Бесплатный фрагмент - БДСМ-клетка

Глава 1. Статья против извращений

Меня зовут Хару Такахаши, и я не боюсь говорить правду — даже если весь мир предпочитает молчать.

Сегодня утром, ровно в 6:15, я сидела за своим старым деревянным столом, освещенным холодным светом настольной лампы, и дописывала статью для университетской газеты. За окном Токио еще не проснулся: лишь редкие такси скользили по мокрому асфальту после ночного дождя, да где-то вдалеке выла сирена скорой. В комнате пахло зеленым чаем и нардовыми благовониями — привычный, почти священный аромат моей утренней рутины. Я люблю эти часы. Когда город спит, а я уже работаю. Когда я — не просто студентка третьего курса факультета журналистики, а голос, который может что-то изменить.

Статья называлась «БДСМ — не мода, а болезнь». Я знала, что это вызовет бурю. Но я не могла молчать.

Все началось неделю назад. На вечеринке у однокурсницы Юки. Я не хотела идти — мне нужно было готовиться к экзамену по медиаэтике, — но подруги уговорили: «Ты слишком серьезная, Хару! Тебе нужно расслабиться!» Расслабиться. Как будто моя серьезность — недостаток, а не достоинство.

В квартире было душно, музыка гремела так, что вибрировали стены, а в углу кто-то смеялся над тем, чего я не понимала. Потом я увидела ее — Аюми. Девушка с нашего курса, всегда тихая, скромная, она носила очки и никогда не поднимала руку на семинарах. А теперь она стояла у бара в черных сетчатых чулках, с ошейником на шее и цепочкой, ведущей к руке высокого парня в кожаной куртке. Он что-то сказал ей, и она опустилась на колени прямо на пол, усыпанный окурками и раздавленными чипсами. Люди вокруг даже не обернулись. Как будто это было нормально.

— Это ее доминант, — прошептала Юки, заметив мой взгляд. — Он из БДСМ-клуба. Говорят, у них подвалы в Сибуя, где все можно.

— Все? — переспросила я, чувствуя, как во рту пересохло.

— Ну, ты понимаешь… порка, кляпы, бондаж… — Юки пожала плечами, будто речь шла о новом тренде в макияже. — Аюми говорит, что это освобождает.

Освобождает? От чего? От человеческого достоинства?

С тех пор я не могла спать. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставал образ Аюми на коленях — не униженной, нет, а… довольной. И это пугало больше всего. Не боль, не страх, а желание. Желание быть использованной. Желание отдать свою волю кому-то другому.

Разве это не предательство всего, за что мы боролись? Мы, женщины XXI века? Мы добились права голоса, права на образование, права на тело — и вот теперь добровольно отдаем его в чужие руки, как будто свобода — это бремя, а не дар?

Я начала копать. Читала форумы, смотрела видео (хотя мне было тошно), даже пыталась записаться на закрытую встречу одного из клубов — меня, конечно, не пустили без рекомендации. Но достаточно было того, что я увидела: фотографии, где девушки в портупеях, в намордниках, с надписями на теле… «Собственность господина», «Используй меня», «Я не человек — я игрушка».

Это не игра. Это деградация. И самое страшное — это распространяется. В нашем университете уже ходят слухи: мол, есть тайная группа, которая встречается в подвале старого корпуса. Говорят, новый декан потока — тот самый, что пришел этой весной, — якобы снисходительно относится к «альтернативным практикам». Но я не верю. Не могу поверить. А если это правда — значит, даже сюда, в храм знаний, начинает проникать эта… гниль.

Поэтому я написала статью. Честно, резко, без компромиссов.

«БДСМ — не сексуальная ориентация и не стиль жизни. Это форма психологической зависимости, маскируемая под консенсус. Современная образованная девушка, воспитанная на идеях равенства, внезапно начинает мечтать о том, чтобы быть рабыней. Почему? Потому что легче отдать контроль, чем нести ответственность за себя. Потому что проще сказать «делай со мной что хочешь», чем научиться говорить «я хочу сделать по-своему».

Это не смелость. Это трусость. И пока мы будем молчать, называя это личным выбором, мы позволим данной культуре извращения проникнуть в наши аудитории, в наши отношения, в наши души.

Настоящая свобода — не в том, чтобы позволить себе отказ от индивидуальности. А в том, чтобы выбрать достоинство».

Я перечитала последние абзацы трижды. Потом еще раз проверила факты. Убрала лишние эмоции. Оставила только суть — как учили на первом курсе: «Журналистика — это не мнение. Это правда, подкрепленная мужеством».

В 7:45 я отправила статью главному редактору университетской газеты. Точнее, временно исполняющему обязанности, пока не выберут нового. Честно скажу, это была та самая должность, о которой я мечтала уже больше года. Может быть, теперь…

Он ответил 8:02: «Печатаем. Выходит сегодня утром. Будет скандал. Ты готова?»

Я улыбнулась и написала ему: «Я родилась для этого».

Конечно, я не думала, что все пойдет так быстро. Уже к обеду в кампусе шепотом обсуждали мою фамилию. Кто-то кивал мне с уважением, кто-то — смотрел с презрением. Аюми не пришла на лекцию. Зато один парень, из тех, кто был на вечеринке, подошел ко мне в столовой и сказал, глядя прямо в глаза:

— Ты ведь сама хочешь этого. Просто боишься признать.

Я рассмеялась. Громко, чтобы все слышали.

— Я? Хочу, чтобы меня заперли в клетке и заставили лаять? Ты больной.

Он не ответил. Просто усмехнулся — как будто знал что-то, чего не знала я.

А вечером, когда я возвращалась домой, одна девушка из младших курсов остановила меня у станции метро.

— Хару-сан… — прошептала она, глядя в землю. — Вы… вы не поняли. Это не про боль. Это про доверие. Про то, чтобы открыться полностью. Вы бы попробовали — и все поняли.

— Я не пробую яд, чтобы понять, что он ядовит, — ответила я и пошла дальше.

Но ее слова застряли в голове. Как заноза.

Теперь, сидя в своей комнате, я смотрю на экран ноутбука, где мигает курсор в новом документе. Завтра выйдет новая статья. Завтра начнется новая, еще более сильная буря. Но я готова.

Потому что я — Хару Такахаши. Я верю в правду. В нравственность. В то, что женщина должна быть сильной, а не покорной. Что любовь — это уважение, а не власть. Что тело — это храм, а не игрушка. И если ради этого придется остаться одной — пусть будет так.

Я нажимаю «Сохранить». Закрываю ноутбук. Выключаю лампу.

Глава 2. Разговор в деканате

Новая статья не вышла. Ее отклонили. Но это было только началом…

Когда ассистентка профессора Кобаяши передала мне записку — «Хару Такахаши, срочно явиться в кабинет декана факультета журналистики» — я сначала подумала, что это ошибка. У меня нет долгов, я не пропускаю лекции, и уж точно не числюсь среди тех, кто устраивает скандалы в стенах университета. Наоборот, я стараюсь быть образцом: прихожу первой, ухожу последней, всегда готова помочь младшим курсам с материалами. Я — та самая студентка, на которую преподаватели показывают пальцем: «Вот как надо учиться».

Но потом я поняла, что сегодня все изменилось.

Статью, которая вышла прошлым утром, уже обсуждали в каждом чате. В университетских соцсетях набралось более двухсот комментариев — половина в поддержку, половина — с ненавистью. Один даже написал: «Хару Такахаши — лицемерка. Она боится своей собственной сексуальности». Я закрыла телефон. Не потому что задело. А потому что не хотела тратить время на глупости.

А теперь — деканат.

Я поправила юбку, застегнула пиджак на все пуговицы и пошла по коридору, держа спину прямо. Пусть видят: я не боюсь. Я права.

Кабинет декана находился на третьем этаже нового корпуса — того самого, что открыли этой весной. Там еще пахло свежей краской и новой мебелью. Я никогда раньше не бывала здесь. Новый декан — Макото Ямагути — пришел всего три месяца назад, сменив старого профессора Ито, который отправился на пенсию. О нем ходили слухи: бывший редактор крупного издания, работал в Европе, вернулся в Японию, чтобы воспитывать новое поколение журналистов. Говорили, что он строгий, но справедливый. Что не терпит компромиссов. Что ценит честность выше всего.

Именно поэтому я не ожидала проблем.

Я постучала.

— Войдите, — раздался мужской голос. Низкий, спокойный, без тени раздражения.

Я открыла дверь.

Он стоял у окна, спиной ко мне, в белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами. За его плечом — панорама Токио: небоскребы Сибуя, далекие огни Роппонги, серое небо, готовое пролиться дождем. Он медленно обернулся.

Макото Ямагути был… Не таким, каким я представляла. Мужчина лет тридцати пяти, с коротко стриженными темными волосами, четкими скулами и глазами цвета теплого черного чая. Взгляд — прямой, без колебаний. Как будто он видел не мою одежду, не мою прическу, а то, что я пыталась спрятать глубоко внутри.

— Хару Такахаши? — спросил он.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Садитесь.

Я опустилась на край стула, положив рюкзак на колени. Он прошел к столу, сел напротив и положил перед собой распечатанную копию моей статьи. Ту самую. С заголовком «БДСМ — не мода, а болезнь».

— Вы прочитали комментарии? — спросил он.

— Нет, — соврала я.

— Жаль. Там есть один особенно точный: «Автор пишет о том, чего никогда не видела».

Я сжала пальцы.

— Я провела исследование. Изучала источники. Читала форумы. Смотрела…

— Смотрели? — он чуть наклонил голову. — Смотрели видео, где люди в масках кричат от боли? Где девушки в клетках? И решили, что это — вся правда?

— Это достаточно, чтобы понять, что это…

— Что? — перебил он. — Дикость? Извращение? Вы так и написали.

— Да! — выпалила я. — Потому что это так и есть! Мы живем в XXI веке! У нас есть права, свобода, равенство! А они добровольно отдают себя в рабство! Это не прогресс — это регресс!

Он молчал несколько секунд. Потом встал, подошел к шкафу, достал бутылку воды, налил два стакана и протянул мне один.

— Чтобы мысли были яснее.

Я взяла стакан, но не выпила.

— Знаете, Хару-сан, — начал он, снова садясь, — журналистика начинается не с мнения. Она начинается с присутствия. Вы не можете писать о войне, не побывав на фронте. Не можете писать о бедности, не прожив день в трущобах. И не можете осуждать целое сообщество, не сделав даже одного шага внутрь.

— Но это же опасно! — возразила я. — Там… там причиняют боль!

— А если боль — часть их пути к свободе? — спросил он тихо. — Если для них это не насилие, а выбор? Вы хоть раз спрашивали их самих?

Я замолчала. Потому что не спрашивала. Я осудила, заклеймила, но не выслушала ни одного из них.

— Вы совершили непростительную ошибку для журналиста, — произнес Ямагути-сан. — Вы написали о том, чего не понимаете. И сделали это с такой уверенностью, будто держите в руках истину.

Я опустила глаза. Щеки горели.

— Я… я лишь хотела защитить других студентов. Особенно девушек. Чтобы они не попали под влияние…

— Защитить? — он почти улыбнулся. — Или контролировать? Вы решили за всех, что хорошо, а что — нет. Это не журналистика, Хару-сан. Это морализаторство.

Слово ударило, как пощечина.

— Но ведь вы же… вы же не одобряете БДСМ? — прошептала я.

Он долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Я одобряю правду. А правда — она не всегда удобна. Не всегда моральна по меркам общества. Иногда она пугает. Но именно ее мы обязаны искать.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только тиканье часов на стене.

Я думала, что сейчас он скажет: «Вы исключены из редакции», или «Ваша кандидатура на должность редактора отклонена». Я уже готовилась к худшему.

Но вместо этого он наклонился вперед и произнес:

— У меня есть предложение.

Я подняла глаза.

— Вы все еще хотите стать редактором университетской газеты?

— Да, — ответила я, не веря своим ушам.

— Тогда вы получите эту должность. Но при одном условии.

Он сделал паузу. Я замерла.

— Вы лично погрузитесь в мир БДСМ. Не как наблюдатель. Не как журналист со стороны, а как участник. Вы пройдете через него. Почувствуете. Поймете. И потом напишете статью. Не огульно осуждающую, а честную. Такую, которая покажет не ваши страхи, а их реальность.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни слова.

— Вы имеете в виду… — начала я.

— Да, — перебил он. — Вы будете подчиняться. Вас будут связывать. Возможно, даже бить. Но только в рамках консенсуса, безопасности и доверия. И вы запишете все: страх, стыд, боль, удовольствие — все, что почувствуете. Эта статья станет вашим экзаменом. И если она будет искренней, вы станете редактором.

Я смотрела на него, не веря услышанному. Это было безумие. Самоубийство. Предательство всего, во что я верила. Но в то же время… в его глазах не было издевки. Только вызов. И странное, почти мистическое знание, которое чувствовалось на каком-то надпространственном уровне.

— Почему вы мне это предлагаете? — спросила я. — Вы… вы сами…?

Он не ответил. Просто встал, подошел к окну и сказал:

— У вас есть право отказаться. Но тогда вы останетесь той, кем были: человеком, который судит, не зная. А я не хочу, чтобы редактором стал человек, который боится правды.

Я сидела, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Должность редактора — это моя мечта. Это билет в профессию. Это шанс быть услышанной. Без этого я просто еще одна студентка с громкими словами и пустыми амбициями. Но согласиться — значит предать себя.

— Мне нужно время подумать, — прохрипела я, едва узнавая свой голос.

Он кивнул. Я встала. Ноги дрожали.

— Спасибо, Ямагути-сан.

— Не благодарите меня, — проговорил он, не оборачиваясь. — Благодарите себя. Если решитесь.

Я вышла. За дверью меня встретил шум кампуса — звон голосов, смех студентов, музыка из наушников проходящего мимо парня. Обычный день. Обычная жизнь.

Но я уже не была прежней.

Глава 3. Похищение после университета

Я не помню, как вышла из университета. Все, что происходило после разговора с новым деканом факультета, будто накрыло туманом. Я шла по аллее, мимо цветущих сакур, мимо студентов, смеющихся в кафе под открытым небом, но ничего не видела. В голове крутился только один вопрос: «Сделаю ли я то, что он просил?»

Я не хотела. Ни за что на свете. Но и отказаться — значило признать, что я боюсь. Что мои слова — пустой звук. Что я — не журналистка, а дешевая моралистка, которая прячется за праведностью, потому что не смеет заглянуть внутрь себя.

Я шла домой пешком, так было привычнее. Токио к вечеру оживал: офисные работники спешили на станции, школьники болтали в небольших группках, где-то играла музыка из динамиков уличного ларька. Я любила этот город — его ритм, его порядок, его скрытую поэзию. Но сегодня он казался чужим. Слишком громким. Слишком живым. А я — словно уже мертва внутри.

Я думала о матери. Она родилась в Америке, но выросла в Японии. Часто говорила: «Хару, ты слишком строга к себе. Иногда нужно позволить себе ошибиться, чтобы понять, кто ты». А я всегда отвечала: «Ошибки — для слабых». Теперь же… теперь я не была уверена.

Я свернула в узкий переулок между двумя высотками — короткая дорога, экономия десяти минут. Обычно здесь было тихо. Никого.

И вдруг — визг тормозов.

Резкий, пронзительный, как крик. Я обернулась — и увидела, как прямо у тротуара останавливается черный фургон. Без номеров. С тонированными стеклами, темными, как ночь.

Сердце замерло.

Дверь распахнулась. Двое мужчин в масках и комбинезонах выскочили наружу. Ни слова. Только движения — быстрые, отточенные, как у профессионалов.

— Нет! — закричала я, пятясь назад.

Один из них схватил меня за руку. Второй — заткнул рот, прижав ладонь так, что я не могла даже вдохнуть. Я билась, царапала, пыталась укусить — но они были сильны. Слишком сильны.

— Не сопротивляйся, — прошептал один, почти ласково.

Меня затолкнули в фургон. Дверь захлопнулась. Внутри — полумрак, запах кожи и металла. Меня грубо усадили на пол, лицом к стенке. Кто-то вырвал телефон из моей сумки и раздавил его ногой. Послышался хруст — и тишина.

Потом — холод стали на запястьях. Наручники. Щелкнули замки. Руки оказались скованы за спиной.

— Что вы делаете?! — выкрикнула я, не своим голосом. — Это похищение! Я заявлю в полицию!

— Полиция не поможет, — ответил один из них. — Ты сама выбрала это.

— Что? Нет! Я ничего не выбирала! — закричала я.

Но они больше не отвечали. Фургон тронулся.

Я сидела, прижавшись к стенке, дрожа всем телом. В голове мелькали мысли: «Это ловушка… Это месть… Это конец…». Я представляла, как меня увезут в подвал, изнасилуют, убьют… И все из-за статьи. Из-за моей гордости. Из-за того, что я не умела молчать.

Машина ехала долго. Повороты, спуски, подъемы — я пыталась запомнить маршрут, но быстро сбилась. Город сменился на тишину. Потом — глухие тоннели. Я чувствовала, как давление меняется, как воздух становится влажным, сырым. «Подземелье?» — мелькнуло в голове.

Наконец фургон остановился. Дверь открылась. Меня вытащили наружу. Ноги подкосились — я чуть не упала, но кто-то подхватил меня под локоть.

— Иди, — сказал тот же голос. — Не бойся.

Меня повели. Шаги эхом отдавались в пустоте. Пол — бетонный, холодный. Стены — бетонные. Где-то капала вода. Я пыталась что-то разглядеть, но вокруг была лишь тьма.

Потом — повязка на глаза. Грубая ткань, затянутая туго. Я задохнулась от страха.

— Куда вы меня ведете?! — прохрипела я.

Никто не ответил.

Меня повели дальше. Вниз по лестнице. Еще поворот. Еще. И вдруг — остановка. Руки освободили. Наручники сняли. Повязку не тронули.

— Сними сама, — сказал голос. — И посмотри.

Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот остановится от перегрузки. Медленно, дрожащими пальцами, я потянула ткань вниз. И замерла.

Я одна. В клетке.

Огромная железная клетка. Не просто решетка. Настоящая клетка, как в зоопарке, но больше — метров пять в длину, три в ширину, с толстыми прутьями, покрытыми черной краской. Внутри — матрас на полу, душ в углу, туалет без двери, столик со стулом и небольшая тумбочка. Все — на виду. Ничего нельзя спрятать. Ничего нельзя утаить.

Стены вокруг — бетонные, с ржавыми трубами под потолком. Мы находились в подземном бункере, или, может, в заброшенном туннеле метро. Воздух пах плесенью, металлом и чем-то… странным. Как будто здесь уже давно жили люди. Или животные.

— Нет… — прошептала я. — Это невозможно…

Я обернулась — искать выход, бежать, кричать? Но за спиной — только пустота и тьма. Мои похитители исчезли.

Я подошла к прутьям, схватилась за них — холодные, неподвижные. Попыталась потрясти. Ничего. Замок — массивный, надежный.

Я опустилась на колени, прижавшись лбом к прутьям. Слезы катились по щекам. Я плакала не от страха. Я плакала от бессилия. От того, что мой выбор уже сделан — до того, как я успела его осознать.

И вдруг — шаги. Твердые. Уверенные. Эхом по туннелю. Я вскочила, сердце сжалось в комок. Кто это? Охранник? Палач? Мучитель?

Шаги приближались. Из тени появился силуэт. Высокий. В черном пиджаке.

— Ямагути-сан… — выдохнула я.

Глава 4. Железная клетка под Токио

Он остановился у клетки. Потом достал из кармана ключ, отпер замок и вошел внутрь.

— Вы… вы похитили меня! — закричала я. — Это незаконно!

— Это справедливо!

Он подошел ближе. Я отступила, но наткнулась на прутья клетки.

— Здесь ты узнаешь то, чего не найдешь в книгах, — заявил он. — Здесь ты поймешь, что подчинение — не слабость. Что боль — не враг. Что стыд — может быть дверью.

— Я не хочу этого! — выкрикнула я.

— Возможно, — кивнул он. — Но ты уже здесь.

Он повернулся к выходу.

— У тебя есть один час, — сказал он, уже у двери.

Ямагути-сан повесил на стену ключ от клетки.

— Если через час ты все еще здесь — мы начинаем. Если уйдешь — никто тебя не остановит. Но помни: за дверью этой клетки — старая жизнь. А здесь… здесь ты можешь стать настоящей.

Он ушел.

Просто вышел, оставив за собой только эхо шагов, растворяющееся в глубине бетонного туннеля. Дверь клетки закрылась с тяжелым, гулким звуком, будто сама сталь запечатывала мой приговор.

Я осталась одна. С ключом на крючке. С матрасом на полу. С каплями воды, падающими в углу, как отсчет времени.

Сердце теперь билось так, что я чувствовала его удары даже в кончиках пальцев. Я опустилась на колени, обхватила себя за плечи, будто пытаясь удержать внутри то, что вот-вот должно было разлететься на осколки: гордость, страх, разум, вера в себя.

«Один час», — сказал он. Шестьдесят минут, чтобы решить, останусь ли я здесь — в этой железной клетке под Токио, в этом сыром бункере, где даже тень не может спрятаться. Шестьдесят минут, чтобы выбрать между тем, кем я была, и тем, кем я, возможно, стану.

Я подняла глаза. Ключ висел прямо передо мной на простой черной цепочке. Он был маленький, но тяжелый на вид. Металлический, с резкими зубцами, будто сделанный не для открытия дверей, а для нанесения ран. И все же — это был путь наружу. Путь назад. К свету, к улицам, к университету, к моей комнате с настольной лампой и запахом зеленого чая.

Туда, где я знаю правила. Где я контролирую каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Туда, где я — Хару Такахаши, студентка-отличница, будущий редактор, защитница морали.

Но разве это правда? Или это просто маска? Еще одна форма клетки — только сделанной из слов, а не из прутьев?

Я встала и подошла к двери. Рука сама потянулась к ключу. Пальцы замерли в сантиметре от холодного металла. Я могла схватить его. Повернуть в замке. Выйти. Убежать. Забыть обо всем.

Но тогда что?

Я представила, как возвращаюсь домой. Как ложусь в свою постель. Как утром иду в университет. Все будут смотреть на меня — с сочувствием, с насмешкой, с осуждением. «Она написала статью, не зная правды», — опять скажут они. И хуже всего — я сама буду знать, что это так.

Да, я боюсь боли. Но еще больше я боюсь быть… пустой. Боюсь, что все, во что я верю, — лишь красивая оболочка, за которой ничего нет. А здесь, в этой клетке, хотя бы будет правда. Даже если она разобьет меня.

Я отвела руку.

Потому что если я уйду сейчас — я никогда не узнаю, что скрывается за словами «подчинение», «доверие», «освобождение». Я никогда не пойму, почему Аюми смотрела в пол не от стыда, а от внутреннего покоя. Почему тот парень в столовой усмехнулся, как будто знал нечто, недоступное мне.

И… да, потому что он здесь… Макото Ямагути.

Он не кричал. Не угрожал. Не принуждал. Он просто дал мне выбор — и этим сломал меня сильнее, чем любая угроза.

Все студентки шепчутся о нем. Говорят, что он красив, умен, недосягаем. Но дело не в этом. В нем есть спокойствие. Такое, которое приходит не от власти, а от знания. От того, что он уже прошел через огонь — и не сгорел, а стал светом.

И если он говорит, что правда — здесь, внутри этой клетки… Тогда, может, именно так я найду себя?

Я отошла от двери и села на матрас. Спина выпрямилась сама собой — привычка хорошей девочки, которая даже в аду сидит ровно. Вода в душе капала. Тук. Тук. Тук.

Пятьдесят пять минут.

Пятьдесят четыре…

Я закрыла глаза.

Пусть это будет ошибкой. Пусть это сломает меня. Пусть я никогда не стану редактором. Но я останусь. Потому что впервые в жизни я чувствую: это мой собственный выбор. Не долг. Не амбиции. Не страх. А желание — глубокое, почти животное — узнать.

Узнать, что такое боль, когда она дана с согласия. Узнать, что такое стыд, когда он становится силой. Узнать, что такое власть — не над другими, а над собой.

Я открыла глаза и посмотрела на ключ. Я больше не тянулась к нему, потому что выбрала.

Тишина легла на плечи, как покрывало. Где-то за стеной — мир. А здесь, в этой железной клетке, начиналось что-то новое.

Я осталась.

Глава 5. Голая перед господином

Наверное, он вернулся ровно через час. Я не смотрела на часы — их здесь не было. Я лишь старалась чувствовать время в теле: в напряженных плечах, в пересохшем горле, в пульсе, отсчитывающем секунды у самого виска. Я сидела на матрасе, спиной к стене, колени поджаты к груди, руки обхватывают лодыжки. Я не двигалась. Не плакала. Просто ждала.

И когда шаги раздались в туннеле — четкие, размеренные, без спешки, — я не вздрогнула. Я уже знала: это он.

Дверь клетки открылась бесшумно. Он вошел, держа в руках ноутбук и черную сумку. На нем была та же самая белая рубашка, что и в деканате, но теперь она была расстегнута на две пуговицы, и я видела тонкую цепочку на шее — простую, без подвески. Все в нем говорило о контроле. Даже в этом малейшем недосмотре — в расстегнутых пуговицах — чувствовалась уверенность: «Я могу позволить себе быть небрежным, потому что все под контролем».

Он поставил ноутбук на столик и включил его. Экран загорелся мягким синеватым светом, отбрасывая блики на бетонный пол. Потом он повернулся ко мне.

— Итак, ты осталась, — сказал он, и в его голосе не было ни удивления, ни одобрения. Только констатация факта. — Значит, начинаем.

Я кивнула. Не потому что хотела. А потому что больше не могла говорить.

— Встань, — приказал он.

Я поднялась. Ноги дрожали, но я держалась прямо.

— Разденься, — приказал он.

Я как будто получила пощечину. Первую.

— Сейчас? — выдавила я.

— Да.

— Но… здесь все на виду!

— Именно, — ответил он спокойно. — Ты больше не прячешься, Хару. Ты — на виду.

Я замерла на какой-то миг в оцепенении. А потом руки сами потянулись к пуговицам блузки. Не знаю почему.

Первая пуговицы… Вторая… Ткань заскользила с плеч. Я сбросила ее на пол. Потом — юбка. Она упала с глухим шуршанием. Осталось только белье: белое хлопковое, простое, без кружев. То, что носят «хорошие девочки».

— Все, — велел он. — Сними и это.

Я закусила губу. Медленно стянула бюстгальтер. Потом — трусы. Сложила все аккуратно на стул, как будто это имело значение.

Теперь я стояла перед ним голая.

Холодный воздух бункера обжигал кожу. Я чувствовала каждую каплю пота на лбу, каждую мурашку на бедрах, каждое дрожание в коленях. Но больше всего я чувствовала его взгляд.

Он не смотрел на меня как на женщину. Он наблюдал за мной как мастер, разглядывая материал, который предстоит обработать.

— Подойди, — позвал он.

Я сделала шаг. Потом еще один. Остановилась в метре от него.

— Повернись. Медленно. Полный круг. Голова опущена. Руки по швам.

Я повернулась. Сердце билось так, будто хотело вырваться.

— Хорошо, — кивнул он. — Теперь одень это.

Он достал из сумки черную майку. Простую, хлопковую, без рисунков. Но она была очень короткой — едва прикрывала верхнюю часть бедер. Никакой тюремной робы, как я видела в фильмах. Никакого белья. Только эта майка.

— Это… это все? — прошептала я.

— Да.

Я надела ее. Ткань мягко легла на кожу, но ощущение было странным: будто я одета и раздета одновременно. Майка заканчивалась высоко над коленями, обнажая все — ноги, бедра. Я инстинктивно прикрыла себя руками.

— Убери руки, — приказал он.

Я опустила их.

— Отныне это твоя одежда, — сообщил он. — Ты — не студентка. Не журналистка. Ты — участница эксперимента. И пока ты здесь, ты принадлежишь мне.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Правда не носит белья, Хару.

Потом подошел ближе. Так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах его кожи — легкий, без парфюма, словно древесный, из чистого леса.

— В этом ноутбуке, — он показал на стол, — ты будешь записывать все. Каждое ощущение. Каждый страх. Каждый момент, когда захочешь уйти — и не уйдешь. Эти записи станут основой твоей статьи. Не той, что ты написала в гневе. А той, что родится здесь.

Он замолчал на мгновение.

— Первую запись сделай сейчас. После того как я уйду.

— Вы уходите? — удивилась я.

— Да. Ты должна остаться наедине с собой. С первой правдой: ты голая, и тебя видят.

Он развернулся и направился к выходу.

— Завтра начнется первый урок, — бросил он через плечо. — Будь готова.

Дверь закрылась.

Тишина.

Я осталась одна — в короткой майке, босая, с растрепанными волосами и сердцем, разрывающимся между стыдом и злостью.

Я подошла к ноутбуку. На рабочем столе — один документ. Без названия. Только курсор нетерпеливо мигал, как влюбленный, ждущий первого слова.

Я села. Руки дрожали. Но я начала писать.

Запись: «Боже, как же мне стыдно. Не перед ним — перед собой. Я стояла голая, как проститутка, а он даже не дернулся. Просто смотрел. Как на вещь. И самое противное, я согласилась на это ради должности. Ради куска бумаги с надписью „редактор“. Я думала, что буду сильной. А оказалось, я готова раздеться за карьеру. Какая же я ханжа».

Я стерла последнее предложение. Переписала.

«Нет, не ханжа. Просто глупая. Потому что если бы я была умной, ушла бы. А я осталась. И теперь сижу здесь, в этой дурацкой майке, и боюсь даже саму себя. Потому что знаю — я не героиня. Я девушка, которая продала себя за шанс быть кем-то».

Я закрыла глаза. Слеза упала на клавиатуру. Я вытерла ее тыльной стороной ладони.

Потом дописала:

«Но если я уйду — все было зря. Так что пусть будет по-его. Я пройду это. Напишу статью. Получу должность. И забуду обо всем. Даже о том, как сегодня дрожали мои соски от холода… и от того, что он на них смотрел. Черт».

Файл получил имя: «Дневник Хару. День 1». Я нажала «Сохранить». Потом закрыла ноутбук и легла на матрас.

Майка задралась, но я не поправила ее. Пусть будет так. Пусть весь мир видит. Потому что теперь я знаю: я не святая. Я — человек. И я сделаю все, чтобы получить то, чего хочу. Даже если для этого придется снова стоять перед ним голой завтра. И послезавтра. И каждый день, пока он не скажет: «Достаточно».

Глава 6. На четвереньках по бетону

Я сидела на матрасе, обхватив колени, в черной майке, что едва прикрывала бедра. Голова была опущена, мысли путались. И я даже не заметила, как он появился.

Только когда он вошел в клетку, я поняла, что не одна.

— Встань, — потребовал он.

Голос был тише, чем вчера. Но от этого — тяжелее. Я поднялась. Не глядя на него. Не потому что боялась. А потому что не хотела, чтобы он увидел, как мои глаза ищут его лицо, как тело уже напряглось в предвкушении приказа.

Он подошел ближе. В руке у него был черный кожаный ошейник — широкий, с массивным металлическим кольцом спереди. Он не сказал ни слова. Просто расстегнул застежку, обвел им мою шею и защелкнул.

Холод кожи. Тяжесть металла. Ощущение, будто цепь уже надета, хотя цепи еще нет.

— Отныне ты — моя рабыня, — он впервые произнес это слово вслух. — А я — твой господин. Это не игра. Это условие эксперимента. Поняла?

Я кивнула. Горло перехватило так, что ответить я не смогла.

Он достал стальную цепочку — тонкую, но прочную, с карабином на конце. Прикрепил ее к кольцу на ошейнике. Другой конец обвил вокруг своей ладони.

— На четвереньки, — приказал он.

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты слышала.

— Но… это… это глупо!

— Нет, — спокойно произнес он. — Это необходимо. Ты должна почувствовать свое место. А место рабыни — на коленях.

Я смотрела на него, не веря. Это… этот его БДСМ… Это унижение. Это не эксперимент. Это позор.

Но… я вспомнила должность редактора. Статью. Университет. Свое имя, напечатанное под заголовком. И медленно опустилась на колени.

Бетон был холодным и шершавым. Он потянул за цепь — мягко, но настойчиво.

— Вперед.

Я поползла.

Сначала неуклюже, как ребенок, который только учится ходить. Потом — увереннее. Цепь позвякивала. Ошейник давил на горло — не больно, но ощутимо. Напоминал: «Ты не свободна».

Майка задралась. Сначала до середины бедер. Потом — выше. Я чувствовала, как прохладный воздух касается кожи между ног. Как ткань натягивается на ягодицах. Как каждое движение обнажает меня все больше.

А он шел позади. Молча. Но я чувствовала его взгляд.

И тогда случилось самое ужасное. Между ног стало влажно. Я сгорала от стыда. Хотела остановиться. Хотела закричать: «Хватит!» Но тело предало меня. Оно хотело этого. Хотело быть увиденным. Хотело быть объектом.

Он остановился.

Я замерла на четвереньках, дрожа.

— Подними голову, — велел он.

Я медленно подняла лицо. Он смотрел не на него. На то, как майка задралась. На то, что сквозь тонкую ткань видно влажное пятно.

— Ты мокрая, — сказал он.

Не с насмешкой. Просто констатировал факт. Я закрыла глаза. Хотела провалиться сквозь землю.

— Да, — прошептала я, почти неслышно.

— Почему?

— Не знаю…

— Ложь, — процедил он. — Ты знаешь. Ты возбуждена. Потому что наконец позволила себе не быть хорошей девочкой.

Он опустился на корточки рядом. Провел пальцем по моей спине — от шеи до поясницы. Легкое прикосновение. Но я чуть не вскрикнула.

— Сегодня ты научишься принимать это чувство, — сообщил он. — Завтра — управлять им. А потом — использовать его как инструмент.

Он встал.

— Оставайся так. Пять минут. Не двигайся.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась на четвереньках, дрожа, с ошейником на шее и влагой между ног. Стыд жег лицо. Но внутри — что-то пульсировало.

Через пять минут я встала. Ноги дрожали. Майка была мокрой. Я подошла к ноутбуку. Нужно было писать запись. Но тело желало. Каждый нерв требовал разрядки.

Я не могла сосредоточиться. Не могла думать. Могла только чувствовать.

Я легла на матрас, подтянула майку выше и коснулась себя. Сначала осторожно. Потом — настойчивее. Пальцы скользили по влажной коже. Дыхание участилось. Я закрыла глаза и представила его взгляд. Его голос. Его руку на моей спине.

И кончила.

Тихо. Без стона. Только судорога в животе и теплая волна, разливающаяся по телу. После того как все прошло, я пролежала несколько минут, глядя в потолок. Потом встала, поправила майку и села за ноутбук.

Запись: «Я ненавижу себя. Потому что мне понравилось. Не сам процесс — ползать на коленях, как собака. А то, что он смотрел. И видел, как я мокну. И не отвернулся. Он знал. И это… возбуждало. Черт, как же мерзко. Я пришла сюда ради статьи, а вместо этого мастурбирую после того, как меня заставили ползать по полу. Но если честно — я бы сделала это снова. Не ради должности. А ради этого… чувства. Когда ты перестаешь быть Хару Такахаши — отличницей, моралисткой, занудой — и просто становишься телом. Телом, которое хочет. И плевать на все остальное».

Я перечитала. Хотела стереть последнее предложение. Но не стала. Потому что это была правда. Я закрыла ноутбук. Легла на спину. Ошейник все еще был на шее. Я не сняла его. Пусть будет.

Пусть напоминает: я больше не та, кем была вчера.

Глава 7. Туалет на виду у всех

Я не могла больше терпеть.

Сутки. Целые сутки я не ходила в туалет. Не потому что не хотела, а потому что не могла. Туалет стоял в углу клетки — белый, блестящий, без двери, без занавески, без малейшего намека на приватность. Просто унитаз. И все. На виду у всех.

Сначала я думала, что это временно. Что Макото просто проверяет мою выдержку. Что завтра появится ширма, или хотя бы занавеска. Но нет. Ничего не изменилось. Только ошейник на шее, короткая майка и этот… позорный трон в углу.

К счастью, накануне я пила очень мало воды и почти ничего не ела. Но все равно я держала живот напряженным, как будто это могло остановить естественные процессы. Но тело — предатель. Оно требовало. И сегодня, спустя примерно час после того, как ушел Макото, боль стала невыносимой. Жжение. Давление. Слабость в коленях.

Я сидела на матрасе, обхватив себя за живот, и молила: «Пусть он придет. Пусть отведет меня хоть куда-нибудь. В подсобку. В угол. Куда угодно».

Но вместо этого пришли они.

Двое — мужчина и женщина. В черной униформе, без эмблем, без имен. Лица — нейтральные, как у роботов. Они вошли в клетку и поставили на столик поднос: рис, мисо-суп, кусок рыбы, чай.

— Завтрак, — сказала женщина, не глядя на меня.

Я кивнула, не в силах говорить. Боль внизу живота нарастала. Я сжала бедра, пытаясь удержать контроль.