электронная
72
печатная A5
302
16+
Бесовы следки

Бесплатный фрагмент - Бесовы следки

Объем:
122 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-6200-0
электронная
от 72
печатная A5
от 302

I

Всю ночь мерещилась большая чёрная подстреленная птица. Всё пыталась взлететь и не могла. Только беспо­мощно махала крыльями. Татьяне хотелось, чтобы птица непременно улетела. Чувствовала себя этим подранком. И молила — то ли себя, то ли её: — Ну, давай же, лети, ну!

Даже муж Анатолий проснулся и тронул её за плечо.

— Танюш, ты чего?

Но она не ответила, а только досадно отвернулась. И снова эта птица: ещё один рывок, ещё взмах растрепанных крыльев… Над поляной закружились чёрные перья, птица всё-таки взлетела, набрала высоту и уже почти скрылась из виду, но почему-то вернулась обратно, паря в воздухе, над самой её головой. Теперь уже отчетливо было видно, что это король птиц — чёрный дятел. И вдруг… выстрел! Дуплетом! Распластав крылья, птица замерла в полёте, её тень легко опустилась на поднятое к небу лицо Татьяны. Мягкое прикосновение бархатистой глади оперенья, вол­на холода, пробежавшая по крепко сжатым скулам…

Сквозь сон услышала, будто кто-то легко стукнул в ок­но. «Татьяныч!» Что это? Чей голос позвал её сейчас? И кто мог стучать? Они ведь на пятом этаже… Господи! Пря­мо мистика какая-то!

Открыла балконную дверь. В лицо пахнуло талым сне­гом. На улице ни звука. Однако в голове отчетливым эхом все ещё звучало: «Татьяныч!»

Включила свет, взглянула на часы. Пять утра. Прошла на кухню, взяла с подоконника сигареты, закурила. Что же это за чертовщина такая? А может, Федька забил тревогу? Так вроде всё в порядке…

Федька — её домовой. Она любит рассказывать про него своим знакомым. Те изумленно округляют глаза: «Ты, врач, и веришь?!»

Татьяна пропускает это мимо ушей. Федька ей дорог с детства. Это все, что осталось у неё на память от бабули. Та передала ей Федьку в последнюю их встречу, словно пред­чувствовала что… «Я — старая, ему со мной скучно, а тебе ещё послужит…» Научила, чем заманить Федьку в сумку, как выпустить на новом месте, где поставить для него уго­щение да не забыть прошептать трижды простенькое, од­нако весьма важное присловье: «Домовой, домовой! Приходи дружить со мной. Будем вместе жить, будем крепко дружить. Я — тебя, ты меня — любить».

И до того Татьяна часто думала о Федьке, что даже пыта­лась представить, какой он на самом деле: мохнатый, с мягкими, как у кота, лапами, по-собачьи умными глазами и с цепким обезьяньим хвостом. Невидимый Федька, бабулин любимец, служил ей верно. Если Татьяна вдруг за­сыпала, забыв выключить свет, он предупредительно вы­рубал пробки. А однажды спас от пожара. В четыре часа ночи ни с того ни с сего зазвонил будильник. Распахнув дверь на кухню, Татьяна увидела, что металлический диск электроплиты раскален докрасна. Деревянная хлебница, рядом на столе, уже принялась тлеть.

Выключив плитку, она взяла будильник в руки, не веря своим глазам: стрелка звонка стояла на семи.

Муж все её разговоры про Федьку воспринимал с ух­мылкой: мол, чем бы дитя ни тешилось… Но последний случай заставил и его озадаченно почесать в голове. Как-то вечером вся семья тихо-мирно смотрела телевизор. Вдруг в прихожей кто-то запищал. Потом послышались чьи-то лёгкие шажки по линолеумовому полу. Ни кота, ни собаки в квартире не держали. Чертыхаясь, Анатолий пошлёпал в кухню да так и обомлел: настенный шкаф с посудой накренился, вот-вот рухнет. Гвозди отошли от стены сантиметра на четыре. Ещё немного и было бы звону на весь дом. Обласкивая Федьку добрыми слова­ми, Татьяна налила ему в блюдце сливок и поставила около электроплиты. Анатолий только головой покачал, а сам утром первым побежал смотреть, принял ли Федь­ка угощение…

Сколько раз предостерегал их Федька от беды. Вот и этот тревожный стук в окно… Что-то случилось, как пить дать… Только что? А в голове снова прозвучало: «Татья-ныч!!!» Боже мой! Она сразу всё поняла! Так звал ее только Титыч. Несколько часов назад она впервые за четверо су­ток оставила его в больнице одного. Приступ миновал, и он, наконец, успокоился, заснул. Она еле отходила его в этот раз… А дома, скинув плащ и сапоги, рухнула на диван и провалилась в душную глубокую яму.

И вдруг этот стук!.. Надо бежать! Кинула в сумку сига­реты, щёлкнула замком двери. На одном духе пролетела четыре лестничных пролёта. Так и есть! У крыльца уже разворачивалась «скорая». Андрюха, дежурный водитель, распахивая перед ней дверь кабины, выдохнул: «Умер! Михална!» — и хотел ещё что-то добавить, но она ошпари­ла его негодующим взглядом:

— Не каркай! Жми, давай!

А когда неподвижное и такое чужое тело Титыча отне­сли в морг, попросила того же Андрюху отвезти её в лес.

Только-только начал отсчитывать первые дни апрель. На опушках проталины уже обсохли. Грязный снег в низи­нах ноздревато топорщился, стыдливо пуская из-под себя на дорогу мутные ручьи.

В прошлом году в это же время они с Титычем уже во­всю собирали и закатывали в банки берёзовый сок. «Суковица», как называл берёзовый сок Титыч, хранилась в гараже до самой осени… Ах, Титыч, Титыч! Умереть в такую пору! Когда всё, наконец, словно очнувшись от обморока, оживает после нудной и такой постылой зимы… Белые стволы берез пачкали руки. Гладкая берёста холодила ладони. От соприкосновений со стволами плащ забелел известковыми пятнами. И только Титыча больше нет!.. Голова снова наливалась свинцом. Господи! Хоть бы вы­плакаться, что ли! По-бабьи, с причитаниями, с жало­стью к себе… Только чёрта с два! Бабьего, видно, в ней мало, потому и не разродиться душе безутешными слеза­ми, хоть не было в её жизни более истошного горя. Бабу­ля, которую считала она самым близким себе человеком, умерла, когда Татьяна была в плавании. На могилу к ней она не ездила ни разу. Не признавала венков и памятни­ков. Память не в холодных камнях и бумажных цветах… Вот и вышло, что со смертью родного человека она так близко столкнулась впервые. Да, родного, она не огово­рилась, хоть и знала Титыча всего лет пять, не больше. Такое бывает. Ведь истинное родство по духу, а не по крови. Он не был её родственником. Познакомились в поликлинике, на приёме…

— Ну, кто там следующий? — устало заглянула Тать­яна в дверной проём. Терпеть не могла приёмов! Ещё операции ладно… С годами вся эта врачебная практика и вовсе надоела до тошноты. По молодости нравилось чув­ствовать себя хозяйкой, от которой зависят все эти такие беспомощные люди. Из серой массы ноющих и жалую­щихся научилась от скуки выделять тех, с кем общаться было интересно. Даже стала ждать таких встреч и, к уди­влению медсестер, в таких случаях вся расцветала на гла­зах. Правда, случалось это редко. Чаще были дни, пол­ные болотной тоски, когда, позёвывая, то и дело с тос­кой смотрела на часы и мечтала лишь о том, как бы ско­рее облачиться в лесную одежду, вскинуть на плечи рюк­зак и почувствовать под собой упругое сиденье мотоци­кла. Тот, кто видел Татьяну на приёме, не мог предста­вить её в ватных штанах, болотных сапогах, в накинутой на плечи фуфайке. И наоборот, кому приходилось с ней охотиться, не верилось, что эта метко стреляющая и та­кая уверенная в лесу женщина может носить накрахма­ленный халат, туфли на высоком каблуке и пышную вы­сокую причёску. Боже! Скорее бы в лес!

— Больной! Нельзя поживее? — поторопила она чуть замешкавшегося за белоснежной ситцевой ширмой муж­чину.

— Меня вообще-то Титычем все зовут, — донёсся до неё спокойный мужской голос.

— Неужели? — приподняла бровь Татьяна, а сама всё пыталась угадать по голосу, сколько же ему лет. Похоже, около пятидесяти. Взглянула на карточку. Ого! Ошиблась на целых тринадцать лет!

— Ну, раз так, садитесь, Титыч, — и, не скрывая любо­пытства, кивнула на стул, что стоял сбоку от стола.

— Как кличут? Иванов? Петров? Сидоров? — ёрни­чая, улыбнулась она, радуясь тому, что какой бы ни был, а последний на сегодняшний день и впереди выход­ной…

— Так точно, дочка, Сидоров, и звать Иваном, — охот­но откликнувшись на её шутку, отрапортовал он.

— У-у-у-у! Чую военную выправку! В каких войсках служить изволили?

— В ракетно-костыльных, милая, — лукаво прищу­рился он.

— Охрана, что ли?

— Она.

— Стало быть, выстраивали вечером своих «орёликов», ставили перед ними важную государственную задачу по охране объектов народного хозяйства и… погромыхали, родимые.

— Откуда и знаете всё?..

— Хм! — усмехнулась Татьяна, подпёрла щёку кула­ком, с интересом стала разглядывать пожилого человека, диву даваясь, какое у того моложавое лицо. Пепельного цвета волосы лежали волнами, будто только после бани. В продолговатых серых глазах играла улыбка. «Ну и дед! Хоть под божницу сажай! — с удовольствием отметила про себя она. — И юмора, и ума, и достоинства в меру… А ведь редкий человек умеет красиво стареть»…

— На что ж, милейший Иван Титыч, жалуетесь?

— Да косточка на ноге что-то вспухла… Давно беспо­коит. Помоги, дочка, чем можешь. Не любитель я по боль­ницам ходить, да хочется к весне в хорошей форме быть. До леса я сам не свой.

— Неужели?! — Лицо у Татьяны засветилось. В лес ез­дили они с мужем почти каждый день, с марта по ноябрь. Зимний лес Татьяна не воспринимала. Ей, выросшей в южных краях, он казался мёртвым. Застылые деревья, снег — белой простыней, как в покойницкой. Зато летом…

В лесу Татьяна любила ходить одна. Анатолий долго не мог к этому привыкнуть, всё боялся, что она заблудится. Чудак. Как можно заблудиться в лесу? Она никогда не бра­ла с собой компаса, не выискивала дорогу по солнцу или ещё каким приметам. Собьётся с тропки — глянет на вер­хушки сосен и крикнет: «Лес Борович! Куда идти?» Повер­нётся вокруг — глядь: мелькнуло что-то в глазах, будто кто платком махнул. Туда и идёт. Выбьется с грибов — опять к Лесу Боровичу за советом. Не в ту сторону пойдёт — вся об сучья да об ветки обдерётся, спотыкаться начнет. Тут и ёжику понятно — поворачивай обратно.

Охота и рыбалка были любимыми темами её разговора. Как говорится, на ловца и зверь бежит. Лес любит… Зна­чит, родная душа. Это хорошо.

— Работаете ещё? — поинтересовалась Татьяна.

— Нет, на пенсии, четвёртый год уж… Рыбачу, охо­чусь, грибы да ягоды своей хозяйке ношу.

— Счастливый! — с искренней завистью вздохнула Татьяна. Губы Титыча чуть тронула добродушная усмеш­ка.

— Всему свое время. И вы, голубушка, от счастья это­го никуда не денетесь.

— Скорее бы! — вполне серьёзно вырвалось у неё. — Была б моя воля, всю жизнь в лесу жила! — И, совсем не­ожиданно для себя, спросила: — А дробь «тройка» у вас есть?

— А как же!

— Ну, тогда, Титыч, я с вами играю! — радостно потер­ла ладони Татьяна. — Вот вылечу вашу косточку и в благо­дарность потребую, чтобы в лес с собой взяли да по местам своим заветным провели…

— Непременно. Я их в секрете от хороших людей не держу.

Так началось их знакомство. С тех пор в лес они езди­ли втроём, они с мужем и Титыч. Дед, как все карелы, был немногословен. Она в лесу лишних разговоров тоже не любила. Приехав на место, Титыч в двух словах, а ча­ще при помощи жестов объяснял, что к чему, и они рас­ходились.

Только вечером у костра за чаем Титыч неторопливо рассказывал об особенностях каждого болотца, бора, вырубки. Откуда и знал столько… Рядом с ним Татьяна отдыхала. Глаза у Титыча всегда излучали уют, таили в себе улыбку. Даже если охота или рыбалка были вконец неудачными, ни на лице, ни в голосе не появлялось раз­дражения. С ним было приятно и просто молчать. Тать­яне не надо было дважды, как Анатолию, объяснять, по­чему поплавки лучше из берёсты, а не из пенопласта, в каком месте ставить сети, как делать чучела. Иногда Татьяна с удивлением замечала, что даже думают они с Титычем об одном и том же. Раскричится скрипучим го­лосом сойка — «Противная птица!» — мелькнет у неё в голове. «Не люблю соек», — вслух произнесёт Титыч. Или, выйдя на опушку, насквозь пробитую солнцем, ос­тановятся, улыбнутся друг другу. И какие уж тут нужны слова? А Анатолий крутит головой, не понимает: «Что остановились-то? Пошли!» И даже ревновал, то ли вправду, то ли шутливо… На что Татьяна грубовато от­шучивалась: «Уймись, мой милый! Ты рядом с дедом, что племенной жеребец. Куда ему до тебя!»

Про своих жену и детей Титыч почти никогда не рас­сказывал, словно эта сторона жизни меньше всего его вол­новала. Татьяна видела его «супружницу» дважды и с пер­вой же встречи невзлюбила её. Попадется же человеку та­кая!

Анастасия Макаровна была второй женой Титыча. От первой детей у него не было, она погибла в самом нача­ле войны. Анастасия Макаровна была младше деда на целых четырнадцать лет. Он взял её с двумя детьми, а своих так и не завёл.

…Тревожный сигнал машины заставил Татьяну вздрог­нуть. Это Андрей. Ну, парень! Ведь русским языком сказа­ла, чтобы не ждал, уезжал. Пойти отругать да отправить в больницу. Попуток здесь много, и без него доберусь до го­рода к вечеру.

Целый день одна бродила по лесу. Мысли, цепляясь од­на за другую, кружились в медленном хороводе.

С сосновой ветки тяжело взлетел глухарь. По при­вычке дёрнула плечом, как бы скидывая двустволку. И сразу вспомнилось, как ходили с Титычем на глухари­ный ток. Было это год назад, в начале мая. И хоть по ве­черам в воздухе ещё чувствовался запоздалый дерзкий морозец, почки на деревьях уже треснули, дразня зелё­ными язычками. Молодая трава настырно пробивалась сквозь колючую щетину прошлогодних бобылок. Всё вокруг жило и дышало, выбирая из недр земли чудо­творную силу.

В ожидании рассвета три часа сидели они у костра. Анатолий прикорнул на куче валежника. Они с Титычем тихонько беседовали.

— Дед, откуда у тебя такой нож классный? — спросила Татьяна, разглядывая шедевр ручной работы.

— С войны храню. У немца отобрал.

— А ты что, воевал?

— А как же?

— Почему ж тогда льготами участника не пользуешь­ся?

— А на что они мне? Чай, не инвалид, ещё сила в ру­ках-ногах есть… Это супружница моя всякий раз этим удо­стоверением трясёт, когда тряпку какую дефицитную до­стать хочет. По мне эти бумажки — были, не были… А вот нож добротный, ты это верно подметила. Уж столько лет служит… Нравится? — Она кивнула. — Тогда дарю. Держи!

— Что ты, Титыч! — замахала руками Татьяна. — Ни в коем разе! Такое не дарят…

— Так не кому-нибудь, а тебе…

И обоим вдруг почему-то стало неловко. Первой на­шлась Татьяна.

— Ну, уж нет, Титыч, что ни говори, а нож при тебе должен быть. Я на этот счёт суеверная.

Он пожал плечами. А Татьяна, чтобы отойти от этой не­ловкой темы, с нарочитой таинственностью в голосе про­шептала:

— Вот скажи, Титыч, ты в колдовство веришь? Давно тебя об этом спросить хотела…

— А как же? — ничуть не смутился он. — У моей суп­ружницы в заброшенной деревне тётка живёт, уж девяносто три стукнуло, а по сей день к ней народ валом валит. Потеря­лась корова — мигом определит, где искать. Из людей про­падет кто — опять скажет: жив ли, мёртв, когда и что с ним случилось. Или вот местечко Бесов Нос взять… Охотники, ягодники, грибники блудят там по- страшному. И со мной случалось. Как-то раз целые сутки из лесу выбраться не мог. Полный день идёшь, идёшь, глядь — опять на том же месте. Не иначе как бес водил. С тех проклятых пор и не бывал там боле. А мужики и вовсе жуткие вещи рассказы­вали. Двое грибников вот так же, как я, заплутали и к но­чи наткнулись на охотничий домик. Оторопели поначалу, зная, что никакой избушки в этих местах отродясь не бы­вало. Но вымокли все, делать нечего — решили заноче­вать, переждать непогоду. А за полночь принялся с ними бес шутки шутить. Только на лавки улеглись — давай он их на пол сбрасывать. То одного, то другого… Потом стал брёвна на стенах, как карандаши в коробке, перебирать, вокруг избы бегать, дверью хлопать… Короче, изгалялся, как мог, аж поседели мужики за ночь… С первыми лучами солнца выбрались из этой западни да бежать без оглядки… А сколько рыбаков там потонуло, сколько археологов про­пало…

— А археологи-то здесь при чём?

— Выбитые на скалах рисунки изучали. И вот что див­но: несколько тысячелетий назад, сказывают, были они вырублены на камнях — рыбы, птицы, люди, животные, — а сохранились по сей день. Нынешние мастаки сподобят­ся выдолбить рядом с древними рисунками матерные сло­ва — смотришь: через год, другой смыло водой все начис­то. Вот что это, а?

Татьяна молчала. Да Титыч и не ждал от неё ответа. Снял с костра кипящую в котелке воду, бросил в неё ка­ких-то трав, помешал их оструганной палочкой, а когда отвар настоялся, налил Татьяне в кружку.

— Попей чайку, взбодрись, а то уж заморочил тебе го­лову своими байками…

— Что ты, Титыч! Ты не смотри, я хоть и врач, а во всё это верю. Подумать только, сколько в этих местах загадоч­ного! Еще про Муромский монастырь слышала…

— Есть такой. Недалече от бесовых следков… Свожу тебя как-нибудь туда, если хочешь. Поизгажены места святые нынче, но всё ж стоят храмы. Без окон, без дверей, без колоколов… а стоят. Упреком нам, грешным. Пред­ставь только, полтысячи лет… Каково, а?!

Хоть и слышала обо всём этом Татьяна и раньше, но сейчас воспринимала как внове. Сам голос Титыча, спо­койный, ровный, как шум сосен, ласкал слух ненавязчи­вой умиротворяющей музыкой.

— …Основатель монастыря чудотворцем был. Прибыл он в наши места из Новгорода, по сну вещему… И прожил, сказывают, аж до ста пяти лет. Деревянная церквушка, ка­кую он первым делом соорудил и освятил, долгое время ещё людей исцеляла…

— Скажи, дед, а в Бога ты веруешь? — Почему-то раньше этот вопрос не приходил ей в голову. — Только че­стно скажи, для меня это очень важно, понимаешь?

Титыч ответил не сразу, задумчиво шевелил угли в ко­стре.

— Вера, Татьяныч, ещё никому не вредила. Крещёный я. В церкви, правда, не бываю, потому как нет у нас её… А икону в доме храню и заповеди Господни уважаю. Сама подумай: коли Творца нету, откуда тогда всё сущее взя­лось?

— Вот те раз, дед, а ведь никогда не говорил…

— А ты и не спрашивала. О вере, Татьяныч, на каждом углу не кричат. Это дело душевное, тонкое… За веру, Тать­яныч, в былые времена люди себя живьём сжигали. Ты, поди, про «гари» староверов читала… Так ведь это всё, считай, в наших местах происходило.

Татьяна закрыла глаза, прислонилась головой к тёпло­му стволу старой щербатой сосны. Представить трудно, а ведь было…

В домашней библиотеке отца хранилась большая кол­лекция исторических книг, от которых в детстве её было не оторвать. Таинственная Выгореция представлялась ей тогда второй Атлантидой. Тем более, что Карелия на воен­ной карте отца казалась так далеко, почти у Полярного круга. Разве могла она тогда подумать, что когда-нибудь именно сюда и забросит её шальная судьба?

А Титыч уже тронул её за плечо:

— На ток пора. Буди Анатолия. Скоро светать начнет.

Побросал в костёр легкий мусор, засыпал угли песком, проворно вскинул за плечи рюкзак и первым нырнул в темноту.

Километра через два остановились. Над деревьями уже высвечивались предрассветные блики. Титыч замер, прислушался и легонько приобнял её за плечи: «Слышишь?» Но она уже ничего не хотела слышать, её вдруг обдало вол­ной несказанной нежности. Страшно захотелось погла­дить глубокую улыбчатую складочку на щеке Титыча и прижаться губами к ямочке на твёрдом подбородке. Только разве можно?! Не-е-ет! Ни в коем разе!

Где-то у кромки болота — теперь и она различила — раздалось громкое пощёлкивание. Вот оно всё чаще, всё азартнее. Глухарь словно поддразнивал их. Потом донёсся и вовсе странный звук, будто кто скоблил ножом по сухо­му дереву. Титыч успел сделать три скользящих шага и снова застыл, как вкопанный. Такими вот перебежками подобрались они ближе к сосне, на ветке которой важно восседал лесной красавец. Титыч сделал ей знак рукой: ни шагу дальше, можно спугнуть. Стал целиться. Вот упрямое цоканье повторилось снова. Глухарь распушил хвост, вы­гнул крылья, стал расхаживать по ветке. Гортанное щёлка­нье становилось всё звонче, всё быстрее. Глухарь отре­шённо тряс головой, пшикал, шипел от избытка чувств. «Ну!» — нетерпеливо про себя скомандовала Татьяна и тут же вздрогнула от выстрела, который потряс всё вокруг. Ог­ромная птица, ломая сучья и ветки, шумно шлёпнулась на землю. Лес замер, потрясённый. И у неё почему-то заще­мило в груди.

Титыч не спеша подошёл к дереву, поднял за лапы до­бычу. Глаза его светились каким-то незнакомым ей доселе светом. И не понять было: от радости или от сожаления.

Но вот он достал из рюкзака клеёнчатый мешок, акку­ратно уложил в него птицу.

— Ну, Татьяныч, один есть. Теперь дело за тобой. Не оплошай.

Однако, как ни странно, азарт охоты у неё почему-то прошел. И сколько ни заставляла себя, справиться с на­строением не могла. Подстрелить ещё одного глухаря ни ей, ни Анатолию больше не удалось. Титыч подарил им своего.

— Что ты, дед?! А что супружница тебе на это скажет? Он перевёл взгляд на верхушки деревьев.

— В лесу, Татьяныч, всякие вожжи меж стволов пута­ются…

От добрых воспоминаний этих стало как будто легче. Так легко становилось ей всегда после разговора или похо­да в лес с дедом. А может, душа его и вправду сейчас незри­мо витала где-то рядом…

Поёжилась. Вечерний морозец уже давал о себе знать. Надо как-то добираться до дому, а то муж чего доброго кинется в розыск. Только этого ей ещё и не хватало.

Вышла на дорогу. И увидела невдалеке горящие под­фарники какой-то машины. Значит, повезло. А может, сломался кто? Подошла ближе и глазам своим не повери­ла: «Скорая»! Андрей!!!

— Ты что, сумасшедший, весь день машину здесь дер­жал?! — с ходу накинулась на парня.

— Что вы, Михална! Минут десять, как подъехал, чест­ное слово! Садитесь, а то ведь промёрзли, небось…

Села в тёплую кабину и снова вся ушла в свои мысли.

Эх, дед! Если бы не та злосчастная медвежья охота. А ведь это я подбила тебя на неё! Ты долго не соглашался: «Медведь, Татьяныч, он ведь как человек. Грешно убивать его забавы ради… Валил я в юности медведя. В семье стар­шим был и пятеро мал мала меньше. Отца в лагеря сосла­ли, мы с голоду пухли… Но после того зарёкся». Так ведь разве её убедишь?! Вошла блажь в голову: «Ну, дед, ми­ленький, ну уважь! Чего только в жизни не перевидала, а вот на медведя ходить не довелось!»

Уговорила-таки. Закрутилось чёртово колесо. А у са­мой за день до охоты спину прихватило. Сдвинулся меж­позвоночный диск. Аукнулась спортивная травма. Анато­лия отпускала тогда одного с большой завистью. А как вернулся, взглянула на него, и заледенело в груди:

— Что с Титычем?!

— Охотоведа убил?!! По ошибке.

— Где он?

— В больнице сейчас. Пытался на себя руки наложить. Представив всё, что произошло в ту ночь в корбах, за­мычала и уткнулась в подушку и вскрикнула от дикого прострела в позвоночнике. Вот оно, отмщенье! Это она, одна она виновата во всём! Вот уж точно бес попутал… А теперь и не встать, и не помочь! Не сбегать к нему! Вот она, карма! За все грехи разом! И это ещё только цветочки, ягодки — впереди!

Подробности узнала только на следующий день. Та ночь была промозглой, ветреной. Зверь к подтухшей тре­бухе не подходил. Принялся моросить дождь. Шумели и поскрипывали деревья. Изрядно продрогнув, охотовед, давнишний приятель и родственник Титыча, крикнул напарнику, что сидел неподалеку: мол, что уж там, пошли, видать удачи не будет. Вышли на овсы, забыв дать Титычу знак фонарём, как это полагалось по всем правилам охо­ты. Не спеша двинулись к нему навстречу, по пути накло­няясь за крупным стручком случайно попавшего гороха. А Титыч тем временем прислушивался к каждому шороху, к каждому звуку в ожидании зверя. Среди охотников слыл он самым метким, бил птицу на взлёте без промаха. Да и зверя завалить чаще всего удавалось именно ему. Ни сном ни духом не ведая о помыслах приятелей, Титыч, заметив на обочине поля два тёмных движущихся к нему пятна, выстрелил. Но медведи не шарахнулись в сторону, как это обычно бывает в таких случаях, и вместо звериного рёва до него донесся испуганный человеческий крик. Не помня себя, Титыч бросился к злосчастному месту. Последнее, что он услышал от друга, было: «Убил ты меня, Ваня! Ведь убил!» И обвис у Титыча на руках. Пуля, войдя в плечо, прошила туловище насквозь. Не будь рядом мужиков, за­стрелился бы дед, не сходя с места, да те успели выбить из рук ружьё в тот самый момент, когда он взвёл курок.

По дороге в больницу деда хватил инфаркт. Вот уж правда: нет худа без добра. Только это и помогло ему осво­бодиться от навязчивой идеи покончить с собой. И хоть по-прежнему он ни с кем не разговаривал, при виде её ду­шой чуть отходил.

— Дед, ты моих грибков хочешь? — по-детски картавя, спрашивала она. Он кивал, боясь обидеть. И она, счастли­вая, тащила к нему в палату и грибки, и холодец, и сырни­ки с изюмом, не переставая лопотать что-то пустое, но ми­лое ломаным детским говорком. Знала: Титычу это очень нравится, иначе не называл бы её в такие минуты нежно и ласково «Таточка». Анатолия же это просто бесило: «Кон­чай, Татьяна, выделываться! Не пятилетняя!» Несчастный! Какое ей было дело до него, если Титычу нравилось?!

— Дед, милый! Когда ты у меня на ноги-то вста­нешь? — нежно водя пальцем по его исхудавшему лицу, спрашивала она.

— Берёзового бы сока — мигом силы бы набрал…

И она молила, чтобы скорее пришла весна.

К Женскому дню Титыча отпустили домой отдохнуть от больничных процедур. Поборов неприязнь к его суп­ружнице, Татьяна уговорила Анатолия навестить деда в праздник.

Дом Титыча был добротным, с большими, но почему-то уж больно печальными окнами. Снаружи и внутри его чувствовался свойственный деду порядок, подобранность. Однако вспомнились грустно оброненные дедовы слова: «Своими руками этот дом строил, сколько уж лет в нём живу, а будто всё здесь не моё. Бывает же так, Татьяныч?»

В доме было шумно. Как принялась объяснять супруж­ница, нагрянули сыновья с жёнами да детьми, сват со сватьей, брат из Питера, племянница с мужем… Гре­мела музыка, пищала ребятня. Курили тут же, не утружда­ясь выйти на улицу. Титыч лежал на кухне, на кушетке, ук­рывшись поверх одежды стареньким пледом. То и дело зычно ухала дверь, впуская и выпуская подвыпивших гос­тей.

Чувствуя, как начинает заводиться, она по привычке стала сама успокаивать себя: «Не лезь со своим уставом в чу­жой монастырь. Не думай, от этого деду легче не будет. Ведь знаешь, чем твоя «помощь» деду может обернуться…». А саму уже понесло.

— Анастасия Макаровна! С праздником, конечно, только уж больно шумно у вас здесь для больного. Нельзя ли закончить пиршество? Ему покой и тишина нужны, по­нимаете? Я ведь вас предупреждала.

Та капризно скривила губы.

— Что ж вы с порога-то с выговором? Я ведь постарше вас малость… К тому же у себя дома… Дети, внуки пришли поздравить… Куда денешься? Праздник ведь! Лучше бы к столу присели, водочкой угостились, пирожка моего отве­дали…

А у самой лицо от спиртного раскраснелось, плюнь — зашипит. А глаза так и норовят ужалить.

Татьяна взглянула на деда — тот лишь растерянно улы­бался. Тут же осадила себя: не кипятись, девка, не наломай дров. Взяла себя в руки, пододвинула табурет к кушетке.

Из гостиной донеслись хмельные выкрики:

— Михална! Зайдите, не побрезгуйте компанией. У нас, конечно, ничего особого, но гостям всегда рады…

Татьяна нехотя поднялась, заглянула в дверной проём, раздвигая головой бахрому из тряпошных тампончиков.

— За приглашение спасибо, но я, извините, не в гости пришла, больного навестить… Шумно у вас тут, а Иван Титыч только после больницы…

За столом зашевелились, завставали. Анастасия Мака­ровна, поджав губы, молча стояла в дверях. На лице её бы­ло написано: я, мол, ни при чем. Нашлось кому командо­вать…

Лысоватый мужчина с плотным сытеньким брюшком, очень похожий на хозяйку, оценивающе взглянул на Татьяну и цинично бросил:

— Ну, что ж, опекунша твоя, Титыч, женщина стоя­щая, такой можно не только дом, всё отказать… — и, саль­но хохотнув, направился к выходу.

Впервые за всю свою жизнь Татьяна не нашлась, что ответить. С мольбой взглянула на Титыча. Но тот отвёл взгляд.

— Ну, ну, дядя Коль, хватит ерунду городить! — обла­горазумил насмешника племянник и под руку вывел на улицу.

Татьяна плохо помнила, что было дальше, как раскла­нялась с супружницей, кивнула гостям, что толпились во дворе…

А на другое утро на пятиминутке доложили: «Сидоров Иван Титыч в реанимации. Повторный инфаркт».

Боже! Завыть бы по-волчьи! Почему человек не может умереть тогда, когда хочет?! Была б на то её воля, она бы сделала это сейчас!..

Яркий свет встречных машин слепил глаза. Казалось, иная вот-вот наскочит на них, раздавит в лепёшку. С зами­рающим сердцем следила за стремительно летящими пря­мо на них огнями фар и, искушая судьбу, молила: «Ну!!!» Но машины с издевательским визгом проскакивали ми­мо… А ведь стоит чуть-чуть крутануть руль влево…

Взглянула на Андрея. Что это я?! Парень-то при чём? Не женат ещё… Уймись! Долго ли до греха! Вспомни, бабуля не раз говорила: самоубийц не приемлет ни земля, ни не­бо.

Прикрыла глаза, запрокинула голову. Ехать бы вот так всю жизнь… И чтобы никогда не кончалась дорога, нико­гда не замолкал мотор… И никаких остановок, никаких возвращений назад, даже на секунду, даже в мыслях! Да­же… во сне! Ехать вперед! Днями, годами, тысячелетиями! Ехать и созерцать все: от холодных первобытных пещер до адовых старообрядческих «гарей», от сумятицы сегодняш­них дней до… Хм! Размечталась, в детство впала! Да ещё с какими запросами… Посягнула на роль самого Господа Бога! Созерцать ей, видите ли, захотелось… Всё! Всё! Не хочу больше думать ни о чем! Устала… Боже! Как я устала!..

На щеку, наконец, выкатилась горячая вымученная слеза.

Пойти на похороны не могла, это было выше её сил. Анатолий — другое дело. Помощь мужская нужна. А ей прилюдный спектакль этот ни к чему.

Проститься с дедом она зашла вечером, накануне похо­рон. Найда, старая охотничья собака с обвислым животом, виляя задом и поскуливая, выскочила к ней и, от избытка чувств, принялась тереться линялым боком об её ноги. И тут же на крыльце появилась дедова супружница с поску­ливаниями почище Найдиного.

— Горе-то какое, Миха-а-лна! Осиротели мы, Госпо-ди-и-и! Кормилец-то на-а-ш! Как мы теперь без него-о-о?!

«Кормилец-то — это точно, — неприязненно подумала Татьяна. — А вот плачешь ты не по нему, а по себе. Хотя не слёзы это, притворство чистой воды!» И хоть вслух ничего не сказала, та почувствовала, примолкла.

Господи! Дай мне терпенья, не дай сорваться в день та­кой! Грешно при покойном счёты сводить… Боже ты милостливый! Научи, как быть?! Что, как не могу я притво­ряться? Никогда бы не переступила порог этого дома, ес­ли бы, если бы… Помоги, Господи! Дай хоть минуту по­быть с ним вдвоём без этих придирчивых и так ненавидя­щих её глаз!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 302