Бесплатный фрагмент - Базовый минимум

Кристин Эванс
БАЗОВЫЙ МИНИМУМ

Глава 1

Шампанское оставляло на хрустальных бокалах бледно-золотистые следы, словно слезы какого-то роскошного призрака. Таня пригубила, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо, холодное и сладкое одновременно. Она сидела на краю огромной кровати, застеленной белоснежным бельем с едва заметной перламутровой вышивкой. На ней было то самое нижнее белье — черное, кружевное, стоившее как половина ее месячной зарплаты. Подарок. Как всегда, подарки.

— Нравится? — его голос прозвучал сзади, бархатный, привычно-властный.

Максим стоял у панорамного окна, очерченный огнями ночного города. Силуэт в дорогих тренировочных брюках, обнаженный торс, гладкий и загорелый даже в конце осени. Он не спрашивал про шампанское. Он спрашивал про всё сразу. Про этот номер, про эту ночь, про ее вид.

— Обстановка впечатляет, — сказала Таня, и ее собственный голос показался ей каким-то дурацким, слишком обыденным для этого глянцевого интерьера.

Он усмехнулся, сделал глоток из своего бокала и медленно приблизился. Его шаги были бесшумными по плотному ковру. Таня замерла, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок — смесь страха, предвкушения и вечного, неистребимого чувства, что она здесь чужая. Актриса на чужой сцене.

Его пальцы коснулись ее плеча, скользнули по тонкой бретельке, сбросили ее. Прикосновение было прохладным от стекла бокала. Она вздрогнула.

— Дрожишь? — спросил он, наклоняясь к ее уху. Его дыхание пахло дорогим кофе и мятой.

— От холода, — солгала она.

— Сейчас согреем.

Он взял у нее бокал, поставил рядом со своим на тумбочку из черного лакированного дерева. Звук был тихий, но четкий.

Его поцелуй никогда не бывал нежным. Он был требовательным, словно проверял ее на прочность, на отдачу. Таня отвечала, как научилась за эти месяцы — активно, с какой-то отчаянной дерзостью, которая заводила его. Ее руки впились в его мощные плечи, пальцы ощутили упругие мышцы под идеальной кожей. Ни капли лишнего жира. Совершенство, полученное с помощью личного тренера и диетолога.

Он снял с нее лифчик одним ловким движением. Его ладони обхватили ее грудь, большие, чуть шершавые. Он любил демонстрировать силу, немного сжимая, причиняя слабую, унизительно-приятную боль. Таня закинула голову назад, и ее взгляд упал на потолок — на огромную, абстрактную люстру, которая напоминала застывший взрыв из хрусталя и света. «Сколько стоит такая?» — пронеслось в голове абсолютно идиотская мысль.

Максим прижал ее к себе, и их тела слились в поцелуе, который становился всё более жадным. Он уложил ее на спину, и Таня утонула в белоснежном пухе простыней. Он смотрел на нее сверху, и в его темных глазах не было ни капли той сентиментальной нежности, к которой она привыкла дома. Здесь был только голод.

— Ты сегодня особенно хороша, — произнес он, и это прозвучало как оценка товара.

Его пальцы скользнули по ее животу, задержались на кружевной резинке трусиков, а потом резко рванули вниз. Дорогая ткань порвалась с тихим шелковистым хрустом. Еще один предмет, отправленный в небытие. Одноразовый.

Таня охнула и закрыла глаза, пытаясь поймать нужную волну, войти в эту роль страстной, раскрепощенной любовницы. Но внутри, как всегда, стоял шум. Навязчивый, белый шум бытовых мыслей.

Максим целовал ее шею, грудь, живот. Его губы были умелыми, выверенными. Он знал, что и как делать, чтобы довести ее до края. Технически безупречно. И от этой безупречности иногда становилось тоскливо.

Вот сейчас он коснулся языком самого чувствительного места, и ее тело выгнулось в судорожной волне удовольствия. Глухой стон вырвался из ее горла. Максим воспринял это как сигнал, как поощрение. Он усилил натиск. Таня вцепилась пальцами в простыни, сжав их в комки. Перед глазами поплыли цветные пятна. Но часть ее сознания, та самая, которая всегда оставалась сторонним наблюдателем, отлетела куда-то к потолку и оттуда с холодным интересом смотрела на эту сцену: красивая женщина на роскошной кровати, у ее ног — успешный, привлекательный мужчина. Картинка из красивого эротического фильма.

Максим поднялся, его тело было напряжено, глаза блестели в полумраке. Он достал презерватив из кошелька, лежавшего на тумбочке. Всегда практично. Всегда предусмотрительно. Никаких сюрпризов.

Он вошел в нее резко, без лишних прелюдий, заполнив собой всё пространство. Таня вскрикнула — от неожиданности, от силы. Он начал двигаться, задавая жесткий, неумолимый ритм. Она обхватила его ногами за спину, пытаясь подстроиться, ответить, но он вел эту партию один, полностью контролируя процесс.

Его лицо было близко. Таня, чтобы не смотреть ему в глаза — в эти красивые, пустые глаза, — прильнула губами к его шее. Кожа солоноватая на вкус, с легким ароматом дорогого парфюма. Под ней пульсировала живая кровь. Таня машинально, почти медитативно, начала считать удары. Раз. Два. Три. Ровно, сильно, без сбоев. Удар за ударом.

Максим ускорился, его дыхание стало громким, хрипловатым рядом с ее ухом. Его пальцы впились ей в бедра, наверняка оставляя синяки. Ей нравилось и это — эти отметины, как тайные знаки, как доказательство того, что она здесь была, что с ней происходило что-то яркое, необычное, выходящее за рамки ее обычной, такой предсказуемой жизни.

Волна удовольствия, наконец, накрыла ее с головой, вырвав из потока бытовых мыслей. Она закричала, вцепившись ему в спину, чувствуя, как ее ногти впиваются в кожу. Он ответил сдавленным стоном, еще несколько судорожных толчков — и замер, тяжело дыша, всем своим весом прижав ее к матрасу.

Наступила тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Таня лежала, глядя в потолок. Люстра-взрыв все так же холодно сверкала. Постепенно возвращалось ощущение тела — липкого, усталого, чуть ноющего. И пустого.

Максим отстранился первым, как всегда. Поднялся, снял презерватив, завязал его и бросил в урну. Деловито, без тени смущения. Потом направился в ванную. Через мгновение Таня услышала звук душа.

Она осталась лежать одна. Прохлада постепенно пробиралась под простыню. Она натянула на себя угол одеяла, шелковистого и тяжелого. В номере пахло сексом, шампанским и каким-то дорогим, безликим ароматизатором.

«Нужно встать, — приказала себе Таня. — Принять душ. Одеться. Собраться».

Но тело не слушалось. Она повернула голову на бок. На тумбочке стояли их бокалы. В ее еще оставалось немного шампанского. Золотистая жидкость казалась теперь не такой уж и волшебной. Просто кисловатым игристым вином.

Из ванной доносился шум воды. Максим мылся. Он всегда мылся сразу после. Без совместных нежностей, без объятий в постели после. Дело сделано — можно приводить себя в порядок.

Таня закрыла глаза, пытаясь поймать остатки того сладкого томления, что было минуту назад. Но ничего. Только пустота и нарастающая, знакомая тяжесть где-то под ложечкой. Чувство вины? Нет, не совсем. Что-то более сложное. Как будто она только что сыграла в очень важном спектакле, выложилась на все сто, а зал оказался пустым.

Она все-таки заставила себя подняться. Собрала с пола порванное белье, сунула его в сумочку — выбросит потом, в уличную урну, чтобы дома не нашли. Надела свое платье — простое черное, которое Максим назвал «слишком офисным», но которое она купила на свои деньги и которое сидело на ней идеально. Посмотрела в зеркало. Волосы растрепаны, макияж немного поплыл, губы распухшие от поцелуев. Вид «после». Она достала пудру, поправила тон, накрасила губы заново. Маска снова на месте.

Когда Максим вышел из ванной, закутанный в белоснежный халат отеля, она уже была готова, стояла у окна, смотря на огни города. Он подошел сзади, обнял ее за талию, прижал к себе. Его щека была гладкой, пахнущей свежим лосьоном после бритья.

— Отвезу тебя? — спросил он.

— Нет, спасибо. Вызову такси. Тебе же еще на встречу? — она помнила, что он упоминал о позднем звонке с зарубежными партнерами.

— Умница, — он похлопал ее по бедру, одобрительно. — Всё помнишь. Завтра в офисе увидимся. Будет горячий денек.

«Горячий денек». Она знала, что это значило. Насыщенный график, пара-тройка колких замечаний на планерке при всех, взгляд, полный скрытого смысла, когда их пути пересекутся у кофемашины. И возможно, если он будет в настроении, еще один быстрый, рискованный сеанс в его кабинете. Адреналин вместо нежности.

Она кивнула, взяла сумочку.

— До завтра.

— До завтра, Танюш.

Он всегда называл ее Танюш. Только Танюш. Коротко, немного по-собственнически. Как будто ставил клеймо.

Лифт спустился бесшумно. Холл отеля был почти пуст. Портье кивнул ей с вежливой, ничего не выражающей улыбкой. Она вышла на улицу. Осенний воздух ударил в лицо холодом, пахнущим опавшими листьями, бензином и городской сыростью. Резкий контраст после стерильной, кондиционированной атмосферы номера.

Такси ждало. Таня села на заднее сиденье, сказала адрес. Машина тронулась, увозя ее от этого островка показной роскоши, обратно в ее настоящую жизнь. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и снова почувствовала ту самую трещину, что проходила прямо по ее середине. Одна половина еще трепетала от адреналина, от прикосновений, от ощущения собственной «избранности». Другая — уже тосковала по теплу, по тишине, по знакомым запахам.

Через сорок минут такси остановилось у ее дома. Не у современного высотного комплекса с охраной и подземным паркингом, а у обычной девятиэтажки, построенной еще в конце восьмидесятых. В подъезде пахло кошками и слабой хлоркой. Таня поднялась на третий этаж, ключ скрипнул в замке.

И вот он — контраст, резкий, как удар по лицу.

Из квартиры навстречу ей хлынуло тепло и запах. Не парфюма и шампанского, а свежеиспеченного яблочного пирога, корицы и чего-то домашнего, уютного, не поддающегося определению.

— Ты? — из кухни донесся голос Алексея. Спокойный, немного усталый.

— Я, — сбросила туфли, повесила пальто. Сердце почему-то забилось чаще. От стыда? От страха быть разоблаченной? Или от чего-то другого?

Она прошла на кухню. Алексей стоял у стола, закатав рукава простой синей футболки. На ней был знакомый рисунок — выцветший логотип какой-то рок-группы. Он вынимал из духовки противень с румяным, дымящимся пирогом. Его лицо было сосредоточенным, волосы выбились из-за уха, на лбу — легкая испарина.

— Привет, — он обернулся, улыбнулся. Улыбка была теплой, немножко кривой из-за того самого зуба. — Как командировка? Долго тебя не было.

— Да нормально, — Таня отвернулась, делая вид, что ищет стакан для воды. Горло пересохло. «Командировка». Она ненавидела это слово сейчас. — Соскучился?

— Ага, — просто сказал он. — Голодная? Пирог сейчас остынет немного, можно будет резать.

Он поставил противень на решетку, вытер руки о полотенце. Потом подошел к ней, обнял сзади, прижал подбородок к ее темени. Его прикосновение было не таким, как у Максима. Оно не требовало ничего, не демонстрировало силу. Оно просто было. Твердое, теплое, знакомое до каждой мозоли на пальцах.

— Хорошо, что вернулась, — прошептал он ей в волосы. И поцеловал в макушку.

Таня закрыла глаза. Внутри что-то оборвалось, сжалось в тугой, болезненный комок. Вина. Настоящая, едкая, обжигающая. Она стояла в объятиях мужа, а на ее коже еще высыхал пот другого мужчины. В волосах пахло чужим парфюмом. В сумочке лежало порванное, дорогое белье.

— Давай поужинаем? — Алексей отпустил ее, пошел накрывать на стол. Достал две тарелки в синюю крапинку — их первая совместная покупка на распродаже. Поставил простые стаканы.

Таня села, наблюдая за его движениями. Он двигался по кухне легко, не задевая углы, точно зная, где что лежит. Его руки — крупные, с коротко подстриженными ногтями, со следами старой ссадины на костяшках (где-то ударился, чиня машину) — брали нож, ровно разрезали пирог. Эти руки могли часами копаться в двигателе, могли нежно держать ее лицо, могли испечь вот этот самый пирог. И они никогда не надевали часов за сто тысяч евро.

— На, пробуй, — он положил ей на тарелку огромный, дымящийся кусок. — Говорят, с корицей должно получится неплохо.

Таня взяла вилку, отломила кусочек, отправила в рот. Тесто было рассыпчатым, начинка — кисло-сладкой, с идеальным балансом специй. Вкус детства, вкус безопасности, вкус дома.

— Вкусно? — спросил он, глядя на нее с тихим ожиданием.

— Очень, — голос сорвался. Она быстро проглотила, сделала глоток воды. — Спасибо.

— Не за что, — он улыбнулся снова и принялся за свой кусок.

Они ели молча. Алексей рассказывал что-то про работу, про какого-то клиента со старым «Мерседесом», который никак не хотел заводиться. Таня кивала, делая вид, что слушает, а сама разглядывала его. Потертая футболка. Джинсы, выцветшие на коленях. Простые носки. Он был таким… обычным. Таким «неглянцевым». И в этой обычности была какая-то непреложная правда. Но сейчас, после того отеля, после шелковых простыней и хрустальных бокалов, эта правда казалась ей убогой. Скучной. Она ловила себя на том, что ищет изъяны. Вот тут футболка немного порвана, вот тут на джинсах пятно от масла, которое не отстиралось. И подарок, который он сделал ей на прошлую годовщину — не бриллиантовые серьги, а смешная, самодельная фоторамка из ракушек, которые они собирали на Азовском море в их единственный совместный отпуск. Он, как дурак, таскал эти ракушки в карманах весь оставшийся отпуск, а потом полгода по вечерам клеил и лакировал. Она тогда смеялась, целовала его и ставила в рамку их общую фотографию. А сейчас эта рамка стояла на комоде, и Таня думала, что она выглядит дешево, по-детски.

«Что со мной?» — с ужасом подумала она, откусывая еще кусок пирога, который вдруг потерял вкус. — «Почему я сравниваю? Почему мне этого мало?»

— Ты чего такая задумчивая? — спросил Алексей, доедая свой кусок.

— Устала с дороги, — отмахнулась она. — Пойду, может, душ приму.

— Иди, отдыхай. Я тут приберу.

Он всегда убирал за собой. Без напоминаний.

Таня ушла в ванную, закрыла дверь, включила воду. Сняла платье, бросила его в корзину для белья. Стояла под почти кипятком, пытаясь смыть с себя запах чужого парфюма, ощущение чужих рук, вкус чужой кожи. Она терла себя мочалкой до красноты, пока кожа не начала болеть. Но чувство чистоты не появлялось.

Она вышла из душа, завернулась в большое, мягкое, тоже уже немного поношенное полотенце. На полке лежал его станок для бритья, его гель для душа с запахом хвои, ее крем для лица. Всё простое, без шика. Быт. Их общий, налаженный, теплый быт. И это, как червь, точило ее изнутри.

Когда она вернулась в спальню, Алексей уже был там. Он сидел на кровати, читал что-то на планшете. Надел свои старые, клетчатые пижамные штаны. Увидев ее, отложил планшет в сторону.

— Привет, красавица, — сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый, родной огонек. Не адреналиновый, не хищный. Простой, человеческий, мужской интерес.

Таня подошла к кровати, сбросила полотенце. Она видела, как его взгляд скользнул по ее телу, как дыхание участилось. Он потянулся к ней, обнял, притянул к себе. Его губы нашли ее губы. Поцелуй был теплым, неторопливым, сладким от вкуса яблок и корицы.

Он уложил ее на спину, смотрел на нее, и в его взгляде была такая открытая нежность, что Таню чуть не вывернуло наизнанку от стыда. Она закрыла глаза, не в силах выдержать этот взгляд.

— Я так соскучился, — прошептал он, целуя ее шею, плечи.

Его прикосновения были знакомыми, выученными за годы. Он знал, что она любит. Делал всё правильно, не спеша, с вниманием к ее реакции. Но сегодня это самое «правильно» раздражало. Ей хотелось резкости, грубости, какой-то извращенной остроты, которую давал Максим.

И тогда, когда Алексей вошел в нее, медленно, бережно, давая ей привыкнуть, Таня снова закрыла глаза плотнее. И начала представлять.

Она представила не эту их спальню с потертым ковром у кровати и трещинкой на потолке, а тот самый номер в отеле. Шелковые простыни. Хрустальную люстру. Холодный воздух от кондиционера на коже. А сверху — не лицо Алексея с его улыбкой, а красивое, холодное лицо Максима. Его властные руки. Его жесткий ритм. Она вообразила себе все детали, вплоть до запаха его лосьона после бритья. И ее тело, предательски, откликнулось. Она застонала, задвигалась активнее, подставляясь под воображаемые яростные толчки.

Алексей, почувствовав ее ответ, оживился. Он принялся целовать ее с новой силой, его движения стали более уверенными, страстными. Он думал, что это для него. Что она так соскучилась. Что между ними всё хорошо.

— Таня… родная… — прошептал он, и его голос, полный настоящего, неподдельного чувства, на секунду прорвался сквозь ее фантазию.

Она открыла глаза, увидела его лицо — сомкнутые в наслаждении веки, чуть разинутый рот, капельку пота на виске. Это был он. Ее муж. Человек, который любил ее. А она в этот момент представляла другого.

Волна оргазма накатила на нее внезапно, мощно, почти болезненно. Она вскрикнула, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается в конвульсиях наслаждения, замешанного на лжи. Алексей последовал за ней почти сразу, с тихим, сдавленным стоном, прижавшись лбом к ее плечу.

Потом они лежали, тяжело дыша. Алексей не отпускал ее, держал в обнимку, целовал в волосы, в шею.

— Боже, как же хорошо, — пробормотал он счастливо. — Я так по тебе скучал.

Таня молчала. Глаза были широко открыты, она смотрела в темноту над кроватью. Тело было удовлетворено. А душа — разорвана пополам. Она чувствовала эмоциональную пропасть, зияющую между ними, которую он не видел. Он обнимал ее, а она уже мысленно была далеко. Предавшей.

— Спи, — сказал Алексей, уже засыпая, уютно устроившись у нее под боком. Его дыхание скоро стало ровным и глубоким.

Таня лежала неподвижно, слушая этот знакомый звук. А потом медленно, очень осторожно, чтобы его не разбудить, высвободилась из его объятий. Повернулась на другой бок, спиной к нему. И уткнулась лицом в подушку.

Тихие, бесшумные слезы текли по ее щекам, впитываясь в хлопковую наволочку. Она плакала не от раскаяния. Она плакала от страха. От страха, что эта двойная жизнь, этот вечный баланс на лезвии ножа, однажды закончится катастрофой. И от еще большего страха — что не закончится никогда. Что она так и будет метаться между уютной скукой одного и адреналиновой пустотой другого, пока не превратится в настоящего призрака, который не принадлежит ни себе, ни кому-либо еще.

За окном завывал ветер, гоняя по асфальту пустые банки и опавшие листья. Алексей во сне обнял ее за талию и притянул к себе, к своему теплу. Таня замерла, чувствуя его крепкие, надежные руки. И в этот момент она ненавидела его за эту надежность. И ненавидела себя — за то, что ненавидит его за это.

Так и заснула — разорванная, с заплаканным лицом, в объятиях мужа, думая о любовнике. Первая трещина уже прошла через ее сердце, и с каждым днем она будет становиться только глубже, пока не превратится в пропасть, в которую рухнет всё.

Глава 2

Бриллианты, даже самые мелкие, всегда холодные. Таня знала это, но все равно вздрогнула, когда маленькая коробочка из синей сафьяновой кожи коснулась ее ладони. Она была неожиданно тяжелой для своего размера.

— Что это? — спросила она, хотя уже всё поняла. Они стояли в его кабинете после поздней планерки. За окном смеркалось, офис опустел, только где-то на ресепшене тикал компьютер, уходя в спящий режим. Максим стоял у своего монументального стола из черного дерева, опершись о него руками. На нем был темно-серый костюм, который сидел на нем как влитой. Он смотрел на нее с тем выражением, которое она научилась узнавать — с полуулыбкой, в которой читалось удовольствие от предвкушения ее реакции.

— Открой и посмотри, — сказал он просто. В его голосе звучала командная нота. Не «пожалуйста, открой». А именно приказ.

Таня щелкнула маленькую застежку. В бархатном ложе лежали серьги. Не просто сережки, а настоящие бриллиантовые серьги, каждая в виде капли, обрамленной мелкими сверкающими камнями. Они переливались под светом ламп холодным, бездушным блеском.

— Максим, они… великолепны, — выдавила она. Сердце упало куда-то в пятки. Не радость, а какое-то странное, тягучее разочарование смешалось с подобострастным восторгом.

— Мне показалось, они тебе подойдут, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — К новому посту. Вернее… вместо него.

Он произнес это легко, как бы между прочим, но слова ударили точно в цель. Таня подняла на него глаза.

— Вместо? — повторила она тупо. — Но ты же говорил, что после успешного завершения проекта «Вектор»…

— Положение изменилось, — перебил он, всё так же с полуулыбкой. — Сверху спустили нового человека. Родственничек. Место, увы, занято. Но я не хотел, чтобы ты осталась без награды. Ты действительно поработала на славу.

Он подошел ближе, взял из коробочки одну серьгу. Его пальцы коснулись ее мочки, холодные и уверенные. Он вдел золотой крючок в ее ухо, проделывая это с медленной, почти хирургической точностью. Потом вторую. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие поры на его идеально выбритой коже, чувствовала легкий запах его одеколона — древесный, дорогой, безжалостный.

— Посмотри, — он слегка развернул ее к зеркалу, вмонтированному в стену напротив. — Смотри, как они играют на свету. Они прекрасны.

Таня смотрела на свое отражение. Уставшее лицо, собранные в хвост волосы, строгий белый блуз. И на ее мочках — две ледяные слезинки из чистого света. Они выглядели нелепо и роскошно одновременно. Как будто она нацепила на себя кусочек чужой, недоступной жизни. Они были красивы. И они были оплатой. Не за повышение, которого она ждала, на которое пахала три месяца без выходных. А за что-то другое. За ее доступность. За ее молчание. За ее умение быть «умницей».

Унижение подкатило комом к горлу. Она стояла тут, как дура, позволяя ему вешать на себя эти дорогие побрякушки, как собачке ошейник с шипами. Вместо обещанного кресла начальника отдела — подачка. Красивая, блестящая, но подачка. И самое мерзкое было то, что где-то в глубине, под этим унижением, шевельнулось что-то темное, липкое и сладкое. Возбуждение. От этой самой динамики. От его тона. От того, как легко он переиграл ее, поставив на место. «Хозяин-рабыня». Как в дешевом сериале. Но в жизни это работало с пугающей эффективностью. Ее тщеславие, ее жажда быть избранной, отмеченной, кормились с этого стола. И он это знал.

— Спасибо, — прошептала она, опустив глаза. Не выдержав его взгляда.

— Не за что, — он провел пальцем по ее щеке, потом опустил руку, едва коснувшись кончиками пальцев выреза ее блузки. — Ты заслужила. И заслужишь еще больше, если будешь такой же смышленой девочкой. Я ценю преданность.

Слово «преданность» прозвучало с такой многозначительной интонацией, что Таня покраснела. Он говорил не о работе. Они оба это понимали.

— Мне пора, — сказала она, пытаясь отступить, но он удержал ее за руку.

— Завтра корпоратив. Ты идешь?

— Я… я не знаю. Алексей…

— Приведи Алексея, — быстро сказал Максим, и в его глазах мелькнул азарт. Ему нравилась эта игра на грани фола. Нравилось испытывать ее на прочность, сталкивать два ее мира. — Пусть посмотрит, в какой крутой компании работает его жена. Или… ты стесняешься мужа?

Это был уже прямой вызов. Почти оскорбление.

— Не стесняюсь, — буркнула Таня, выдергивая руку. — Посмотрю. Решу.

— Жду, — кивнул он, наконец отпуская ее. — И, Танюш… не снимай серьги. Пусть ушки привыкают.

Она вышла из кабинета, чувствуя, как бриллианты тянут ей мочки ушей, холодные и невероятно заметные. По дороге к лифту она встретила девушку из бухгалтерии. Та скользнула взглядом по ее ушам, глаза расширились, но промолчала. Только едва заметно поджала губы. Слухи поползут сразу. «Смотри-ка, Таньке из отдела продаж начальник сережки подарил. Дорогущие. Интересно, за какие такие заслуги?»

В метро, в вагоне, Таня поймала на себе оценивающий взгляд какой-то дамы в норковой шубе. Дама смотрела на серьги, потом на ее потрепанную кожаную куртку и простые сапоги, и в ее взгляде читалось явное недоумение. «Не вяжется», — думала, наверное, эта дама. Таня отвернулась, глядя в черное окно, в котором отражалось ее бледное лицо и два ярких, насмешливо сверкающих огонька на ушах. Она чувствовала себя вором. Как будто украла эти камни. Или продала за них что-то гораздо более важное.

Дома Алексей уже был. Он что-то паял на балконе, возясь со своей очередной «самоделкой» — пытался собрать умную розетку по схеме из интернета. Запахло канифолью и яблоком (он опять, видимо, ел).

— Привет, — крикнул он с балкона. — Ужин в холодильнике, грей. Я скоро.

Таня прошла в спальню, первым делом к зеркалу. Стояла и смотрела. Серьги всё так же сверкали. Она медленно, почти с трудом сняла их. Мочки ушей, освободившись, горели. Она положила серьги обратно в коробочку, защелкнула ее. Потом открыла нижний ящик своего комода, заваленный старыми колготками и потертыми ремнями, и засунула коробочку в самый дальний угол. С глаз долой.

Но спрятать ощущение не удалось. Оно сидело внутри — это странное, гнетущее сочетание благодарности и ненависти, восторга и отвращения. Максим купил ее. Или не купил, а арендовал. И она… она почти согласилась на эти условия.

Вечером, когда Алексей наконец закончил с пайкой и сел к компьютеру проверить результат, Таня, лежа рядом на диване с книгой, сказала, не глядя на него:

— Завтра у нас корпоратив. Годовщина основания компании. Можно с партнерами.

— А, — отозвался Алексей, не отрываясь от экрана, где мигали какие-то схемы. — Ну, сходи. Развейся.

— Мне сказали… можно с супругами, — продолжила Таня, чувствуя, как у нее холодеют пальцы. — Не хочешь составить компанию?

Он на секунду оторвался от монитора, посмотрел на нее. Взгляд был спокойным, нейтральным.

— Ты же знаешь, я на этих тусовках как рыба на асфальте. Все в пиджаках, разговоры про маржинальность и тренды. Я там всем буду рассказывать про прокладки ГБЦ и капризы инжектора. Не, давай ты сама сходишь. Встретимся после, если что.

Он улыбнулся той своей кривой, милой улыбкой и снова погрузился в схемы.

Таня почувствовала и облегчение, и… обиду. Да, она боялась, что он придет, что что-то почувствует, заметит. Но в то же время ей почему-то хотелось, чтобы он настоял. Сказал: «Конечно, пойдем вместе, я тебя никуда одну не отпущу». Как в первых годах их брака. Но теперь он отпускал легко. Доверял? Или просто ему было неинтересно в ее мире? Его мир был среди запаха машинного масла и плат с микросхемами. Ее мир раскалывался на две части, и ни в одну из них он, похоже, входить не хотел.

Она снова почувствовала себя одинокой. И это одиночество толкало ее прямо в объятия того, кто не отпускал, а наоборот — притягивал, владел, требовал.

На следующий день корпоратив проходил в модном лофте в центре. Высокие кирпичные стены, открытые коммуникации под потолком, длинные столы с фуршетом и море алкоголя. Таня надела черное платье — не слишком короткое, но откровенно облегающее. На уши, после долгой внутренней борьбы, повесила те самые бриллиантовые серьги. Они были ее тайным оружием и клеймом одновременно.

Максим прибыл одним из последних, с небольшой свитой топ-менеджеров. На нем был не деловой костюм, а темно-синий пиджак, наброшенный на водолазку, и дорогие джинсы. Он выглядел расслабленным, хозяином положения. Его взгляд быстро нашел Таню в толпе, скользнул по ней, по ее ушам, и он едва заметно кивнул, уголок рта дрогнул в улыбке. «Молодец».

Таня выпила бокал вина почти залпом, чтобы приглушить нервозность. Коллеги, уже изрядно подвыпившие, вовсю веселились. Музыка гремела, пахло дорогой едой, духами и деньгами. Она старалась держаться в стороне, но Максим, конечно, не дал ей этого сделать.

Он подошел, когда она в одиночестве доедала канапе у высокого столика.

— Что-то ты скучаешь, — сказал он, подходя так близко, что его рука почти коснулась ее спины.

— Нет, просто наблюдаю, — она сделала глоток вина.

— Одной наблюдать — это скучно. Давай разбавим компанию, — он взял у нее из рук бокал, поставил на стол, и не спрашивая, взял ее за руку. — Пойдем танцевать.

Это было приглашением, от которого не отказываются. Он вел ее через толпу к небольшому танцполу, где уже парочки двигались под медленную, томную композицию. Таня чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, завистливых, осуждающих. Она пыталась вырвать руку, но он держал крепко.

На площадке он развернул ее к себе, положил одну руку ей на талию, другую взял ее руку. Его хватка была твердой. Они начали двигаться. Он вел уверенно, сильно, почти грубо. Он притягивал ее к себе так, что между их телами почти не оставалось зазора. Таня чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань водолазки, слышала его ровное дыхание у себя над ухом.

— Расслабься, — прошептал он. Его губы почти касались ее мочки, где висели его подарки. — Ты вся зажалась. Боишься, что муж увидит?

— Его здесь нет, — сквозь зубы процедила Таня, пытаясь отклониться назад, но он не отпускал.

— Жаль. Мне бы хотелось на него посмотреть. На человека, который имеет то, что мне… временно доступно.

Его слова обожгли ее. Она резко подняла на него глаза. Он смотрел вниз, и в его взгляде не было ни капли тепла. Только холодный, хищный интерес и удовольствие от ее смущения.

— Не говори так, — прошептала она.

— А как? — он притянул ее еще ближе, и его бедра толкнули ее в такт музыки. Жестко, властно. — Правду? Что ты приходишь ко мне, когда он на работе? Что ты закрываешь глаза, когда он тебя ласкает, и представляешь мою кровать? Это правда, Танюш. И мы оба это знаем.

Она не находила слов. От стыда и от какого-то порочного возбуждения у нее перехватило дыхание. Ее тело откликалось на его близость, на его слова, на этот публичный, опасный танец. Она ненавидела себя в этот момент. Но не могла остановиться.

— Ты сегодня прекрасна, — продолжил он, его рука скользнула чуть ниже по ее спине, почти к самому краю платья. — И эти серьги… они просто созданы для тебя. Только для тебя.

Он произнес это с такой интимной интонацией, будто они были одни в комнате, а не в центре всеобщего внимания. Таня видела краем глаза, как на них смотрят. Девушки из маркетинга что-то шептали, хихикая. Кто-то из менеджеров многозначительно поднял бровь. Она была выставлена на показ. Как его трофей.

И в этот момент, через толпу, она увидела ее.

Женщина стояла у входа в лофт, не снимая элегантного пальто песочного цвета. Она была высокая, худая, с идеальной стрижкой каре цвета темного шоколада. Ее лицо было красивым, но в этой красоте не было ни капли мягкости. Холодные, светло-карие глаза смотрели прямо на них. На танец. На то, как Максим держит Таню.

Это была Кристина. Жена Максима.

Таня узнала ее сразу — по фотографиям в соцсетях, по паре случайных встреч на расстоянии. Но вживую она производила совсем другое впечатление. Не просто жена богатого человека. А что-то вроде стража. Или аудитора.

Взгляд Кристины был не просто холодным. Он был оценивающим. Сканирующим. Она смотрела на Таню, как энтомолог на редкое, но не очень приятное насекомое. Без ненависти, без злости. С холодным, научным интересом. Она заметила серьги. Ее взгляд задержался на них на долю секунды, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, похожее на презрительную усмешку. Потом она перевела взгляд на Максим, и ее лицо осталось абсолютно бесстрастным.

Максим, увлеченный игрой, не видел ее. Он наклонился, чтобы прошептать Тане что-то еще на ухо, но она внезапно вырвалась, отшатнулась, как от огня.

— Мне… мне плохо, — пробормотала она, чувствуя, как ее действительно тошнит от волнения и стыда. — Прости.

Она, не глядя по сторонам, почти побежала прочь с танцпола, к выходу на террасу для курения. За спиной она чувствовала этот ледяной взгляд, впивающийся ей в спину.

На холодной, застекленной террасе было почти пусто. Только пара сотрудников курила в дальнем углу. Таня схватилась за перила, глотнула ледяного воздуха. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она тронула пальцами серьги, эти проклятые, холодные камни. Они обожгли кожу.

«Она видела. Она всё видела. И поняла».

Страх был иррациональным, но очень сильным. Она боялась не скандала. Она боялась именно этого — этого спокойного, всевидящего взгляда. Как будто Кристина с первого взгляда разглядела всю ее мелкую, жалкую игру. Увидела ее как есть — не страстную любовницу, а запутавшуюся, тщеславную женщину, которую купили за пару бриллиантов.

Дверь за ней открылась. Таня вздрогнула, обернулась, ожидая увидеть Максима. Но это была только Ольга из HR, вышедшая покурить.

— Тань, ты чего бледная? — с деланным участием спросила Ольга, закуривая. — Перебрала?

— Да нет, душно просто, — отвернулась Таня.

— Понятно, — Ольга сделала затяжку, выпустила дым колечками. — А с Максимом классно отжигали. Я аж завидую. Мужик — огонь. И щедрый, я смотрю. — Она кивнула на серьги.

Таня ничего не ответила. Она сняла серьги, сунула их в крохотный клатч. На улице, в темноте, они не сверкали. Они были просто кусочками холодного камня.

Она простояла на террасе еще минут десять, пока не успокоилось дыхание. Потом решила, что с нее хватит. Она не будет возвращаться в зал. Она уйдет. Тихо, незаметно.

Проходя через небольшой холл к выходу, она снова увидела Кристину. Та стояла у вешалки, разговаривая с кем-то по телефону. Говорила тихо, спокойно. Увидев Таню, она на секунду прервалась, повесила трубку и… улыбнулась. Холодной, вежливой, совершенно бессмысленной улыбкой. Потом кивнула, как кивают незнакомым людям в лифте, и снова подняла телефон к уху.

Это было хуже, чем если бы она подошла и дала пощечину. Это полное, тотальное игнорирование. Как будто Таня была настолько незначительной, что даже не заслуживала внимания. Как пыль на ботинках.

Таня выскочила на улицу, жадно глотая морозный воздух. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги. В ушах стоял гул музыки и смеха, а перед глазами — то лицо. Спокойное, красивое, безжалостное. И его рука на ее спине. Властная, требовательная.

Она достала телефон, хотела вызвать такси, но пальцы сами набрали номер Алексея.

Трубку взяли почти сразу.

— Алё? — его голос был спокойным, фоном играл телевизор.

— Леш… — голос у Тани предательски дрогнул.

— Тань? Что случилось? Ты плачешь?

— Нет, нет… всё нормально. Просто… ты не спишь?

— Не, кино смотрю, дурацкое. Ты где? Скоро?

— Я… я уже вышла. Еду домой.

— Ну езжай, осторожней. Я дома.

Он не спросил, почему рано. Не спросил, что случилось. Просто «езжай, осторожней». И от этой обычной, бытовой заботы у нее снова сжалось горло. Ей дико захотелось домой. К его теплу. К его простоте. Сбросить это платье, эти духи, смыть с себя весь этот фальшивый блеск и лечь рядом с ним, прижаться к его спине и заснуть.

Но даже в этот момент, когда она ловила такси, она думала о том, что завтра на работе ей снова придется надеть эти серьги. Потому что он велел «привыкать». И она наденет. Потому что часть ее уже привыкла к этому яду. К этому сладкому, унизительному чувству быть избранной хозяином. Даже если избрали ее, как вещь с полки.

Такси тронулось. Таня сжала в руке клатч, внутри которого лежали два холодных бриллианта. Они казались теперь не украшением, а кандалами. И она сама надела их на себя. Добровольно.

Глава 3

Утро субботы начиналось не с поцелуя, а со звука. Глухого, настойчивого, капающего где-то в ванной. Таня, уткнувшись лицом в подушку, пыталась игнорировать его еще минут пять, но упругий ритм пробивался сквозь сон, как китайская пытка.

— Опять тот кран, — пробормотала она в валик, не открывая глаз.

С другой стороны кровати что-то зашевелилось, тяжело вздохнули.

— Знаю, — голос Алексея был хриплым от сна. — Слышу. Думал, тебе не мешает.

— Мешает, — Таня перевернулась на спину, уставившись в потолок. Над их кроватью все так же зияла та самая трещинка, похожая на тонкую молнию. Она была здесь уже года три. Алексей все собирался ее зашпаклевать. Но как-то не доходили руки.

— Ладно, встаю, исправлю ситуацию, — он потянулся, костяшки пальцев хрустнули. Потом опустил руку ей на живот, погладил сквозь ткань ночнушки. — Утро доброе, кстати.

Его ладонь была большой, теплой, тяжелой. Просто лежала на ней, не требуя ничего. Таня прикрыла глаза, позволив себе на секунду это простое тепло. Было шесть утра. За окном — ноябрьская темень. Вчерашний корпоратив, бриллианты, ледяной взгляд Кристины — все это казалось теперь сном. Глупым, нелепым, ночным кошмаром. А вот этот капающий кран, запах старого дерева и пыли в спальне, рука мужа на животе — это было реальностью. Скучной, предсказуемой, но надежной.

— Доброе, — наконец ответила она, приподнялась и поцеловала его в щеку. Кожа была немного шершавой от ночной щетины. — Герой чинитель кранов.

— Не герой, а раб системы ЖКХ, — он зевнул во весь рот, сел на кровати, почесал взъерошенную грудь. Спина у него была широкая, с родимым пятном у лопатки, похожим на Австралию. Таня знала каждую его родинку, каждый шрам. — Чай будешь?

— Буду.

Он встал, потянулся еще раз, так что позвоночник хрустнул, и побрел в ванную, подчиняясь зову протекающей сантехники. Таня осталась лежать, слушая, как он там копошится, открывает шкафчик с инструментами, что-то роняет и тихо матерится. Потом послышался звук откручиваемой гайки и довольное: «Ага, попалась, сволочь».

Она улыбнулась в подушку. Вот это было по-настоящему. Не глянцевые номера в отелях, а вот это вот: субботнее утро, сломанный кран и муж, который чинит его в одних боксерах, потому что халат висит в стирке.

Через полчаса они сидели на кухне. Алексей, уже заметно взбодрившийся, жарил яичницу с колбасой. На нем были те самые клетчатые пижамные штаны и футболка. Подарок какого-то приятеля-дальнобойщика. Таня в свое время крутила носом, но теперь эта футболка была такой же частью их быта, как и трещинка на потолке.

— Так, планы на день, — сказал он, с грохотом ставя перед ней тарелку с дымящейся яичницей. Яйца были поджарены в виде смешной рожицы — два глаза-желтка и улыбка из колбасы. Он это делал всегда. — У меня в три машина у Ивановых, форсунки чистить. Потом, если успею, хочу в гараж заехать, тот двигатель разобрать. А ты?

— Стирка, уборка, — вздохнула Таня, ковыряя вилкой в яичнице. — Магазин. Холодильник пустой, как пустыня Сахара.

— Значит, вместе в магазин, — решил он. — После завтрака. Командный поход. Как в старые добрые.

«В старые добрые» — это был их ритуал. Когда они только поженились и денег было в обрез, они ходили в гипермаркет по субботам, как на праздник. Составляли список, спорили из-за ненужных покупок, воровали друг у друга из тележки вкусняшки и смеялись. Потом, когда Таня пошла на работу в солидную компанию, а Алексей открыл свою маленькую автомастерскую, денег прибавилось. Она начала покупать продукты одна, быстрее, эффективнее, не задерживаясь у полок. Он перестал ходить с ней, погрузившись в свои двигатели. Ритуал умер тихой смертью. И вот сейчас он его воскрешал.

Таня хотела отказаться. Ей не хотелось тратить два часа на бесцельные блуждания между стеллажами. У нее в голове еще висел вчерашний вечер, и она планировала провести день в тихом, уединенном анализе собственных ошибок. Но увидела его взгляд — оживленный, почти мальчишеский — и сдалась.

— Ладно, — сказала она. — Но без твоих экспериментов. В прошлый раз ты купил банку каких-то корейских водорослей, которые потом год простояли.

— Они были со скидкой! — защищался он, но уже улыбался. — Обещаю, буду как шелковый.

После завтрака и душа они оделись. Алексей — в свои вечные джинсы, толстовку и куртку-бомбер, потрепанную на локтях. Таня — в джинсы, свитер и безликий пуховик. Никаких бриллиантов. Никаких намеков на роскошь. Просто люди.

В гипермаркете было шумно. Гремела бодрая музыка, пахло свежей выпечкой и моющими средствами. Алексей с серьезным видом взял тележку и список, который Таня наскоро набросала на обрывке конверта.

— Так, — сказал он, как полководец перед битвой. — Молоко, хлеб, яйца… это база. Двигаемся к молочному отделу.

Он вел тележку, а Таня шла рядом, положив руку ему на локоть. Так они всегда ходили раньше. Его рука под ее пальцами была твердой, жилистой. Она невольно взглянула на эти руки. Крупные, с широкими ладонями. Ногти коротко обрезаны, но под ними — черные, въевшиеся полоски машинного масла, которые не оттирались даже щеткой. На костяшках правой руки — свежий шрам, тонкая розовая полоска, порезался, видимо, на днях. На мизинце — старый ожог от паяльника, белесое пятнышко. Эти руки пахли металлом, бензином и простым мылом.

И вдруг, как удар, перед ее внутренним взором всплыли другие руки. Руки Максима. Ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, покрытыми прозрачным лаком. С гладкой, почти женской кожей, без единого шрама. Руки, которые знали только клавиатуру, руль дорогой машины и… ее тело. Руки, которые дарили бриллианты в бархатных коробочках.

Контраст был таким резким, что Таня на миг задохнулась. Одна пара рук создавала, чинила, держала. Другая — владела, требовала, покупала. И ее, дуру, тянуло почему-то ко вторым. К тем, которые ничего не создавали для нее, кроме иллюзии.

— Ты чего притихла? — спросил Алексей, уже складывая в тележку пачку масла. — Какое берем? Простоквашино или деревенское?

— Какое дешевле, — автоматически ответила Таня.

— Вот и я про то, — он кивнул, бросив пачку «Простоквашино». — Экономисты мы с тобой.

Они двигались дальше. Алексей, как всегда, нарушал все правила эффективного шопинга. Он сворачивал к полкам с техникой, долго разглядывал новые шуруповерты, вздыхал. Заглядывал в отдел с инструментами, переминал в руках какую-то диковинную терку и с сожалением ставил на место. Потом они прошли мимо стеллажа с вином.

— О, смотри, — он ткнул пальцем в бутылку с итальянской этикеткой. — То самое, которое мы пили в тот раз у Сашки на даче? Помнишь?

Таня помнила. Три года назад. Они сидели у костра, бутылка вина прошла по кругу, она согревалась под его курткой, а он рассказывал дурацкие анекдоты. Это было просто. И было здорово.

— Берем? — спросил он с надеждой.

— Дорого, — покачала головой Таня.

— Да ладно, один раз живем. В субботу вечером выпьем, как аристократы, — он уже ставил бутылку в тележку, победно улыбаясь.

Она не стала спорить. Потому что в его улыбке было столько детской, неподдельной радости от этой маленькой, глупой покупки, что спорить было невозможно.

Потом началось традиционное. У полки с печеньем.

— Берём «Юбилейное», — сказала Таня.

— Да ну его, это же картон, — взъерошился Алексей. — Давай вот эти, шоколадные, с орешками.

— В них сплошной пальмовый жир!

— Зато вкусно!

— Алексей, у нас бюджет!

— Таня, у нас жизнь одна!

Они стояли друг напротив друга, как ковбои перед дуэлью, с пачками печенья в руках. И Таня вдруг рассмеялась. Рассмеялась от всей этой абсурдности — серьезные взрослые люди, спорят из-за печенья в субботнем гипермаркете. Он тоже засмеялся, и в его глазах заплясали знакомые искорки.

— Ладно, — сдалась она. — Бери свое пальмовое смертоубийство. Но потом не жалуйся на печень.

— Не буду, клянусь, — он торжествующе бросил свою пачку в тележку, а ее «Юбилейное» аккуратно поставил на место.

Они прошли через кассу, загрузили пакеты в багажник его старенькой, но ухоженной иномарки и поехали домой. В машине играло радио, Алексей напевал что-то под нос, отбивая ритм пальцами по рулю. Солнце, наконец, выкатилось из-за туч, осветив грязные ноябрьские улицы каким-то бледным, но все-таки светом.

Дома, разгружая покупки, они снова спорили — куда поставить новую банку с гречкой. В шкаф, где крупы, или на полку над столом, чтобы на виду была. В итоге поставили на полку. Потом Таня занялась стиркой, а Алексей, как и обещал, уехал к клиентам.

Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным гулом стиральной машины. Таня ходила из комнаты в комнату, вытирая пыль, раскладывая вещи. Она наткнулась на ту самую, самодельную фоторамку из ракушек. Вытерла ее особенно тщательно. Потом села на диван, обняв колени, и смотрела на эту рамку. Глупая, детская поделка. Но он же старался. Он всегда дарил подарки, в которые вкладывался — временем, вниманием, памятью. Не чеком, а кусочком себя.

Почему же ей было мало? Почему эти бриллианты, холодные и бездушные, казались ей каким-то достижением? Она ненавидела себя в такие моменты. Но ненависть была тупой, бесполезной. Она не меняла ровным счетом ничего.

Вечером Алексей вернулся усталый, но довольный. Пахло бензином и холодом.

— Все, двигатель ожил, — объявил он, скидывая куртку в прихожей. — Иванов чуть не заплакал от счастья. Говорит, как новенький. Выпили по чашке чаю, он еще тортом угощал. Я тебе кусочек привез.

Он достал из кармана куртки замотанный в салфетку кусок «Праги». Торт был помят, крем размазался по бумаге. Но Таня взяла его, и ей снова захотелось плакать. От этой простой, бытовой нежности. Он думал о ней. Всегда.

Они поужинали и выпили по бокалу того самого итальянского вина. Потом устроились на диване. Шел какой-то бесконечный сериал про врачей, который они начинали смотреть еще год назад и периодически возвращались к нему.

— Смотри, смотри, — тыкал пальцем Алексей в экран. — Эта, рыжая, она же в прошлой серии с тем хирургом спала, а теперь уже с этим заигрывает. Беспринципная!

— А что такого? — огрызнулась Таня, сама не зная почему. — Может, она просто запуталась. Или тот хирург оказался козлом.

— Ну да, конечно, — фыркнул Алексей. — У них все козлы, только она белая и пушистая. Типично.

— Ты просто женщинам не доверяешь, — сказала Таня, и фраза повисла в воздухе тяжелым, нелепым грузом.

Он посмотрел на нее с удивлением.

— С чего это? Я тебе доверяю.

Его слова, сказанные так просто и прямо, укололи ее, как иголка. Она отвернулась, делая вид, что увлечена сюжетом.

Потом они, как всегда, поспорили из-за того, стоит ли выключать свет в ванной. Потом он полез чинить тот самый кран окончательно, а Таня пошла мыться.

Вода была горячей, давление — отличным. Кран, видимо, и правда починили. Таня стояла под душем, и мысли снова лезли в голову, несносные, как осенние мухи. Завтра понедельник. Снова офис. Снова Максим. Снова эти игры, эти взгляды, это чувство, будто она ходит по краю обрыва. А здесь, в этой квартире, был покой. И скука. Но разве покой не дороже адреналина? Разве надежность не важнее мимолетных вспышек?

Она вышла из душа, завернулась в полотенце. В спальне уже горел только ночник. Алексей лежал на своей половине кровати, читал что-то на телефоне. Он был уже в своих клетчатых штанах, торс обнажен. Свет экрана подсвечивал его лицо, делая резкими тени под скулами.

Таня подошла к кровати, сняла полотенце и положила на стул. Она видела, как его взгляд скользнул по ней, как он отложил телефон. Он молча протянул к ней руку, и она легла рядом, прижавшись к его боку. Его кожа была теплой, пахла его собственным, простым запахом — немного пота, мыла, чего-то такого, что было только его.

Он обнял ее, его рука легла ей на талию. Потом он начал целовать ее плечо, медленно, лениво. Его губы были мягкими, неспешными. Он не торопился. У них была вся ночь.

Таня закрыла глаза, пытаясь раствориться в этих ощущениях. В безопасности. В привычке. Его ладонь скользнула вверх по ее боку, к груди, принялась нежно мять, крутить сосок. Она застонала, прижимаясь к нему сильнее. Ее тело откликалось — предательски знакомо и охотно. Оно знало этот путь, эти прикосновения.

Он перевернул ее на спину, прикрыл своим телом, не прекращая целовать. Его губы опускались ниже, с плеча на ключицу. Потом он нашел мягкое место у основания ее шеи, слева, чуть выше ключицы. То самое место, которое так любил кусать Максим. Вчера, в лифте, опускаясь с корпоратива, он прижал ее к стене и впился зубами именно туда, оставив небольшой, почти незаметный синячок. Таня замазала его тональным кремом. Но крем смылся в душе.

И вот сейчас Алексей, ничего не подозревая, прильнул губами именно к этому месту. Его поцелуй был нежным, теплым, ласковым. Но Таня вздрогнула, как от удара током. Ей показалось, что она чувствует сквозь его губы тот самый, вчерашний укус — резкий, властный, болезненный. В памяти всплыло лицо Максима, его глаза, полные холодного азарта, его голос: «Помечу, чтобы не забыла, чья».

Волна стыда накатила такая, что у нее потемнело в глазах. Она лежала под своим мужем, который любил ее, ласкал ее, а на ее коже была метка другого мужчины. И он целовал эту метку. Не зная.

Но вместе со стыдом, к ее собственному ужасу, пришло и другое. Острое, постыдное, животное возбуждение. Контраст был невыносимым. Нежность Алексея и память о грубости Максима смешались в голове, создавая какой-то гремучий, запретный коктейль. Ее тело отреагировало мгновенно — влагой, жаром, дрожью. Она застонала громче, но этот стон был уже не совсем от его ласк. Он был от этой гремучей смеси, от этого адского внутреннего разрыва.

Алексей воспринял это как ответный пыл. Он оживился, его дыхание стало чаще.

— Таня… — прошептал он, целуя ее уже в губы, глубоко, жадно.

Его рука опустилась между ее ног, нашел ее клитор, начал водить пальцем кругами — точно, выверенно, зная, что она любит. Обычно этого хватало, чтобы довести ее до края. Но сегодня нет. Сегодня ее тело, разогретое запретными мыслями, требовало большего. Жестче. Грубее.

Она сама, почти не осознавая своих действий, схватила его за руку и прижала сильнее, быстрее. Потом обхватила его ногами за спину и резко втянула его в себя. Он вошел с тихим стоном, и Таня закинула голову назад, впиваясь пальцами в его плечи.

Он начал двигаться в своем обычном, размеренном ритме. Но ей было мало. Ей хотелось, чтобы он сорвался. Чтобы потерял контроль. Чтобы был как… тот. Она сама начала двигаться навстречу, резко, почти агрессивно, поднимая бедра, издавая какие-то хриплые, не свои звуки.

— Эй, полегче, — удивился он, пытаясь удержать ритм. — Ты чего?

— Да ничего… просто… не останавливайся, — выдохнула она, закрывая глаза. И снова представила. Представила не их кровать, а кабинет Максима. Его стол. Ощущение опасности. Его жесткие, требовательные толчки.

И снова это сработало. Оргазм накрыл ее внезапно и мощно, с такой силой, что она крикнула, впиваясь ногтями ему в спину так, что, наверное, оставила царапины. Алексей, сраженный ее страстью, кончил почти сразу после, прижавшись лицом к ее шее, к тому самому месту.

Они лежали, тяжело дыша. Алексей не отпускал ее, целовал в шею, в плечо, бормоча что-то нежное, благодарное. А Таня лежала с широко открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовала, как стыд заливает ее с головой, ледяной и густой, как смола.

Он был так счастлив. Он думал, что это всё для него. Что она так страстно желала именно его. А она… она просто использовала его тело, чтобы разжечь в себе огонь, зажженный другим. Она была хуже проститутки. Та хотя бы честно продает тело. А она продавала иллюзию. И крала у него искренность.

— Боже, — прошептал Алексей, наконец перевернувшись на бок и притянув ее к себе. — Это было… что-то. Ты сегодня… просто огонь.

— Спи, — сказала она глухо, отвернувшись к стене. — Устала.

Он что-то пробормотал, обнял ее сзади, и через минуту его дыхание стало ровным.

Таня лежала неподвижно, слушая, как он спит. Его рука лежала на ее талии, тяжелая и влажная. А у нее на шее, там, где он только что целовал, горело. Горело от его губ и от памяти о чужих зубах. Она медленно, осторожно прикоснулась к тому месту пальцами. Кожа была просто кожей. Никакого синяка не чувствовалось. Но она знала, что он там. Невидимый, но настоящий. Как и всё остальное.

Она разрывалась на части. И чем сильнее Алексей любил ее, чем больше он давал ей этого тихого, бытового тепла, тем громче звал другой мир — мир лжи, адреналина и ледяного блеска бриллиантов. И она не знала, какой из этих двух миров убьет ее первым. Тот, что душил скукой, или тот, что обещал сжечь дотла. А может, она сама себя убьет, разрываясь между ними.

Глава 4

Самолет приземлился с почти неслышным касанием колес о полосу. За иллюминатором буйствовала безумная синева — небо, сливающееся с океаном в одной ослепительной, нереальной глади. Таня прижалась лбом к прохладному стеклу, пытаясь впитать в себя эту картинку. Мальдивы. Слово из глянцевых журналов и рекламных роликов. Место, где заканчиваются все проблемы и начинается сказка. Ее сказка. Или кошмар, красиво упакованный в пальмовые листья и бирюзовую воду.

Рядом Максим просматривал что-то на телефоне, уже полностью в рабочем режиме. Деловая поездка. Так они это назвали. Для всех в офисе — важные переговоры с потенциальным партнером на одном из островов. Ничего личного. Только бизнес.

— Ну что, долетели, — сказал он, не глядя на нее, убирая телефон в карман пиджака. — Сейчас быстро через VIP-зал, и на гидроплан. Не хочу терять время.

Он всегда не хотел терять время. Время было деньгами. И ее присутствие здесь, видимо, тоже входило в категорию «времяпрепровождения», за которое были заплачены деньги. Прямо или косвенно.

VIP-зал встретил их тишиной, прохладой и запахом дорогих духов. Максим сразу устроился за ноутбуком, ответив на кивок администратора дежурной улыбкой. Таня села в глубокое кожаное кресло напротив, чувствуя себя нелепо. На ней был простой льняной костюм, купленный в масс-маркете, а вокруг царила тихая, неподдельная роскошь. Она взяла со столика стакан с манговым соком который подали сразу, без вопросов, и сделала глоток. Сок был слишком сладким.

Перелет на гидроплане стал для нее отдельным испытанием. Маленький самолет прыгал на волнах, ревел двигателями, и ее желудок подкатывал к горлу. Максим сидел рядом, в наушниках с шумоподавлением, продолжая листать документы на планшете. Он лишь раз мельком посмотрел в окно, кивнул, как будто удовлетворенный видом, и снова углубился в цифры. Для него это была обычная дорога. Как для Алексея — поездка до гаража.

Алексей… Таня отгоняла мысли о нем, как надоедливую муху. Она отправила ему смс еще из московского аэропорта: «Прилетели, все ок, связь может пропадать». Он ответил смайликом с самолетом и «ок, целую». Больше ничего. Он не допытывался, не спрашивал подробностей. Доверял. Или ему было все равно? Сейчас, в этот момент, она злилась именно на его доверие. Оно делало ее подлой в ее собственных глазах. Лучше бы он ревновал, подозревал, устроил сцену. Тогда у нее было бы хоть какое-то оправдание — мол, дома не понимают, притесняют. А так… так она была просто стервой, которая променяла тихую гавань на шторм в стеклянной бутылке.

Гидроплан приземлился у небольшого деревянного пирса. И вот она, вилла. Не просто номер, а отдельная вилла на сваях, уходящая в лагуну. Белоснежные стены, соломенная крыша, огромная терраса с выходом прямо в воду, которая была такого цвета, что глазам было больно. Воздух — густой, соленый, сладкий от цветов.

— Нравится? — наконец оторвавшись от дел, спросил Максим, когда портье удалился, оставив их одних в просторной гостиной с прозрачным полом, под которым плавали разноцветные рыбы.

— Сюрреалистично, — честно ответила Таня, кружась на месте и пытаясь охватить взглядом всю эту красоту. Она ждала восторга. А чувствовала только легкую панику. Как будто она забралась на слишком высокую гору и боялась пошевелиться, чтобы не упасть.

— За такие деньги сюрреализм входит в комплект, — сухо заметил он, скинул пиджак, развязал галстук. — Разбирай вещи. Я на час в переговоры. Потом, — он обвел ее оценивающим взглядом, — обсудим детали.

Он удалился в кабинет, пристроенный на втором уровне виллы, и закрыл дверь. Таня осталась одна среди этого рая. Она вышла на террасу. Солнце жгло кожу мгновенно. Вода в лагуне манила своей прозрачностью. Где-то вдали, на соседнем острове, виднелись такие же виллы. Полная идиллия.

Она вернулась внутрь, в спальню. Огромная кровать под балдахином из белого тюля. Лепестки роз на шелковых простынях. Бутылка шампанского в хрустальном ведерке. Всё по учебнику. Всё как в тех самых фильмах, которые она смотрела когда-то по ночам, мечтая вырваться из своей серой реальности.

Теперь она вырвалась. И от этого было тошно.

Она разобрала чемодан, повесила платья в огромный шкаф из темного дерева. Среди ее простых вещей висело то самое черное платье, которое Максим прислал ей курьером накануне отъезда. «Надень на ужин». Дорогое, от неизвестного ей дизайнера, с открытой спиной и едва заметным блеском. Она потрогала ткань. Шелк. Холодный и скользкий, как змеиная кожа.

Час пролетел незаметно. Она просто сидела на краю кровати, глядя в пол, где под стеклом неспешно плавали рыбы. Какая-то синяя в белую полоску. Она следила за ее движениями, пока голова не закружилась от монотонности.

Дверь кабинета открылась. Максим спустился по лестнице, уже без пиджака, в белой рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Он выглядел довольным.

— Контракт практически в кармане, — объявил он, подходя к мини-бару и наливая себе виски. — Остались формальности. Так что можем позволить себе… расслабиться.

Он протянул ей бокал. Таня взяла, сделала глоток. Напиток обжег горло.

— Сними это, — он кивнул на ее льняные брюки и блузку.

— Что?

— Сними. Здесь жарко. И ты мне мешаешь.

Он сказал это спокойно, как констатацию факта. Таня замерла на секунду, потом, повинуясь какому-то внутреннему автомату, начала расстегивать блузку. Потом брюки. Она стояла перед ним в простом белом белье, чувствуя себя голой под его взглядом, несмотря на то, что он видел ее без одежды десятки раз. Здесь, в этой стеклянной клетке роскоши, это было по-другому. Унизительнее.

— Лучше, — он улыбнулся, сделал глоток виски, потом поставил бокал и подошел к ней. — Знаешь, что я сейчас хочу?

Он не ждал ответа. Его руки взяли ее за талию, развернули к огромному окну, выходящему на океан. Солнце стояло в зените, заливая все ослепительным светом.

— Я хочу видеть, как ты кончаешь на фоне всего этого, — прошептал он ей в ухо, его руки скользнули вниз, к резинке ее трусиков, и резко дернули вниз. — Это будет… эффектно.

Он пригнул ее, заставив опереться руками о прохладное стекло. Его пальцы грубо проникли в нее сзади, найдя нужную точку. Таня вскрикнула — от неожиданности, от резкой боли, смешанной с диким, запретным возбуждением. Ее лицо было прижато к стеклу, и она видела бескрайний океан, песчаную отмель, пальму, качающуюся на ветру. Райский пейзаж. И его жесткие, требовательные пальцы внутри нее.

— Максим… — попыталась она протестовать, но он усилил натиск.

— Молчи. Просто чувствуй.

Он освободил себя от брюк, даже не сняв их полностью, лишь расстегнув ширинку. Смазки не было. Он вошел в нее резко, одним толчком. Таня застонала, впиваясь пальцами в стекло. Боль была острой, почти невыносимой, но через секунду она начала трансформироваться в нечто иное — в животный, темный восторг. От его силы. От его власти. От этой картины за стеклом. Она была здесь, в раю, и ее трахали как последнюю шлюху. И это было… порочно, отвратительно и невыразимо возбуждающе.

Он двигался жестко, без ритма, просто долбя ее, держа за бедра, чтобы она не съезжала. Его дыхание было тяжелым у нее над ухом. Он не целовал ее, не ласкал. Он просто брал. Использовал. И ее тело, предательское тело, откликалось судорогами наслаждения. Волны удовольствия накатывали одна за другой, вырывая из ее горла сдавленные, хриплые звуки, больше похожие на рыдания.

Когда он кончил, он просто замер на несколько секунд, тяжело дыша, потом вынул и отошел. Таня, не в силах держаться на ногах, сползла по стеклу на пол. Колени подкосились. Она сидела на прохладном деревянном настиле, прислонившись спиной к окну, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает теплая жидкость. Тело гудело, билось в лихорадке после оргазма. А в душе была пустота. Такая огромная, что, казалось, ее можно было разглядеть в этом прозрачном полу.

Максим уже подошел к бару, налил себе еще виски. Выпил залпом. Потом взглянул на нее, сидящую на полу.

— Приведи себя в порядок. Через сорок минут нас ждет ланч на пляже. Деловой партнер будет.

Он повернулся и пошел в душ. Через мгновение послышался шум воды.

Таня сидела, не двигаясь. Стыд накрыл ее с головой, густой и липкий, как мазут. Она только что кончила у окна, на виду у всего океана, как животное. И он, удовлетворив свою потребность, просто ушел мыться. Деловой партнер. Ланч. Всё по расписанию. Она была пунктом в этом расписании. «Секс с любовницей — 15:00—15:20».

Она поднялась на ноги, колени предательски дрожали. Подошла к своему чемодану, достала влажные салфетки, начала механически вытирать бедра, живот. Его сперма все еще вытекала из нее. Она чувствовала это. Дорогая проститутка. Именно так. Он заплатил за эту поездку, за эту виллу. И она отрабатывала.

Из ванной доносился шум душа. Таня подошла к тумбочке, где лежал его телефон. Он всегда оставлял его здесь, когда шел в душ. Никогда не блокировал. Слишком самоуверенный. Или просто считал, что ей и в голову не придет проверять.

Рука сама потянулась к черному прямоугольнику. Сердце заколотилось где-то в горле. Она знала, что не должна этого делать. Но что-то гнало ее вперед. Может, желание найти хоть какое-то подтверждение, что она для него не просто вещь? Глупая, наивная надежда.

Она взяла телефон. Экран загорелся. Ни пинкода, ни отпечатка. Он был так уверен в своей неуязвимости. Таня открыла мессенджер. Первый же чат был подписан «К.». Кристина. Жена. Сообщения были короткие, деловые: «Договор получила», «Банк подтвердил», «Детей забрала в семь». Никаких нежностей. Холодный бизнес.

Она пролистала ниже. Чаты с коллегами, с подчиненными. Потом — чат без названия, только со значком женского силуэта. Таня нажала на него.

И мир рухнул. Тихо, беззвучно, прямо здесь, на вилле за хрен знает сколько долларов в сутки.

Переписка была свежей, сегодняшней. С другой женщиной. Имя — Алиса. Сообщения Максима были такими же, какими он писал когда-то ей в самом начале. Точь-в-точь. Комплименты, немного сарказма, намеки. «Соскучился по твоим капризам», «Когда следующая командировка в Питер?», «Это платье на тебе — преступление».

Алиса отвечала игриво, но сдержанно. Видно было, что она еще не куплена до конца. Что она все еще держит дистанцию. И это, видимо, заводило Максима. Он писал: «Надоели эти местные куколки. Хочу настоящего характера. Твоя строптивость меня возбуждает». И дальше: «Не переживай насчет подарка. Для тебя — особенный. Местным достаточно блестящих безделушек, чтобы чувствовать себя принцессами».

«Местным…» Этим вроде нее. Таня читала и не верила своим глазам. Безделушки. Бриллиантовые серьги, которые она носила, как ошейник, были для него просто блестящей безделушкой для тех, кого легко купить. А этой… Алисе он обещал «особенный» подарок. Ее строптивость его возбуждала. А Таня… Таня уже была куплена. Она была «местной». Игривой, послушной, не создающей проблем. Скучной.

Она пролистала еще немного назад. Наткнулась на переписку про себя. Максим писал тому же собеседнику (видимо, другу или доверенному лицу): «С Таней все просто. Не претендует на большее, знает свое место. Удобно». И ответ: «Не заигрывайся. Жена не дремлет». Максим: «Кристина? Она в курсе. Пока Таня не лезет в семейные дела и не требует отставки, все ок. Это умная девочка. Понимает правила игры».

Правила игры. Умная девочка. Знает свое место.

Таня стояла с телефоном в руках, и ее трясло. От холода. Ледяного, проникающего в кости холода, который шел изнутри. Она думала, что она особенная. Что он выделяет ее из всех. Что их связь — это что-то уникальное, пусть и грязное, но свое. А оказалось, она была просто удобным вариантом. Одной из многих «местных». Возможно, даже не самой любимой. Та, Алиса, видимо, была интереснее. Со строптивостью.

Шум душа прекратился. Таня быстро, на автомате, закрыла мессенджер, положила телефон обратно на тумбочку точно в том же положении. Отошла к окну, повернулась спиной к комнате. Она смотрела на океан, но теперь это была просто синяя масса. Красивая, бездушная, огромная. Как и всё здесь.

Максим вышел из ванной, закутанный в белый пушистый халат с логотипом отеля. Он прошел мимо нее, даже не глядя, к шкафу.

— Ты еще не переоделась? — бросил он через плечо. — У нас через двадцать минут встреча.

— Максим, — сказала Таня тихо, не оборачиваясь. Ее голос прозвучал чужим, спокойным.

— М?

— Кто такая Алиса?

Наступила тишина. Густая, звенящая. Потом она услышала, как он медленно закрывает дверцу шкафа. Он подошел к ней сзади. Она чувствовала его присутствие, его запах свежего геля для душа.

— Ты что-то перепутала, — голос его был ровным, но в нем появилась стальная нотка.

— Я видела переписку. В твоем телефоне.

Она наконец обернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Он стоял, скрестив руки на груди. На его лице не было ни смущения, ни злости. Только легкое раздражение, как от назойливого ребенка.

— И? — спросил он. Всего одно слово. Но в нем было всё.

— И я хочу знать, кто она.

— Это не твое дело, Таня. У меня есть жизнь. Бизнес. Знакомства. Алиса — деловой партнер из Питера.

— Деловой партнер, которой ты обещаешь «особенный подарок»? И которую противопоставляешь «местным»? — голос у Тани начал срываться. Холод внутри начал сменяться жаром ярости. Униженной, жгучей яростью.

Максим вздохнул, как уставший воспитатель.

— Ты прочитала не всю переписка. И вырвала слова из контекста. Я ценю тебя, Таня. Ты это знаешь. Но ты не должна лезть в мои дела. Это правило номер один. Я тебе даю очень много. Неужели тебе этого мало?

Он снова использовал свою коронную тактику — перевернуть все так, будто это она неправа. Будто она неблагодарная дура, которая не ценит его щедрость. И самое ужасное, что это сработало. Сработало, потому что было правдой. Он давал ей много. Дорогие подарки, эту поездку, внимание. А что давала она? Свое тело. Свое молчание. И теперь еще и свою ревность.

— Я не одна из, — прошептала она, но уже без прежней уверенности.

— Конечно, нет, — он подошел, положил руки ей на плечи. Его прикосновение было тяжелым. — Ты моя умная, красивая Танюш. И у нас с тобой отличные отношения. Не порть их глупостями. Ладно?

Он наклонился, поцеловал ее в лоб, как ребенка. Потом отпустил.

— Теперь иди, ополоснись и переодевайся. Надень то черное платье. Хочу, чтобы партнер видел, с какой шикарной женщиной я работаю.

Таня стояла еще минуту, потом медленно пошла в душ. Она двигалась, как робот. Внутри всё было разбито вдребезги. Он даже не стал отрицать по-настоящему. Он просто перевел стрелки на нее. И она… она проглотила это. Потому что что ей оставалось? Устроить истерику? Упасть на пол и рыдать? Он бы просто вышел из комнаты. Или выгнал бы ее. А она не хотела уезжать. Не хотела терять этот мир, даже если он был фальшивым. Даже если она была в нем одной из многих.

Она надела то черное платье. Шелк холодно обнял ее кожу. Она нанесла макияж, старательно скрывая следы готовых хлынуть слез. Надела туфли на высоких каблуках. Посмотрела в зеркало. Шикарная женщина. Идеальная упаковка. А внутри — пустота и осколки.

Максим, уже одетый в легкий бежевый костюм, оглядел ее с ног до головы и одобрительно кивнул.

— Вот так. Совершенство. Идем.

Он протянул руку. Таня взяла его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони, крепко, властно. Они вышли на террасу, где их уже ждал моторный катер, чтобы отвезти на соседний остров, в ресторан.

Солнце сияло, вода переливалась всеми оттенками бирюзы. Ветер играл ее разбитыми волосами. Она сидела в катере рядом с ним, и он говорил что-то о предстоящей сделке, о выгодах, о перспективах. А она смотрела на его профиль, на его уверенное, красивое лицо, и думала о том, что он — как этот океан. Красивый, мощный, манящий. И совершенно бездушный. В нем можно утонуть, можно пытаться плыть по его воле. Но он не будет держать тебя на плаву. У него нет такой функции. Он просто существует. И пользуется течением.

И она, дура, приняла его за спасительный остров. А оказалась просто щепкой, которую он, в лучшем случае, случайно прибил к своему берегу. А в худшем — просто позволял плавать рядом, пока ему было интересно. А интерес, как выяснилось, уже смещался в сторону Питера. К строптивой Алисе.

Катер мчался, оставляя за собой пенный след. Таня сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Единственное, что удерживало ее от того, чтобы закричать. Она должна была держаться. Пройти этот ланч. Улыбаться. Быть «умной девочкой». А потом… потом она не знала, что потом.

Но одно она поняла с ледяной ясностью: ее сказка была трупным ядом, разлитым в хрустальные бокалы. И она уже сделала свой глоток. Осталось только ждать, когда яд начнет свое дело.

Глава 5

Обратный перелет был адом. В самом прямом смысле. Физический мир будто мстил ей за неделю искусственного рая. Самолет попал в зону турбулентности и трещал, как консервная банка, заставляя пассажиров хвататься за подлокотники и креститься. У Тани болела голова от недосыпа и перепоя с прощального ужина, живот крутило от самолетной еды, а в ушах стоял постоянный гул. Но всё это было ничто по сравнению с внутренним состоянием.

Она сидела у окна, глядя на бесконечную пелену облаков, и чувствовала себя вывернутой наизнанку. Мальдивы остались где-то там, в прошлом, как яркая, ядовитая вспышка. Остались воспоминания о бирюзовой воде, которая теперь казалась ей дезинфицирующим раствором в гигантской больничной ванне. О шелковых простынях, от которых на коже оставалось ощущение липкой лжи. О его руках, которые были не ласкающими, а эксплуатирующими.

И о его телефоне. О тех сообщениях. «Удобно». «Не претендует на большее».

Каждое слово впивалось в сознание, как заноза, и гнало кровь. Она всю неделю пыталась быть «умной девочкой». Улыбалась на бизнес-ланчах, болтала с партнерами, лежала рядом с ним ночью, терпя его равнодушные прикосновения. Она стала той самой удобной вещью, о которой он писал. И самое страшное — он был прав. Она не претендовала. Не устраивала сцен. Она проглотила свое унижение, как горькую пилюлю, и продолжила играть в его игру. Потому что выхода не было. Или она была слишком труслива, чтобы его найти.

Самолет наконец ткнулся колесами в бетон родной взлетно-посадочной полосы. Звук был твердым, грубым. Дождь хлестал по иллюминаторам, за окном плыли серые ангары и мокрый асфальт. Но почему-то именно это, унылый ноябрьский пейзаж, вызвало в ней первый за долгое время приступ чего-то, похожего на облегчение. Здесь всё было правдой. Даже если правда была уродливой.

Она выключила режим полета на телефоне. Через мгновение пришла смс от Алексея: «Встречаю на парковке. Жди у выхода номер три». Коротко, ясно, без смайликов. Он всегда писал так, когда был за рулем. Таня вдруг с жадностью представила его машину — старую, потрепанную, но чистую внутри, с запахом кофе из термоса и его старой куртки. Представила его руки на руле — те самые, с въевшимся маслом. И ей захотелось туда, в эту машину, сильнее, чем когда-либо прежде. Как в убежище.

Таможня, багаж… всё прошло в тумане. Она тащила свой чемодан, набитый дорогими вещами, которые теперь казались ей окровавленными трофеями. Вышла через указанные двери. Холодный, влажный ветер ударил в лицо, заставив вздрогнуть после тропической духоты. И тут же она увидела его.

Алексей стоял под зонтом, прислонившись к своей машине. На нем была та самая потертая куртка-бомбер, капюшон толстовки надет поверх головы. Он высматривал ее в толпе, и когда их взгляды встретились, его лицо озарилось не широкой улыбкой, а таким знакомым, теплым, немного усталым выражением. Он помахал рукой и пошел навстречу, не обращая внимания на лужи.

— Ну, привет, — сказал он, взял у нее чемодан. Его пальцы коснулись ее руки, шершавые и холодные, и обнял ее за плечи, быстро, по-дружески, притянув к себе.

— Давай бегом, тут дует.

Он пах дождем, бензином и чем-то домашним, печеным. Не парфюмом. Простой человеческий запах. Таня вдохнула его, и что-то в груди дрогнуло, сжалось в комок.

В машине было тепло, грел двигатель. Алексей бросил чемодан на заднее сиденье, сел за руль.

— Как полет? — спросил он, трогаясь с места.

— Ужасно, — честно ответила Таня, пристегиваясь. — Трясло, как на телеге.

— А на Мальдивах-то как? Красиво?

Красиво. Да. Как на картинке. И так же бездушно.

— Да, красиво, — сказала она, глядя в окно на мелькающие фонари. — Но как-то… не по-нашему.

— Ну, понятно, — он кивнул, как будто и ожидал такого ответа. — Экзотика она и есть экзотика. Поглазел и домой. У нас, между прочим, тоже неплохо. Дождь, слякоть, родное.

Он говорил это без иронии, с каким-то тихим удовлетворением. Как будто его мир — этот дождь, эта слякоть — был для него самым правильным миром. И Таня, слушая его, чувствовала, как по спине ползут мурашки. От стыда. От понимания, что она променяла эту правильность на дешевый блеск.

Они ехали молча, радио тихо бубнило какую-то песню восьмидесятых. Алексей сосредоточенно рулил, обгоняя фуры, брызги из-под колес летели в темноту. Таня смотрела на его профиль — знакомый, милый, с выпуклым лбом и упрямым подбородком. Она вдруг с ужасом подумала: а что, если он знает? Что, если он всё видит, всё понимает и просто молчит? Но нет, он был спокоен. Слишком спокоен. Он просто был рад, что она вернулась. И от этой его простой радости хотелось выть.

Они подъехали к дому. В подъезде, как всегда, пахло сыростью и лавандовым освежителем, который бабка с первого этажа распыляла с маниакальным постоянством. Алексей потащил чемодан на третий этаж, отдуваясь. Ключ щелкнул в замке.

И вот он, дом. Тот самый запах — немного пыли, старого паркета, вареной картошки и чего-то еще, неуловимого, но родного. Таня остановилась в прихожей, сбрасывая мокрые сапоги, и вдруг почувствовала дикую усталость. Душевную. Как будто она пробежала марафон по битому стеклу.

— Иди разбирайся, — сказал Алексей, вешая свою куртку. — А я… я там кое-что приготовил. Если, конечно, в самолете не наелась.

Он пошел на кухню, стараясь казаться небрежным, но Таня заметила его немного смущенный, деловитый вид. У него было такое лицо, когда он готовил сюрприз. Обычно дурацкий и милый.

Она оттащила чемодан в спальню, даже не открывая его. Скинула дорогую шерстяную накидку, купленную в Duty Free в приступе истерики («Раз уж я шлюха, буду выглядеть как дорогая шлюха»). Осталась в простых джинсах и свитере. Потом прошла в гостиную.

И замерла.

В гостиной был приглушен свет. На столе, который они обычно заваливали бумагами и пультами, стояли две свечи в простых стеклянных подсвечниках. Не какие-то дизайнерские штуки, а самые обычные, из «Фикспрайса», с наплывами воска по бокам. Они горели, отбрасывая дрожащие тени на стену. На столе стояли тарелки, приборы, салфетки. И в центре — какая-то запеканка под румяной корочкой, миска с салатом и даже графин с компотом из сухофруктов, который Алексей варил только зимой.