Бесплатный фрагмент - Бархатная тьма

Пролог: Песок в часовых механизмах вечности

Он помнил запах времени.

Не пыли на переплетах, не сырости камня, а именно времени. Оно пахло озонированной сталью, горьковатой полынью и сладковатой гнилью спелых яблок, забытых в траве. Этот запах витал в мастерской его наставника, старика Элиаса, среди разобранных астрономических часов и пожелтевших манускриптов.

Адам Стерлинг, тогда еще просто ученик, сидел, втиснувшись в узкий луч лампы, и пытался собрать в логичную цепь факты, которые отказывались подчиняться логике. Перед ним лежали три фотографии, сделанные с интервалом в пятьдесят лет. На всех трёх был один и тот же человек.

На первой, выцветшей, времен викторианской эпохи: мужчина в строгом сюртуке на ступенях ратуши. Подпись: «Доктор Генри Элдридж, 1873 г.».

На второй, чёрно-белой, межвоенного периода: тот же мужчина, лишь чуть изменившаяся прическа, у камина в клубе. «Г. Элдридж, 1923 г.».

На третьей, цветной, зернистой, сделанной скрытой камерой год назад: всё тот же человек, покупающий газету у киоска в старом городе.

Сердце Адама, воспитанного на четких причинно-следственных связях, отказывалось верить. Клон? Потомок? Мистификация? Но почерк, манера держать плечи, едва заметная родинка над бровью — всё кричало об одном и том же человеке.

— Песок, — проскрипел за его спиной голос Элиаса. Старик стоял в дверях, опираясь на резную трость, его глаза, мутные от катаракты, видели, казалось, больше, чем зрячие. — Они подбрасывают песок в часовые механизмы вечности, Стерлинг. Чтобы шестерёнки проскакивали, а стрелки вращались вхолостую для некоторых избранных или проклятых.

— Кто «они»? — спросил Адам, не отрывая взгляда от фотографий.

— Семейства. Чьи корни уходят не в землю, а во что-то более тёмное и древнее. Они платят по счетам, о которых мы и не догадываемся. — Элиас тяжело опустился в кресло, и дерево жалобно застонало. — Доктор Элдридж… он был связан с ними. С Харроу. Консультировал старика фон Харроу по вопросам… неврологии, как было указано в отчётах, а потом исчез. Вернее, его стёрли. Заменили двойником, который умер через год от чахотки, а настоящий продолжил жить. До тех пор, пока не перестал быть полезен.

Адам почувствовал ледяную червоточину под рациональной почвой своего мира. — Полезен для чего?

Элиас протянул ему маленькую шкатулку из чёрного дерева. Внутри, на бархатной подушке, лежал серебряный амулет — не украшение, а инструмент. Чистые линии, геометрический узор, напоминавший то ли замок, то ли ловушку.

— Мой предок был часовщиком, — сказал Элиас. — И кое-что больше. Его наняли, чтобы создать механизм… сдерживания. Этот амулет — ключ. Не для двери в стене. Для двери в ином. Он нейтрализует их чары, их песок во времени. Но у каждой двери есть два состояния — закрытое и открытое. Этот ключ может и запереть, и отпереть. И они, — он кивнул в сторону фотографий, — хотят его. Потому что приближается срок. Цикл.

— Какой срок? Что за цикл?

— Пятьдесят лет, — старик закрыл глаза, будто от усталости. — Ровно пятьдесят. Следующий расчёт — в этом году. Ищи исчезновения, Стерлинг. Тихие, странные. Ищи тех, кто пережил прошлый цикл и внезапно вспомнил что-то или наоборот — забыл всё. И будь осторожен с Харроу. Особенно с наследницей. Говорят, она — самая прекрасная тюрьма для самого ужасного узника или самый опасный ключ.

Через неделю Элиас умер во сне. Вскрытие показало естественные причины — остановка сердца. Но Адам заметил на столе у кровати наставника крошечную крупинку чёрного песка, которого не было в мастерской.

Теперь амулет лежал у него на запястье, холодный и тяжёлый. Адам смотрел на готические шпили поместья Харроу, вырисовывающиеся на горизонте за лесом. Он приехал в этот городок под видом исследователя локальной истории. Фотографии и дневники Элиаса были его картой. Легенда о «пробуждении Тени» и наследнице, которая должна его совершить, — его гипотезой.

Он верил в факты. В причину и следствие. Он был уверен, что раскроет преступление, растянет магию на логической прялке, как нити, и найдёт рациональное ядро. Он видел себя спасителем, разоблачителем, тем, кто остановит древнее зло, просто щёлкнув правильным замком.

Он не знал, что истина редко бывает рациональной, что ключ может открыть не только дверь, но и сердце. И что самая опасная тайна — не та, что спрятана в подземелье, а та, что живёт в зеркальных глазах женщины, которая смотрит на мир, словно видит самую изнаночную сторону его ткани.

Он не знал, что песок времени уже пересыпается в его собственных часах. И что самая важная задача детектива — не найти виновного, а понять, готов ли ты заплатить цену за правду, которая окажется прекраснее и страшнее любой лжи.

Путешествие начиналось. Часы тикали. А в тени дубовой аллеи, ведущей к чёрным воротам Харроу, уже ждала его судьба — в платье цвета полночи, с тайной в крови и бархатной тьмой в душе.

Часть 1: Тени под маской

Глава 1: Лот №13 «Зеркало Забвения»

Воздух в бальном зале «Гранд-Отеля „Сесиль“» был густым от духов, лжи и алчности. Не аукцион, а хищный карнавал, подумала Эвелина фон Харроу, медленно пропуская сквозь пальцы струйку ледяного шампанского. Ее платье — черное кружево поверх шелка оттенка полночной бездны — было не просто нарядом. Это была вторая кожа, доспехи, сеть. Каждый стежок впитывал трепетные взгляды мужчин и оценивающие, острые взгляды женщин. Она позволяла им смотреть. Красота была ширмой, за которой удобно прятать лезвие.

«Следующий лот, дамы и господа! Уникальное зеркало в раме из эбенового дерева, инкрустированное серебром. Предположительно, XVII век, Северная Европа. Известно как „Зеркало Забвения“ из собрания семьи Харроу…»

Аукционист, маленький и оживленный, жестикулировал у подиума. Лакеи бережно вынесли реликвию. Эвелина почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с кондиционером. Зеркало было молчаливым, темным, как закрытый глаз, но она знала — оно видело. Видело кровь, пролитую для его создания, и шепоты, запечатанные в глубине стекла.

Ее задачей было не выкупить его. Деньги были не важны. Ее задачей было сделать так, чтобы никто другой этого не захотел.

Она отставила бокал, позволила взгляду скользнуть по рядам потенциальных покупателей. Первый: толстый промышленник, коллекционирующий «мрачные диковинки» для кабинета. Легко. Эвелина мягко направила в его сторону тонкую струйку сомнения, смешанную с внезапной, беспричинной тоской. «Зачем тебе этот кусок старого дерева? Он напомнит тебе о твоей смертности. О твоем отце в гробу…» Мужчина побледнел, откинулся на спинку стула, вытирая лоб платком.

Второй: худая дама в жемчугах, астролог-любительница. К ней Эвелина послала импульс искаженного, неприятного глиммер — отражение в зеркале не покажет тебе будущее, оно покажет тебе себя старой, больной, одинокой. Дама резко отвернулась, что-то бормоча.

Работа шла, как часы. Цены росли вяло. Еще немного — и лот уйдет с молотка за бесценок, а после аукциона «благотворительный фонд Харроу» незаметно выкупит его обратно у разочарованного покупателя.

Именно тогда она почувствовала его.

Взгляд. Не жадный, не восхищенный, не любопытный. Холодный, пристальный, как луч лазера, прорезающий дымку ее чар. Он бил точно в цель — в пространство под ключицами, где под тканью платья прятался ее фамильный амулет, теплый кусок полированного обсидиана в виде спирали.

Эвелина медленно, словно нехотя, повернула голову.

Он стоял в тени у колонны, почти сливаясь с мрамором. Высокий, в идеально сидящем темном костюме, но без изысков. Лицо — резкое, скульптурное, с внимательными серыми глазами, которые изучали не ее декольте, а ее. Процесс. Его пальцы нервно перебирали цепочку часов, и на секунду из-под манжеты выскользнул кусочек серебра — амулет на запястье. Не броский, аскетичный, геометричный. Он светился для нее внутренним, чужим, враждебным светом. Светом отмены.

Их взгляды встретились. Не было искры. Было тихое, беззвучное щелк — как сцепление двух противоположных полей. В ушах Эвелины на секунду воцарилась абсолютная тишина, заглушив гул зала. Она не почувствовала страха. Она почувствовала вызов. И интерес, острый, как игла.

Аукционист выкрикнул: «Триста пятьдесят! Есть больше? Раз, два…»

Эвелина оторвалась от взгляда незнакомца. Еще одна секунда, и все ее усилия пойдут прахом. Она собрала всю свою волю, всю накопленную за вечер «тяжесть» от сомнений и страхов, которые посеяла в других, и мягко, нежно направила ее… на самого аукциониста.

Тот вздрогнул, как от удара током. Его взгляд затуманился. Он кашлянул, пошатнулся и, прежде чем опустить молоток, пробормотал: «Извините… лот снят с торгов по просьбе владельца. Семейные обстоятельства…»

В зале пронесся разочарованный ропот. Эвелина уже поворачивалась к выходу, чувствуя легкую тошноту от перенапряжения. Ее горничная, тень в сером, тут же возникла рядом с плащом.

Последнее, что она увидела, бросая взгляд через плечо, — это на незнакомца. Он не выглядел разочарованным. Уголок его глотки приподнялся в едва уловимой, холодной улыбке. Он поднял руку, поправляя манжет, и серебряный амулет блеснул в свете люстры, направленный прямо на нее, как сигнальный фонарь или прицел.

Глава 2: Дом, который дышит

Карета (Эвелина предпочитала старомодные экипажи машинам — металл глушил магию) мчалась по пустынной лесной дороге. Только теперь, вдали от людских глаз, она позволила себе расслабиться, прислонившись к холодному стеклу. Амулет под платьем жег кожу — реакция на встречу с серебром. Кто он? Охотник? Коллекционер? Случайность?

«Случайностей не бывает, дорогая, — словно прочитав ее мысли, произнес тихий голос в глубине сознания. — Особенно для таких, как мы». Это был голос бабушки Амалии, давно ушедшей, но чья тень все еще обитала в восточном крыле.

Когда экипаж миновал черные, увитые мертвым плющом ворота, и поместье Харроу предстало во всем своем готическом великолепии, Эвелина почувствовала привычное смешанное чувство: тяжелое бремя и щемящее облегчение. Здесь она была не на сцене — здесь она была дома и тюремщицей.

Дубовые двери с скрипом отворились сами собой. Холл встретил ее шепотом сквозняков, пылью веков и запахом сушеных трав, воска и чего-то еще — озоном после бури, запахом статического напряжения. «Добро пожаловать, хозяйка», — прошелестели темные драпировки.

— Виктор, — обратилась она к дворецкому, материализовавшемуся из тени подобно бледной летучей мыши. — Были… происшествия?

Старик с лицом пергаментного свитка покачал головой. — Никаких внешних вторжений, мадемуазель. Однако… библиотека беспокоилась. Фолиант «Хроники Лунных Фаз» упал со стеллажа. Сам.

Эвелина кивнула. Книги в Харроу не падали просто так. Они привлекали внимание. Она сбросила плащ в руки почти невидимой горничной и направилась вглубь дома.

По пути портреты предков провожали ее взглядами. Прапрадед Альбрехт с холодными голубыми глазами — его взгляд сегодня был особенно суров. Прабабка Серена в траурном платье — ее губы, казалось, шептали предостережение. Дом жил, дышал, реагировал. Иногда стены сдвигались, создавая новые, узкие коридоры или запирая старые. Для постороннего это был лабиринт безумия, для Эвелины — сложный, но понятный организм.

В библиотеке царил полумрак. Пыль танцевала в лучах луны, пробивающихся сквозь высокие окна. На дубовом столе лежал тяжелый том в потрескавшемся кожаном переплете. Рядом, аккуратно, — маленький дневник в бархатном переплете, когда-то принадлежавший прапрабабке Лилетт.