыдущие дни были одним большим сном.

На завтрак я поджарил глазунью с колбасками и фоном включил телевизор. На местном канале шел дневной выпуск новостей.

— …ну а кульминацией Дня Единения станет традиционный праздничный маскарад на центральной площади, организованный отделом культуры Розенберга — для всех жителей нашего славного города и, конечно же, его дорогих гостей…

Я замер с вилкой в руке.

День Единения. Проклятый город празднует очередную годовщину превращения Европы в американскую туалетную бумагу! У меня были личные основания ненавидеть этот день — унесший жизни моих родителей. Горький ком подкатил к горлу, но мысль о маскараде неожиданно зажгла искру. Может, стоит выбраться на праздник хотя бы раз с тех пор… Ведь это идеальный повод провести все свободное время с Элис.

Я рухнул на диван — тот недовольно скрипнул, и набрал ее номер.

— Привет, Лис! Не отвлекаю? — бросил я взгляд на часы. Вероятно, она на работе.

— В общем-то, нет. Привет! — раздался из трубки ее мягкий голос. Звуковые колебания нежно вошли в ухо, мягко коснувшись барабанной перепонки, и приятное тепло распространилось по всему телу.

— Как твои дела?

— Все хорошо. А у тебя? Справился с бессонницей?

— Кажется, да. По крайней мере, сегодня наконец смог выспаться. Мне снился такой странный… — я запнулся, пытаясь вспомнить, но образы ускользали.

— Что?

— Э-э… Не помню, — я рассмеялся, чувствуя себя глупо. — Ладно, потом расскажу. Давай встретимся сегодня?

— Прости… — ее голос стал тише. — Мне совсем некогда. Нужно посидеть с племянником…

— Жаль, — я даже не удивился. — Слушай, скоро же День Единения. В Даунтауне будет маскарад. Пойдем?

— Маскарад? — короткая пауза. — А, поняла. Конечно! Обязательно сходим.

Пора уже перестать бояться демонов прошлого. И сделать шаг в будущее.

— Люблю тебя. Пока!

— И я тебя, — ее голос дрогнул. — Пока, Клос, звони.

Пусть этот День Единения принесет в мою жизнь что-то хорошее…

Лис бросила трубку.

* * *

Вечером того дня солнце скрылось за лесом раньше обычного. Я стоял на балконе, провожая взглядом огненный шар, лениво скользящий за зубчатые силуэты деревьев. Внутри была пустота, которую не мог заполнить даже этот величественный закат. Накинув плащ, я вышел на улицу.

В нос ударил прохладный осенний воздух, мгновенно взбодривший и разогнавший адреналин по телу. Он пах прелыми листьями и сырой землей — запахом осени, времени, когда природа умирает красиво. Под ногами громко захрустела опавшая листва.

Я двинулся через Штерн бесцельно, вдоль кромки леса.

Мысли, как стая испуганных птиц, разлетелись во все стороны: думал о Лис, о Райнхольде, о Корбле… обо всех, чьи жизни оборвались на том проклятом складе… и о состоявшихся сегодня похоронах. О Франциске, дочке Куно, которая теперь одиноко ждет своего будущего в стенах приюта. И о том странном сне, который я так и не мог вспомнить — он ускользал, как туман, стоило мне попытаться его поймать.

Думал о городе, мире, Единении. О жизни. И о том, как проклятый Новый Закон медленно, но верно размывает европейские нации, подтачивая фундамент нашей цивилизации. Преступники и мелкий сброд, словно паразиты, плодятся в этой искаженной реальности, в этой бюрократии, максимально для них благоприятной. Мы должны были что-то изменить. Нас ведь так много…

Мир XXI века, обещавший стать безопасным и спокойным после ужаса двух мировых войн, все глубже и глубже увязал в грязи. Тюрьма «Айзенгиттер» трещала по швам. Скольких туда отправил я? Скольких — наш отдел? Мы работали, как проклятые, но толку не было. Ублюдки выходили на свободу, отсидев свои сроки, и возвращались к старому: рецидив следовал за рецидивом. Они уносили с собой чье-то здоровье, чью-то жизнь, чью-то надежду. Метроном смерти. А сколько преступников и вовсе избегают наказания? Да и была ли тюрьма наказанием, если заключенные жили там лучше некоторых бедняков — законопослушных, добрых, работящих людей, которых сама судьба поставила на колени?

А ведь когда-то все было иначе. Когда-то в качестве высшей меры наказания применялась смертная казнь, которая вдобавок являлась своеобразной мерой устрашения. Предупреждением. Страх материализовывал в головах убогих то, что не могла вложить ни школа, ни совесть: неотвратимость расплаты. Страх заставлял их заглядывать в пропасть, прежде чем сделать шаг. Не всех, но хотя бы некоторых. Когда эту меру отменили, посчитав ее негуманной, уровень преступности начал неумолимо расти.

И вот, этим вечером, под шорох листьев и холодное дыхание осени, во мне родилась Цель. Она была проста и страшна своей ясностью. Она зрела годами, тлела где-то в глубине, а сейчас вспыхнула внутри, и я увидел его — новый мир. Безопасный. Справедливый. Мир, где порядок не просто слово, а закон бытия. Я захотел этого. Не просто мечтать, а создавать.

Может ли один человек что-то изменить? История знает множество таких примеров и дает однозначный ответ — может.

С этими мыслями я добрался до противоположной окраины поселка и повернул назад, уже по улице. Стемнело, но в домах горел свет. Через окна были видны темные, передвигающиеся силуэты. Люди. Погруженные в свои проблемы, потребности, маленькие радости — они ели ужин, наводили порядок, смотрели телевизор… И даже не подозревали, что где-то рядом зарождается то, что перевернет их мир.

Вдруг что-то заставило меня остановиться возле небольшого уютного коттеджа. На почтовом ящике, освещенном тусклым светом фонаря, блестела выгравированная фамилия:

«Schäfer».

— Белинда? Та журналистка? — вспомнил я.

— Отличная память, детектив! — раздался знакомый голос у меня за спиной. — Герр Хайнеманн, если не ошибаюсь?

Я обернулся. Она стояла под фонарем — в коротких джинсовых шортах и мешковатой футболке, с полупустым мусорным пакетом в руке. Ее лицо озаряла легкая, почти насмешливая улыбка.

— Зайдешь? — Белинда швырнула пакет в бак и кивнула в сторону дома. — Приглашаю на чай!

— Спасибо, не откажусь, — вырвалось у меня.

Девушка стремительно исчезла в дверях, и я последовал за ней. В прихожей скинул плащ, пытаясь осмотреться, но Белинда, схватив меня за руку, потащила в гостиную. Ее прикосновение было неожиданно теплым, даже обжигающим в контрасте с холодом улицы.

В центре комнаты стоял диван, рядом — журнальный столик из темного дерева, а на стене — огромный телевизор. Хайнц бы душу продал за такой. Теплый свет ламп, синие шторки и искусственная пальма в углу создавали комфортную атмосферу.

— Присаживайся, — указала она на диван. — Тебе чай? Или предпочитаешь кофе? А может, чего покрепче?

— Чай, — выдавил я, борясь с желанием выпить кофе. Крепкий сон сейчас был важнее любых соблазнов.

Она улыбнулась и скрылась на кухне.

— Немного сахара, пожалуйста! — крикнул ей вслед.

— Хорошо!

Я уселся на мягкий диванчик, чуть не утонув в нем. Через пару минут Белинда вернулась с двумя чашками: в моей — чай, в ее — кофе, бодрящий аромат которого тут же заполнил комнату.

— Спасибо.

— Пустяки! — отмахнулась она, усаживаясь рядом. Ее слегка писклявый, но мелодичный голос звучал быстро, четко, как и подобает журналистке, привыкшей ловить каждое слово на лету. — Итак, Клос, давай знакомиться. Расскажи немного о себе, — она наклонилась чуть ближе, и в ее глазах вспыхнул любопытный огонек. — Должна же я понимать, кого пустила в дом. Вдруг ты… маньяк? — девушка рассмеялась, и я невольно улыбнулся в ответ. — Чем увлекаешься?

— Помимо работы… — я задумался, наблюдая за паром над чашкой. — Хочу попробовать себя в политике. Что-то изменить. Сделать мир… лучше.

— О! — ее глаза расширились — не от восторга, а от какой-то внезапной тревоги. Рука судорожно полезла под подушку. На секунду мне показалось, что сейчас между нами появится диктофон, но вместо этого девушка достала бешено вибрирующий телефон и ответила на звонок.

— Да?.. — лицо исказилось в гримасе, будто от приступа внезапной тошноты. — Что тебе надо?! Мы все уже обсудили. Отъебись навсегда! — рявкнула она в трубку и, отключив микрофон, бросила на меня виноватый взгляд: — Клос, прости! Бывший муж…

Я кивнул, пряча улыбку. Сделал глоток чая — и чуть не поперхнулся. Напиток был таким крепким, что если бы я умер прямо сейчас, меня бы подняли этим чаем и заставили допить.

Не стесняясь моего присутствия, Белинда за несколько секунд выпалила в трубку все, что думает о собеседнике, обогатив мой словарный запас парой матерных выражений. Закончился ее монолог так же резко, как и начался — девушка просто выключила телефон. Как говорится, эффективность телефонного разговора обратно пропорциональна затраченному на него времени.

— Так… на чем мы… — спросила Белинда, пытаясь вернуть себе спокойствие, но нельзя было не заметить, как дрожит ее голос и как побелели костяшки пальцев, сжимавшие чашку.

— На политике, кажется, — подсказал я, стараясь не акцентировать внимание на ее состоянии. Что-то подсказывало, что за этим звонком скрывается целая история, но я не стал лезть в чужую душу. — Т-а-ак…

Теперь мой телефон прервал наш разговор, торжественно запев гимном старой Германии. Я бросил взгляд на экран — Хайнц. Черт, забыл ему ответить.

— Понятны мне твои политические взгляды, — ухмыльнулась журналистка. — Возьми трубку!

— Позже… — я сбросил вызов. — Ничего срочного.

Мы снова погрузились в разговор, и время словно растворилось в тепле гостиной. Белинда оказалась не просто умной, но и удивительно открытой. Ее вопросы были острыми, искренними, а смех — заразительным. Не было ни пауз, ни других неловких моментов (за исключением звонка бывшего мужа). Кстати, о нем: девушка призналась, что коттедж ей достался после развода в результате затяжного судебного процесса — и это многое объясняло. Дом был шикарным! Редкий журналист мог позволить себе такой.

Допив чай, я почувствовал, как усталость накатывает мягкой волной. Пора домой. Девушка проводила меня до двери.

— Заходи еще, Клос! — попрощалась со мной Белинда, и в голосе прозвучала не только вежливость.

— Спасибо за вечер, — ответил я, чувствуя, как ее гостеприимство оставило во мне что-то светлое.

* * *

Тишину ночи пронзило стрекотание сверчков. Их монотонная песня, казалось, задавала ритм моим шагам по пыльной обочине. Над головой висела луна — та самая, что в детстве я представлял огромным сырным колесом на небесной нитке.

Но сейчас, глядя на ее холодный свет, я видел в ней нечто большее. Она казалась одиноким маяком в бескрайнем океане пустоты.

Как и ты, Лис.

Ты — где-то там, в километрах от меня. Так же прекрасна и так же далека. Ты освещаешь мой мир, когда вокруг — лишь тьма. Не весь земной шар… Но хотя бы его крохотную часть. Хотя бы меня.

Мой свет в кромешной тьме, мой ориентир в ночи.

Луна скрывается за рваными облаками, а мысли о тебе остаются. Ты такая же единственная, как эта луна. Порой радуешь своим появлением, потом — исчезаешь…

Лис…

Я смотрю на луну всегда, стоит лишь ей появиться. Она — наш мост в бесконечный космос. И она же — мост между влюбленными. Луна может связывать тех, кого разлучило расстояние… Где бы ты сейчас ни была, Лис, просто взгляни на нее. Знай, что я смотрю туда же — и в этот миг между нами нет ни километров, ни времени.

Я вглядываюсь в лунный свет и на поверхности ярко-желтого шара вижу милое лицо прекрасной и доброй девушки, которую так сильно люблю…

Вернувшись домой, я рухнул на кровать. Холодная ночь осталась за окном, а луна, заглядывая в комнату, бросала серебристые блики на стены. Я закрыл глаза, унося с собой твой образ, и впервые за долгое время уснул спокойно, словно она — и ты — незримо охраняли мой сон.

* * *

Четверг, 6 октября

Проснувшись, первым делом я потянулся к телефону. Сердце забилось быстрее от одной мысли о Лис — так хотелось поскорее услышать ее голос. После нескольких томительных гудков в трубке наконец послышалось сонное приветствие:

— Клос! Как раз собиралась тебе позвонить.

— Привет, милая. Чем занимаешься?

— Недавно проснулась, собираюсь на работу. А ты?

— Да ничем особенным, — мое лицо расплылось в улыбке, стоило представить, как она там, по ту сторону трубки, натягивает сейчас колготки и поправляет непослушную прядь волос. — Тоже только встал. Увидимся сегодня? — спросил я с надеждой.

— Освобожусь примерно… в час. Мы с коллегой сдадим проект — и нас отпустят пораньше.

— Отличные новости! Желаю, чтобы все прошло успешно!

— Так и будет! Ты бы знал, сколько сил и времени в него вложили… Ладно, мне пора бежать.

— До встречи…

Позавтракав, я заперся в кабинете — пришло время закончить пару рабочих отчетов — лишняя взбучка от Энгеля сегодня была ни к чему. Мы с напарником, Генрихом Циммерманном, держали неплохую статистику относительно других детективов, но и у нас были дела, к которым так и не нашлось ни единой зацепки.

Время за работой текло незаметно, растворяясь в строчках отчетов и шорохе бумаг. Резкий звонок будильника вырвал меня из транса ровно в полдень. Я натянул плащ, надел кожаные перчатки — осенний холод уже пробирал до костей — и отправился в Доннерталь, к архитектурному бюро, где работала Элис.

Девушка ждала на лавочке у входа, ее хрупкий силуэт выделялся на фоне серого фасада. Припарковавшись, я вышел, чтобы открыть ей дверцу.

— Как я выгляжу? — спросила Лис, кокетливо наклонив голову.

— Ты спрашиваешь это всегда! И каждый раз ответ один…

— Клос! — девушка улыбнулась, и тепло мгновенно разлилось по моему телу.

— Поедем ко мне?

— Поехали, — легко согласилась она и проскользнула внутрь.

Я знал, что все невзгоды оставят меня в покое уже сегодня — вся эта накопившаяся за неделю дурная масса неприятностей и рутины. Проблемы со здоровьем, темные мысли, усталость… Бессонница. Сегодня черный седан мчался по дороге, рассекая воздух, мчался словно бы в какой-то другой реальности. На пассажирском сиденье полулежала изумленная Лис.

Дорога быстро вывела нас к Штерну, лесному поселку на холмах. Остановившись на светофоре, я заметил Белинду. Девушка шла в сторону своего дома и, разглядев меня, дружелюбно помахала рукой.

— О! — нахмурилась Элис. Она знала всех моих друзей и знакомых, но Белинду увидела впервые. — А это кто?

— Белинда Шефер, журналистка.

— И что она тут делает? — в ее голосе прозвучала легкая ревность.

— Живет, наверное, — я пожал плечами.

— Почему я о ней не слышала?

— Мы познакомились только вчера. По работе. Помнишь, я рассказывал тебе про дело Райнхольда?

Она не ответила. Несколько секунд девушка молча разглядывала незнакомку в зеркале бокового вида, и я видел, как сжимаются уголки ее губ. Затем, обернувшись ко мне, медленно протянула:

— Красивая…

— Лис, перестань! — я мягко притормозил на обочине и повернулся к ней. — Самая красивая — вот она! — мой палец нежно коснулся ее носа.

— Правда? — наигранно нахмурилась Элис.

— Правда, — я улыбнулся. — Самая талантливая, красивая и умная.

Ну вот, наконец она улыбнулась мне в ответ. Слабая, вымученная улыбка, как будто дань привычке. Заметив на себе мой взгляд, тут же отвернулась к окну. По спине пробежал холод.

А вот дом встретил нас теплом. Оставив машину в гараже, мы прошли в коридор. Лис повесила в шкаф свою тоненькую красную куртку и тут же направилась в мой кабинет, где достала из шкафа незаконченное полотно и мольберт. Я помог отнести их на балкон, а девушка захватила кисти и краски.

На холсте застыл Розенберг: не тот серый, грязный мегаполис, панорама которого открывалась мне каждый день с балкона. Это был совершенно другой город — с белыми вершинами гор вдали, зеркальной лентой Эльбы, казино — еще не заброшенным или уже выкупленным и приведенным в порядок… и призрачной серой луной на ярко-голубом небе.

Выбрав кисть, девушка принялась дописывать картину.

Она начала работать над ней еще летом. Теперь же на дворе стояла осень, и город казался каким-то уставшим, больным. Но на холсте Розенберг остался живым, полным сил и красок. Лис это сохранила навсегда, будто ей удалось вдохнуть в полотно свою душу. В этом был ее дар: видеть прекрасное в обыденном.

Я заварил чай с бергамотом и вынес две ароматные чашки на балкон. Мы устроились на лавочке, наслаждаясь этим редким мгновением, когда нам все же удается побыть рядом.

— Ты рисуешь город лучше, чем он есть на самом деле, — заметил я.

Девушка положила голову мне на колени и закрыла глаза.

— Может, я просто вижу то, что скрыто?

— Не просто видишь. Вкладываешь душу…

И как будто вдыхаешь душу в меня…

— Даже не представляешь, как важны сейчас для меня эти слова, — прошептала она.

— Но это же просто слова…

— Знаешь, иногда именно простые слова помогают выжить, — Элис открыла глаза, и ее взгляд пронзил меня насквозь. — Искусство… мой способ не сломаться. Выплеснуть наружу всю тоску, одиночество, боль, что копятся внутри. Превратить их во что-то красивое. Иначе они съедят меня изнутри. Не понимаю только… — она замерла на миг. — А как ты выражаешь свою боль? У тебя ее столько…

Ее слова пронзили меня. Я бросил взгляд на картину, на этот идеальный, защищенный ее красками мир, и мои мысли почему-то понеслись к Ральфу, который тоже искал спасение в творчестве.

Чем же спасался я?

Где-то там, за балконом, продолжал существовать серый, больной город. Но здесь, в этом хрупком мгновении, был только наш мир — созданный ее кистью и моей любовью.

* * *

— Ладно, видимо, на сегодня все, — сказала Лис, когда первые тяжелые капли дождя застучали по перилам. Мы бережно перенесли картину обратно в комнату.

— «Бетонная Луна», — тихо произнесла девушка, задержав взгляд на полотне. — Так я ее назову.

— По этой серой кляксе в углу? — я кивнул на едва заметный мазок.

— Это не клякса. Это — смысл. Видишь, весь город вроде залит солнцем, он кажется живым… А над ним — луна. Не ярко-желтый ночной шар, а серая, бетонная — будто вынуждена притворяться такой же искусственной, как и все внизу. Но правда в том, что именно луна — единственный кусочек чего-то настоящего, кусочек природы в этом рукотворном мире. Она напоминает, что даже в самом хаотичном и неидеальном можно найти что-то прекрасное. Нужно просто захотеть это увидеть и… сохранить.

Задумавшись, я невольно погрузился в картину, позволив ей поглотить себя.

— А для меня эта луна — безмолвный часовой. Застыла над твоим сияющим городом и молча взирает на нас, предупреждая об угрозе. О зле, что пульсирует в подлинном Розенберге, всегда готовом прорваться и уничтожить весь этот хрупкий идеал, который ты защищаешь кистью.

Лис грустно улыбнулась.

— Мы с тобой смотрим на одно и то же, но видим разное. Ты — угрозу, а я — надежду… Отвези меня домой, — тихо попросила она, глядя куда-то в сторону.

— Всё? Ты приехала только ради этого? Ради того, чтобы порисовать? — сердце сжалось от ее тона — какого-то холодного, чужого… и я тут же пожалел о своей резкости.

— Писать, Клос. Картины пишут, — поправила девушка, уйдя от ответа.

На поселок обрушился ливень. Мы сели в машину и поехали в Доннерталь. Дворники лениво смахивали потоки воды со стекла, но мир за окном все равно казался размытым, будто нарисованным акварелью. Капли громко стучали по крыше автомобиля, заполняя собой тягостное молчание, что повисло между нами.

Я украдкой бросал взгляд на Лис — она сидела, уставившись в залитое стекло, и ее губы иногда чуть шевелились, будто девушка хотела что-то сказать, но тут же смыкались, удерживая слова внутри. Что с ней? О чем она думает? Ее молчание было тяжелым, как этот дождь, и я чувствовал — глубоко внутри, понимал: что-то не так…

Мы остановились у восьмиэтажного кирпичного дома. В окне на втором этаже мелькнул силуэт Лоры Кляйн.

— Счастливо, — сказал я, нарушив молчание.

— Пока! — безжизненно ответила девушка.

Элис вышла из машины, спрятав ладони в карманы своей красной курточки, и, не оглядываясь, медленно направилась в сторону подъезда. Она шагала под проливным дождем, уставившись на асфальт, и капли стекали по ее волосам, словно слезы, которые не позволяла себе пролить. Я смотрел ей вслед. Что-то внутри болезненно сжалось.

Когда ее силуэт скрылся в темноте подъезда, когда она прошла по лестничной площадке, появившись в окне, размытом от капель — она взглянула на меня. Всего на секунду — наши глаза встретились. Этот взгляд — полный невысказанной боли, тоски, чего-то, что я не мог понять, — пронзил меня, как молния. Мое сердце дрогнуло, готовое разорваться на части.

Я коснулся пальцами холодного стекла автомобиля, протянув руку к любимой. Лис повернулась и пошла дальше, все такая же печальная и задумчивая… Будто чужая в этом неидеальном мире, так не похожем на ту совершенную реальность, что она создавала на холсте.

* * *

Остаток дня истлел в безумии тоски. Комнаты требовали уборки — и я отдал им вечер без остатка. Иногда обращался в клининговую компанию, но все же предпочитал делать все сам. Для меня это было своего рода медитацией — временем, когда можно поговорить с собой, привести в порядок не только дом, но и мысли.

Закончив, я поставил будильник на утро и устроился на широком подоконнике. За окном раскинулось черное осеннее небо — глубокое, бездонное, усыпанное звездами.

Как интересно наблюдать за обезумевшим миром, проносящим тебя из одной реальности в другую. Вспоминаешь свою жизнь… все когда-то казалось таким простым… И думал ты, что так будет всегда. Сидишь у окна, греешь ладони о чашку чая — и думаешь, что пройдут годы, а ты все так же будешь на этом самом месте. Только старше.

Пространство и время… Никогда не знаешь, кем станешь, и каким окажется мир вокруг. Пространственно-временные черви наделали здесь столько дыр, что без боли воспоминаний ни на один предмет не посмотришь…

Глоток чая и взгляд, тонущий в ночи…

Следишь за звездами, а в голову лезут самые разные мысли. О будущем и о прошлом. О бескрайности Вселенной. О Боге. Обо всем, что, казалось бы, рядом, но словно невидимая рука держит человечество на расстоянии. Нечасто посещают такие мысли, но, когда это случается, я чувствую себя свободным. Свободным и в то же время печальным. Хочется добиваться, хочется знать. Но кажется, что это недостижимо.

А иногда не хочется ничего — когда в очертаниях созвездий проступает ее лицо. Любимая и моя дорогая. Единственная неразгаданная загадка. Словно бы кусочек мозаики моей жизни…

Ноябрь подкрадывался незаметно, неся с собой еще больше холода и еще больше вопросов. Но пока я сидел здесь, на подоконнике, с чашкой чая и звездами над головой, мне было достаточно просто знать, что где-то там, под тем же небом, дышит она.

* * *

Пятница, 7 октября

Пробуждение наступило чуть раньше, чем зазвенел будильник. Капли дождя ритмично стучали по окну — этот назойливый звук окончательно вытащил меня из сна. Я открыл глаза, медленно поднялся с кровати и, попросив голосового помощника вскипятить воду, вышел на балкон.

— Ну и дерьмо… — погода идеально отражала мое внутреннее состояние. Раньше я любил дождь — его шум, запах и способность смывать все лишнее. Но с годами понял, что нет ничего лучше теплого солнечного дня.

Город пробуждался. Не город, а зверь с миллиардом огненных глаз. Маленькие машинки ползли в пробках. Работа, дом, супермаркет по пути — день за днем, год за годом. Жизнь, поставленная на повтор…

Скука.

Дождь так и не утихал. Время летело незаметно. Кажется, только проснулся, а уже пора на работу.

Вечернюю тишину разорвал телефонный звонок. Комиссар. Его звонки никогда не предвещали ничего хорошего. Тело, будто на автомате, само понеслось в кабинет — переодеваться в костюм.

— Клос! Выезжай! Это срочно! — прогремел в трубке голос.

— Что случ… — внутри все сжалось в ледяной комок.

— Гросса убили, — отрезал Энгель. — Подчищают, твари…

— Как?! — вырвалось у меня.

— Не сейчас! Хайнц уже на месте, он все расскажет.

— Куда ехать?

— Карбон. Вильгельмштраßе, 44.

— Понял, скоро буду.

Он бросил трубку.

Что ж… Похоже, мой скучный день только что закончился.

Не теряя ни секунды, я запрыгнул в машину и направился в Карбон. Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники едва справлялись.

Район встретил меня лабиринтом узких улиц, раскинувшихся, как паутина. Дороги, забитые припаркованными машинами, петляли между старыми домами и тесными двориками. Пробки, лужи, мелькающие фары — все сливалось в какой-то хаотичный, нервный танец. Я чуть не заблудился, выискивая дом 44, пока наконец не увидел знакомый силуэт Генриха, стоящего под фонарем у старого многоквартирного дома.

На асфальте, прямо посреди дороги, лежало тело. Лужи отражали вспышки фотоаппаратов и мигающие огни спецтранспорта. Воздух был натянут, словно струна. Тишину рвали лишь негромкие перешептывания да сухие щелчки затвора. Дежурный полицейский записывал показания у бледной, растерянной женщины. Я подошел к напарнику. Тот, заметив меня, выключил фонарик, повесил фотоаппарат на шею и едва заметно кивнул:

— Привет, дружище! — сказал он, но в его голосе сегодня не было привычной легкости.

— Привет! Что у нас?

— Корбл Гросс, — он бросил взгляд на тело, распластанное в луже крови. — Мертв. Тело обнаружили полчаса назад. Та девушка возвращалась домой и увидела лежащего мужчину. Подошла посмотреть, что с ним, и заметила кровь…

Хайнц натянул перчатку, присел на корточки и указал на красные разрывы в ткани плаща.

— Три удара ножом. Точно, глубоко — знали, куда бить. Задеты жизненно важные органы. Корбл был в розыске. Похоже, его просто убрали…

Он поднялся, задумчиво посмотрел куда-то вдаль, затем вскинул указательный палец вверх:

— Улики!

Детектив подошел к машине и достал прозрачный пакет. Внутри — нож. Длинный, узкий, по лезвию — густая кровь, уже начавшая подсыхать по краям.

— Та-дам, — буркнул он без улыбки, будто представил трофей.

Я уставился на пакет.

— Серьезно? Прямо тут оставили?

— Ага.

— Такие самоуверенные?

— Или очень торопились. — Хайнц повертел пакет в руках. — Отпечатки снимем, узнаем.

— Думаешь, там что-то будет?

— Конечно, нет, — он усмехнулся, но безрадостно. — Обязаны проверить. Не сдавать же комиссару пустой отчет.

Дождь усилился. Незнакомые патрульные поспешили укрыться в машинах, а мы с Генрихом раскрыли зонты и вернулись к телу.

Труп детектива Гросса лежал на мокром асфальте. Вода размывала кровь тонкими красными ручьями. Как его убили? Кто это сделал? И почему? Мы начали составлять картину преступления — по каплям, по пятнам, по каждому упрямому следу, который дождь еще не успел смыть.

* * *

Несколькими часами ранее

Ночь в Карбоне была густой, как чернила, разлитые по небу. Дождь только что стих, оставив после себя лужи, в которых отражались тусклые фонари и редкие звезды. Корбл, высокий и костлявый, торопливо шагал по узкой улице. Шарф плотно обтягивал нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь длинный, острый нос, похожий на вороний клюв. Ветер теребил полы его плаща, словно пытаясь задержать, но Корбл не останавливался.

Он торопился, почти бежал, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Впереди показался подъезд его дома, обещая спасение, но что-то заставило детектива замедлить шаг. Гросс резко обернулся, оглядывая темные закоулки. Никого.

Он попытался сглотнуть ком в горле, сделать глубокий вдох, но тревога, словно яд, уже проникла в кровь и разливалась по венам.

Зловещая тень мелькнула справа, отделившись от припаркованной машины. Корбл, задыхаясь, рванул вперед, его шаги гулко отдавались в пустоте улицы. Подъезд был так близко, но тень настигла его на полпути.

Лезвие ножа, холодное и безжалостное, вошло в спину Гросса — раз, два, три. Он даже не успел закричать, не успел осознать, что умирает. Хрип. Нож звякнул, ударившись о брусчатку, и тень скрылась за углом дома. Гросс рухнул на мокрый асфальт и вскоре скончался. Теплая кровь, смешиваясь с дождевой водой, растекалась по лужам, рисуя зловещий узор.

* * *

Дождь смыл с асфальта последние следы крови. Врачи погрузили мешок с телом на носилки и увезли в бюро судебно-медицинской экспертизы. Мы с Хайнцем в мрачном молчании разошлись по машинам и помчались в участок, где нас уже ждал Мориц. Фары выхватывали из промозглой тьмы лишь лужи и редкие фигуры прохожих, спешащих укрыться от непогоды.

В участке царила знакомая суета, пропитанная запахом кофе и сигаретного дыма. Стоило переступить порог, как на нас с Хайнцем налетел Энгель:

— Все, что есть по делу. В отчет. Распечатать. И мне. Живо! — бросил он, прикрыв рукой телефон.

Мы молча выполнили приказ. Комиссар, грозный и хмурый, занял стол Ханка — тот опять пропадал неизвестно где — и принялся листать бумаги, бормоча ругательства себе под нос. Его голос сливался с монотонным шумом дождя. У окна Мориц, прижав телефон плечом к уху, возился с древней кофемашиной. Запах горелого кофе уже начал просачиваться в комнату.

Я вернулся за компьютер, а Хайнц направился в лабораторию, чтобы снять отпечатки с окровавленного ножа. Едва он вышел, как в дверях появился опоздавший Ханк Бауэр — потрепанный и невыспавшийся. Заметив комиссара за своим столом, парень тихо проскользнул на место Хайнца, затем украдкой окинул помещение взглядом и, убедившись, что никто не собирается его отчитывать, запустил «Шахматы».

Воздух затянул дым от сигареты Энгеля.

— Ханк, поехали! — бросив трубку, резко скомандовал Мориц. — В доках рабочие нашли тело женщины. Мертва. Руки отрублены.

Его напарник, не выдав ни тени эмоций, закрыл игру, встал и направился к шкафу, где только что повесил свою куртку.

— Черт знает что, — вырвалось у меня, когда их силуэты растворились в коридоре.

— М-м-м? — промычал Энгель, не отрываясь от бумаг.

— Сколько это может продолжаться?! — я сжал кулаки, чувствуя, как ярость подступает к горлу.

Оторвал… руки…

Картина сама возникла перед глазами, яркая и неотвратимая.

Узкий переулок, вой ветра, заглушающий все звуки, кроме моего дыхания. Я догоняю убийцу… Первая пуля бьет в коленную чашечку — глухой хруст, он падает, цепляясь пальцами за мусорный бак.

Ненавижу.

— Эти твари… не боятся ни тюрьмы, ни суда, ни полиции… ни самого Дьявола! Для них правосудия будто не существует!

— И что ты предлагаешь? — Энгель наконец поднял глаза, и в них мелькнула усталость. — Ты ничего с этим не поделаешь. Мы уже обсуждали.

Вторая пуля прошивает икроножную мышцу насквозь. Теперь не сбежит. Он ползает в грязи, хрипит, корчится в муках и молит о пощаде. А я просто стою над ним… и слушаю. Наслаждаясь.

В тусклом свете фонаря вспыхивает лезвие.

— Нужны другие меры, — отрезал я, не в силах остановить гнев.

— Например? — его голос стал тверже.

Я — хирург, вырезающий раковую опухоль. Лезвие входит точно в подмышечную впадину, рассекая сухожилия и мышцы. Он кричит. Я вытаскиваю нож и резко вгоняю его ниже ребер — в живот. Прижимаю голову этой мрази к мокрому асфальту, заглядываю в две полные ужаса бездны… И провожу лезвием по горлу.

Справедливость.

— Смертная казнь, — глядя ему прямо в глаза, выдохнул я.

Энгель несколько секунд молчал, пристально изучая меня, затем коротко кивнул:

— Пойдем-ка в мой кабинет.

Схватив папку, он вышел из отдела и скрылся за массивной дверью в конце коридора. Я поспешил за ним.

Кабинет комиссара был чуть меньше нашего. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами и уставленный пепельницами. Несколько стульев, шкафы, ломящиеся от папок, и старая люстра-вентилятор, лениво гоняющая сигаретный дым по помещению.

Энгель молча достал из ящика сигару, не спеша обрезал кончик и раскурил. Едкий дым влился в общее облако, сделав его еще гуще.

— Ты своими разговорами пробудил во мне кое-какие воспоминания… — сказал он, глядя куда-то мимо, словно в прошлое. — Интересно, к чему твои рассуждения приведут…

Я продолжил, уже не в силах остановиться:

— Даже в Библии говорится о смертной казни! Побиение камнями, повешение, сожжение… — задумался, стоит ли говорить дальше, и, увидев в глазах комиссара интерес, добавил: — Таких людей нельзя исправить, Энгель! Их нужно истреблять, стирать с лица Земли… Это единственный путь к построению здорового общества. Только страх смерти может остановить хаос! Почему среднестатистический человек не крадет телефон с витрины магазина? Что говорит в нем? Мораль? Воспитание? В подавляющем большинстве случаев — страх! Каждый знает, что кругом камеры, охрана… попадешься — будешь наказан. Но представим, что наказания нет — как много человек сдержалось бы от соблазна? Этот страх должен стать основой порядка, по крайней мере сейчас, пока общество отравлено криминалом.

Энгель медленно затянулся. Дым вырвался изо рта, словно призрак его мыслей. Он долго смотрел на меня, и в глазах было что-то новое — не то уважение, не то предостережение.

— Клос, а ты не задумывался, для чего на самом деле применяли смертную казнь? — спросил он, прищурившись.

— М?

— С древних времен и по сей день в крови общества играет жажда публичных жертвоприношений. Все эти охоты на ведьм и их сжигание, жестокие казни, гладиаторские бои… Все это служило одной цели: легализовать и обставить ритуалом нашу врожденную тягу к насилию! А дело тут в химии: мы получаем определенные… реакции, которые возникают в организме, когда видим какое-то чрезвычайное происшествие, расчлененку и тому подобное — но при этом сами остаемся в безопасности. Простой пример: хочешь испытать страх — смотришь фильм ужасов. Получаешь дозу адреналина, и при этом остаешься целым и невредимым. Прививка! От настоящего кошмара…

Комиссар сделал паузу, затянувшись сигарой. Я хотел возразить, но он тут же продолжил, не давая мне вставить и слова.

— Идешь по улице, видишь пожар. Стоишь с толпой зевак, наблюдаешь, как пожарные лезут в горящее здание, и в глубине души ждешь — увечий, смерти, катастрофы. И не вздумай спорить, Клос! — он повысил голос. — Такова наша природа, и от нее не уйти, как бы мы ни старались изображать цивилизацию. Хлопаем спасателям, но в глубине души слегка разочарованы, что все обошлось!

Комиссар наклонился вперед:

— Будь это не так, какого черта люди ходят на ралли, мотогонки, родео? С замиранием сердца смотрят смертельно опасное шоу, чтобы порадоваться за участников, которые аккуратно, даже вежливо по отношению к соперникам, проехали трассу? Или ликуют, видя, как быка наебали красной тряпкой? Запомни, Клос: зрители, как правило, болеют за быка. «Хлеба и зрелищ!» Так было, так есть и так будет всегда. Даже если никто в этом не признается. Даже самому себе.

— Но…

— Погоди, Клос! Смертная казнь — плохое решение! Зрелищ станет больше, а решит ли это проблемы или породит новые — большой вопрос…

— Герр Беккер…

— Не перебивай! — рявкнул он. — Дай мне договорить!

Я стиснул челюсти и замолчал.

— Много лет назад у нас рубили головы — традиционная смертная казнь. За поджоги сжигали, четвертовали за измену… В ГДР казни отменили только в конце восьмидесятых, в ФРГ это сделали еще раньше. Поверь, на то были веские причины. В мире вообще мало что происходит просто так. Мы стараемся победить первобытные инстинкты, строим гуманное общество, черт его подери. Смертная казнь никогда не устраняла корни тех проблем, о которых ты говоришь.

— Я согласен. В целом. От казни и правда мало толку, если преступник ее не боится. Без страха нет сдерживания.

— Хватит нести этот бред! — Энгель резко наклонился вперед, и его тень накрыла меня. — Тебе что, мало жестокости? Хочешь обратно в Средневековье? Или мечтаешь о диктатуре? Чтобы не просто казнь, а обязательно с пытками и невообразимыми муками? Повешение, гильотина, расстрел, газовые камеры… Тысячи людей умирали в концентрационных лагерях, без суда! Там же казнили и немцев — противников режима. Кто не с нами — тот против нас. Как только режим введет смертную казнь, тут же начнутся повальные казни неугодных. Мы это уже проходили. И не только в истории нашей страны было подобное. Смекаешь, о чем я? Диктаторы развязывают войны, под это переписываются все законы, пропаганда работает двадцать пять часов в сутки, как и заводы с оружием, вводится военное положение и отменяются даже фальшивые выборы. А затем — смертная казнь, и прощайте все неугодные. Этого хочешь? Даже в демократическом обществе всегда есть шанс, что в мучениях умрет невиновный. Или ты и правда считаешь, что судебная система идеальна?

— Нет, но…

— Клос, Клос, Клос… — он устало покачал головой. — Когда же ты научишься приспосабливаться к Системе? Держи свою задницу по ночам дома и не ввязывайся в авантюры — вот и весь рецепт! Хотя тебе это не грозит — ты полицейский, ночник. Мой совет: хочешь спокойной жизни — увольняйся из полиции и иди продавать сахарную вату. Идеального общества быть не может! Решишь одну проблему — появятся две новых. Тут же. Порой еще более серьезные. Понимаешь?

— Понимаю, — сквозь зубы выдавил я, хотя каждая клетка моего тела протестовала.

— Ничего ты не понимаешь, Клос, — усмехнулся он. — Ты еще молод, и в тебе играет кровь.

Энгель поднялся и медленно прошелся вокруг стола, как хищник, оценивающий добычу. Его тяжелая ладонь легла мне на плечо.

— Знаешь, Клос… Ты так похож на своего отца, — сказал он вдруг, и его слова ударили, как молния. — Те же черты лица… та же целеустремленность… даже не так — одержимость идеями. Тилль навязывал свое мировоззрение всем вокруг, распускал его, как щупальца, цепляясь за людей и заражая их своими идеями. Да, он умел убеждать. Извини, но мы оба знаем, чем это закончилось… упертость твоего отца погубила его. И что теперь — ты хочешь пойти по тому же пути? Остынь, Клос. Живи как живется и не мечтай об утопиях. Не трать энергию впустую.

«Упертость? Что он, черт возьми, несет?» — пронеслось у меня в голове. Воспоминания резанули ножом, но я не успел ответить. Дверь кабинета скрипнула, и в проеме появился Хайнц.

— Вот ты где! Клос, я тебя по всему участку ищу! Ты занят? — спросил напарник.

— Можешь идти, — бросил Энгель, его голос снова стал твердым и официальным.

— Плохие новости: пальчики не пробиваются! — огорченно развел руками напарник.

— Еще бы, — полушепотом ответил я, бросив взгляд на комиссара. Он выглядел встревоженным, словно мои слова задели что-то глубоко в нем.

* * *

Суббота, 8 октября

Меня разбудил телефонный звонок. Я нащупал трубку, и в ухе прозвучал слишком бодрый голос. Мелани.