Бесплатный фрагмент - Астевиум

Астевиум
Глава 1. Пробуждение

Что вы чувствуете, едва открыв глаза? Кто-то чувствует гнев от омерзительного звука будильника, кто-то раздражение от недосыпа, кто-то просыпается отдохнувшим и готовым к новым свершениям. Я точно не отношусь к последней категории. Никогда не относился. Утро для меня — это всегда маленькая война с самим собой, с гравитацией, с необходимостью вставать и что-то делать. Но то, что случилось этим утром, перечеркнуло все мои предыдущие представления о том, каким может быть пробуждение.

Спал в эту ночь я крайне плохо, беспокойно. Скорее даже не спал, а проваливался в какое-то липкое, тяжелое забытье, которое нельзя назвать сном. Когда я окончательно проснулся, то не спешил открывать глаза, как сильно мне бы ни хотелось это сделать. Подушка была пропитана еще влажным и холодным потом, в горле сухо, голова гудела и пульсировала, словно внутри черепа поселился маленький, но очень злой барабанщик. Лежать в таком состоянии при всем желании было невозможно. Тело требовало движения, хотя бы минимального, чтобы разогнать эту проклятую кровь по затекшим мышцам.

Стоило мне открыть глаза, как я тут же впал в ступор. Помещение, в котором я находился, было мне незнакомо. Это можно назвать хоть чем угодно, только не моим домом. Моя квартира, моя берлога, которую я снимал в старом фонде на окраине города, пахла сыростью, старыми книгами и вечно подгоревшим кофе. Там были обои в цветочек, оставшиеся от прошлых жильцов, скрипучий паркет и батарея, которая грела ровно настолько, чтобы не замерзнуть, но недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно.

Здесь было иначе. Совсем.

По глазам ударил яркий свет необычной подсветки. Она тонкой лентой огибала потолок, будучи чуть утопленной и едва заметной, но при этом освещала комнату так равномерно, что не было ни одного темного угла. Ни одной тени. Стены, пол, потолок — все было ярко-белого цвета, словно снег. Но не тот снег, что лежит на обочинах через неделю после снегопада, а идеальный, только что выпавший, стерильный. Я моргнул пару раз, думая, что это оптический обман, но нет — белизна оставалась белизной.

Я лежал в кровати на воздушном матрасе, который, несмотря на мнимую легкость, отчаянно сопротивлялся всем моим шевелениям, сковывая движения. Это было крайне странно и необычно. Матрас будто подстраивался под меня, но делал это слишком старательно, слишком плотно, словно пытался удержать меня на месте. Кровать стояла в углу комнаты, рядом на стене висела странная консоль, от которой тянулись кабели и провода, но они шли не ко мне, а в кровать, и при этом показания на мониторе менялись на глазах. Цифры бежали, сменяя друг друга, какие-то графики, пульс, давление, частота дыхания — я успел это заметить, прежде чем окончательно запутаться.

Я, конечно, не медик и могу не понимать, что и как устроено, но, даже если судить по телевизионным сериалам, которых в свои двадцать лет я посмотрел немало, все датчики, проводки и прочее должно цепляться к пациенту, а никак не к кровати. Это же элементарная логика: чтобы измерить пульс, нужно прикоснуться к телу, а не к матрасу. Или я чего-то не понимаю? Может быть, в этой реальности кровати умеют чувствовать? От этой мысли мне стало не по себе.

В дальнем углу на такой же кровати лежал человек. Он спал, свернувшись калачиком, спиной ко мне, из-за чего я не видел его лица. Только темные волосы и край одеяла, натянутого почти до самого носа. Я прислушался — дыхание было ровным, спокойным. Значит, я не один. Это немного успокаивало, хотя и порождало новые вопросы.

Странности на этом не заканчивались. В комнате не было больше ничего, в прямом смысле слова. Пустота! Только две кровати. Ни стульев, ни стола, ни тумбочек, даже вешалок для одежды не было. Вообще ничего. Даже дверь была такой гладкой, что сливалась со стеной, и только тонкая полоска света по контуру выдавала ее наличие. Я постарался встать, опираясь на локти, и в этот момент раздался неприятный писк, исходящий из экрана. Он оглушительным эхом разнесся по комнате, отражаясь от стен, наполняя пустоту и мою и без того больную голову. Звук был такой, будто пожарная сирена, только уменьшенная до размеров будильника, но от этого не менее противная.

Дверь в палату открылась, и плавной, катящейся походкой ко мне устремилась молодая девушка в белом халате с красным крестом. Ее волосы, сложенные в аккуратный пучок, были спрятаны под медицинской шапочкой. Я успел заметить, что двигалась она странно — слишком плавно, без тех мелких непроизвольных движений, которые есть у любого живого человека. Никакого покачивания бедер, никаких лишних жестов. Только четкая, выверенная траектория.

Она остановилась прямо передо мной, нажав на какую-то кнопку на мониторе, и писк прекратился. Она пристально посмотрела на меня, после чего начала говорить на непонятном языке. Я на мгновение зажмурился, словно собираясь с мыслями, но нет, это не прошло. Звуки были чужими, гортанными, с непривычными интонациями.

— Икэ кампоу ми тао, — последнюю фразу она повторяла крайне настойчиво, несколько раз, но при этом крайне вежливо. Поклон, улыбка, снова поклон.

— Ай донт андэстенд… Спик рашен, ор инглиш? — выдавил я, наконец-то придя в себя. Голос прозвучал хрипло, словно я не пил неделю.

Она замерла, склонив голову набок, как собака, которая слышит незнакомый звук. После чего прикоснулась своей рукой к моему подбородку и покрутила голову вправо-влево. Ее рука была крайне странной. Мягкой, как у куклы, но при этом теплой и приятной. Слишком мягкой. У живого человека под кожей всегда чувствуются кости, сухожилия, пусть даже скрытые слоем мышц и жира. Здесь не было ничего. Просто приятная, податливая теплота.

После такого странного осмотра она взяла из своего кармана странный наушник — маленький вкладыш с большой дугой для уха — и нацепила его мне. Он был легкий, почти невесомый, но я почувствовал, словно от него исходит едва уловимая вибрация. Такое чувство, будто внутри уха зажужжал крошечный комарик.

— Вы меня слышите? — спросила она.

В этот момент я был готов потерять дар речи. Звук доносился не из наушника, он звучал внутри моей головы. Прямо в мозгу, минуя уши. Испугавшись, я сдернул его, но она продолжала что-то говорить, что-то на непонятном языке. Увидев, что я снял наушник, она вновь надела его с особой заботой и теплом.

— Кто вы? Где я? — растерянно спросил я, понимая, что свой голос я слышу нормально, а ее — внутри головы.

— Конфедерация Астевиум, госпиталь номер 4, — ответила она с идеальной дикцией. — Я — ваш медицинский помощник. Как вы себя чувствуете? — на лице девушки сверкнула неестественная улыбка. Слишком широкая, слишком симметричная. Такие бывают только у актеров в дешевых рекламных роликах или у людей, которые очень хотят что-то продать.

— Что? Это вообще где? — я скривился в неестественной ухмылке, искренне не понимая, что происходит. Голова продолжала гудеть, мысли путались, и каждая новая секунда приносила только новые вопросы.

— Пожалуйста, успокойтесь и ложитесь, — ее голос звучал вежливо, но настойчиво. — Вы только что проснулись. Вам нужно лежать.

В тот момент, когда я постарался подойти к окну, чтобы увидеть хоть что-то за этим дурацким стеклом, ее цепкая рука впилась в мое плечо. И это было больно. Не сильно, но ощутимо. Пальцы сжались с силой тисков, удерживая меня на месте.

От неожиданности я дернул рукой, пытаясь высвободиться, и попал локтем ей прямо в глаз. Подобный акт агрессии был мне крайне несвойственным. Я вообще не драчливый человек, максимум — могу наорать на кого-то в интернете, но физическое насилие — это не мое. Я спешно повернулся, ожидая увидеть последствия своего деяния, и от увиденного пришел в шок.

На щеке девушки была вмятина, такая же, как на пластиковой бутылке, стоящей на морозе. Кожа продавилась внутрь, образовав аккуратную воронку, а глаз частично вышел из орбиты и свисал вниз, испуская едва уловимые искры. Не кровь, не слезы — именно искры, синеватые, как от короткого замыкания.

— Извини… — на автомате начал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Какого черта здесь происходит?!

— Непреднамеренная агрессия, — ее голос был таким же спокойным, как и всегда. Ни боли, ни обиды, ни злости. — Ничего страшного. Пожалуйста, ложитесь.

Она аккуратно, двумя пальцами, поправила глаз, вправив его обратно в орбиту. Раздался тихий щелчок, и глаз снова засветился ровным, ненатуральным светом. Вмятина на щеке тоже начала медленно расправляться, словно кожа обладала памятью формы.

Находясь в ступоре, я лег, ничего не ответив. Ноги подкосились сами собой. Она накинула на меня воздушную простынку и спешно удалилась, закрыв за собой дверь. Я слышал, как ее шаги затихают в коридоре — ровные, механические, без единой заминки.

В этот момент я обратил внимание, что со второй кровати на шум проснулся пациент. Парень, чуть старше меня. Он смотрел за происходящим с нескрываемым удивлением. Слегка прикрывшись одеялом, выглядывая и пытаясь понять, опасен я или нет. Словно мышка, которую закинули в одну клетку с котом.

— Где я? — спросил я, обращаясь к нему, вскинув руки в небо, все еще не веря в то, что только что произошло.

— Тренморт ответил тебе же, — растерянно сказал он.

Я в порыве неописуемого гнева сорвал наушник. Слова парня звучали по-другому, не так, как у медсестры, или кто это вообще такой был. Этот язык я тоже не мог опознать. Но главное — мне было плевать. Мне нужно было увидеть, что за окном. Мне нужно было понять, где я.

Теперь, не спрашивая разрешения, я решительно подошел к окну. Монитор больше не пищал, видимо, система успокоилась после ухода медсестры. Окно было большое, в полстены, чувствовалось, что стекло или многослойное, или усиленное. Я постучал по нему костяшками — звук был глухим, плотным.

От увиденного мне стало не по себе.

Мы находились так высоко над землей, что из-за тумана не было видно земли. Рядом виднелись несколько таких же небоскребов. Белоснежных, частично отбитых блестящим хромом. Они уходили вверх и вниз, пронзая облака, и где-то далеко-далеко внизу угадывалось что-то серое, возможно, поверхность. Я стоял, затаив дыхание. Появилось головокружение и ощущение недостатка воздуха. Рука инстинктивно искала ручку, но окна не открывались, никаких ручек или форточек на них не было.

В этот момент мимо меня пронеслось что-то так близко, что я инстинктивно отпрянул, сделав два шага назад. Сердце ушло в пятки. Присмотревшись, я увидел, это было что-то среднее между дроном и автомобилем. Обтекаемая форма, никаких крыльев, никаких пропеллеров — просто гладкая капля, внутри которой сидели люди. Я разглядел силуэты, может быть, двое или трое. Эти штуки летали, ловко маневрируя между собой и небоскребами на огромной скорости. Ни звука двигателей, ни ветра — только плавное скольжение в воздухе.

Сомнений в том, что я или сплю, или сошел с ума, не осталось. Мне нужно было прилечь, поспать. Уверен, что это пройдет. Я зажмурился, досчитал до десяти, открыл глаза — нет, не прошло. Город за окном никуда не делся. Летающие машины продолжали свою беззвучную гонку.

Еще один шаг назад, и я почувствовал, как едва заметная сенсорная кнопка в полу замигала — под моей ногой загорелся мягкий синий кружок. Я наступил на него случайно, и прямо передо мной из пола выдвинулся стол. Бесшумно, плавно, словно он всегда там был. Я смотрел на него, как человек, который первый раз в жизни видит стол. Потрогал. Настоящий. Металлический, блестящий, холодный. Нажал еще раз кнопку ногой, и стол послушно скрылся в полу, не оставив ни следа.

— Тебя как зовут? — спросил я, спешно надевая наушник, поднятый с пола. Парень по-прежнему сидел на кровати, с любопытством глядя на меня. Теперь, когда я был в наушнике, я понимал его речь, но без него она звучала как тарабарщина.

— 14386, — ответил он.

— Что? — переспросил я, нахмурившись, поправляя наушник, который, видимо, барахлил после падения. Может, я ослышался? Может, это какой-то код?

— Меня зовут, — его слова звучали вполне четко и понятно. — 14386. А тебя?

— Цифры? — я не мог поверить. — Тебя зовут цифрами?

— Как у всех, — он пожал плечами, словно это было самой естественной вещью на свете. — А тебя? Какая у тебя нумерация?

— А я… — в этот момент я сделал паузу, нахмурив лоб.

Как часто у вас бывает, что вы знаете слово, оно вертится на языке, но по какой-то немыслимой причине вы не можете его вспомнить? Именно такое чувство было сейчас у меня. Я знал, что у меня есть имя. Меня так называли друзья, родители, преподаватели. Но само слово, его звучание, его буквы — все исчезло, провалилось в какую-то черную дыру в моей памяти.

— Не помню, — пробормотал я, почесывая лоб. В голове было пусто, как в той комнате, где мы сидели.

— Имя? — удивился парень. Его брови полезли вверх.

— Да, — кивнул я. — Имя. Свое имя не помню.

— А что вообще помнишь? — он подался вперед, и в его глазах зажегся неподдельный интерес. Кажется, я был для него чем-то вроде диковинного экспоната.

Этот вопрос тоже бросил меня в ступор. Нет, в голове была картинка жизни в целом: университет, подработка в пункте выдачи заказов, ковыряние в старенькой «шестерке», которую я чинил всю неделю, чтобы оживить к выходным и дать по газам. Помню друзей, но не могу вспомнить их лиц. Помню комнату, но не могу вспомнить обои. Помню запах бензина и кофе, но не могу вспомнить, какой кофе я любил.

Но все это в целом было серо и безлико. Словно воспоминания, подобно рисунку карандашом, стирали ластиком, оставив лишь очертания. Мозг судорожно цеплялся за новые слова: «тренморт», «конфедерация», «Астевиум», пытаясь за них зацепиться, найти хоть какую-то опору в этом безумном мире.

— Тренморт… — повторил задумчиво я. — Если тебя зовут цифрами, почему девушку так странно зовут?

— Какую девушку? — удивился 14386. Он выглядел искренне озадаченным.

— Медсестра! — я повысил голос. — Которая только что заходила! Не говори, что она мне тоже привиделась!

— Это тренморт, — пожал плечами сосед. — Медицинский тренморт. Их так называют по функционалу.

— Что это, черт тебя дери такое?! — я уже не сдерживался. Нервы сдавали, и этот спокойный, рассудительный парень начинал меня бесить.

— Какая у тебя агрессия и злость… первобытные, — сказал он, и в его голосе послышалась обида. — Я не буду говорить с тем, кто меня оскорбляет.

Он демонстративно отвернулся к стене, натянув одеяло почти до макушки. Я смотрел на его спину и чувствовал, как во мне закипает злость, смешанная с отчаянием. Но потом я сделал глубокий вдох. Он прав. Он здесь ни при чем. Он такой же пациент, как и я, просто родился в этом безумном мире и считает цифровое имя нормой.

— Извини, — выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал мирно. — Просто мне пока что страшно. Я ничего не помню и не понимаю. — Я пожал плечами, садясь на свою кровать. Матрас снова попытался обнять меня, удержать, но я сопротивлялся.

14386 помолчал, видимо, оценивая искренность моих извинений. Потом медленно повернулся.

— Тренморты — это андроиды с искусственным интеллектом, — сказал он тоном учителя, объясняющего прописные истины. — Задействованы в сфере здравоохранения, сфере обслуживания и правопорядка. Они следят за порядком, лечат, помогают. У них нет души, только программа. Но они очень вежливые.

— Андроиды, — повторил я, пытаясь переварить информацию. — Значит, она не живая?

— Она — тренморт, — терпеливо повторил 14386. — Функция, а не личность. Как сканер или мультиварка. Ты что, с другой планеты?

— Где я нахожусь? — спросил я, игнорируя его вопрос. — В смысле, географически.

— Конфедерация Астевиум, — ответил он, и в его голосе послышалась гордость. — Лучшее место на Земле.

— Нет, я имею в виду, какая страна? Ну там… Норвегия есть? Австралия? — начал перечислять я, надеясь услышать хоть что-то знакомое.

— А! Понял! — его лицо просветлело. — Я тоже люблю историю! Древнюю историю! Мы сейчас на территории, которая на рубеже планеты Земля принадлежала стране Игипит.

— Египет? — поправил его я, чувствуя, как внутри все холодеет. Египет. Значит, я не в России. Я вообще неизвестно где.

— Ой. Да! Египет! — он хлопнул себя по лбу. — Вечно путаю эти древние названия. Там еще были пирамиды, фараоны, всякие интересные вещи. Сейчас там, конечно, все по-другому.

— Что значит «на рубеже планеты»? — переспросил я, чувствуя, как страх сжимает горло. — Какой сейчас год?

Я очень боялся получить ответ на свой вопрос. Боялся, что сейчас он скажет какую-то чушь, и я пойму, что окончательно сошел с ума. Но еще больше боялся, что он скажет правду.

— 2197-й год от Рождества Христова, — спокойно ответил 14386. — Или 5812-й от сотворения мира, если ты предпочитаешь старый стиль. Но старым стилем уже давно никто не пользуется.

Я приложил ладонь ко лбу. Стало как-то не по себе. Словно это был несмешной пранк, затянувшийся розыгрыш, который вот-вот закончится, и ведущий выйдет с криком «Ты на скрытой камере!». Но внутренние ощущения подсказывали, что все это похоже скорее на правду, чем на дорогущий розыгрыш. Слишком детально, слишком реально, слишком много мелочей, которые невозможно подделать.

Это было крайне странное ощущение: чем дольше я находился здесь, тем меньше воспоминаний о прошлой жизни у меня оставалось. Словно новая реальность вытесняла старую, перезаписывала ее, как старую кассету. Я был готов поверить даже в то, что я умер, а не путешествовал в будущее почти на 200 лет. Все вокруг выглядело стерильно и странно, но при этом было живым, настоящим.

14386 что-то говорил, продолжая рассказывать, но его слова расплывались, а слушать его я не хотел. Он рассказывал про устройство Конфедерации, про то, как здесь все хорошо, про то, что болезни побеждены и войны закончились. Его голос звучал монотонно, как у диктора в рекламе, и я поймал себя на мысли, что он говорит слишком правильно, слишком гладко, будто читает по бумажке, даже если никакой бумажки нет.

Взгляд сам переместился на дверь, ту самую, из которой заходила медсестра-андроид. Я встал и решительно направился туда, полностью игнорируя запреты со стороны соседа.

— Ты куда? — крикнул он мне в спину. — Нельзя выходить без разрешения! Тебя идентифицируют!

Но мне было плевать. Я должен был узнать, что там. Должен был найти кого-то живого, нормального, кто объяснит мне, что происходит. Моя рука уже коснулась двери, гладкой, холодной, без ручки, только сенсорная панель сбоку. Я нажал на нее наугад.

В тот момент, когда я был готов выйти, дверь открылась сама. Я отшатнулся.

На пороге стоял мужчина. Лет пятидесяти, с проплешиной на макушке, густыми усами, в толстых очках в роговой оправе. На нем был белый халат, такой же, как у медсестры, но без красного креста, и старомодный галстук, съехавший набок. Это совершенно точно был обычный живой человек. Я видел морщины у глаз, небритость на щеках, усталость во взгляде. Он стоял на пороге, держа в руках белую папку, которая оказалась планшетом, и такой же белый стилус.

Какое-то время мы оценивающе переглядывались, словно боясь нарушить внезапно наступившую тишину. Я слышал, как за моей спиной затих 14386, затаив дыхание.

— Ну и чего стоим? — спросил мужчина хрипловатым, усталым голосом. — Проходи, раз встал. Или ты ждешь, что дверь сама тебя пригласит?

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое человеческое, такое родное, что у меня защипало в глазах.

Я, будучи уверенным в том, что он будет меня останавливать, осматривать, задавать вопросы, ну и все в таком духе, завис. Я уже приготовился к тому, что сейчас начнется стандартная процедура: «А почему вы вышли? А кто разрешил? А вернитесь в палату, молодой человек». Но ничего подобного не произошло. Доктор даже бровью не повел. Ему действительно не было никакого дела до меня. Я был для него пустым местом, очередной галочкой в списке дел.

— 8619! Рад вас видеть! — воскликнул мой сосед с кровати, и в его голосе послышались такие радостные нотки, будто он встретил лучшего друга детства.

Доктор коротко кивнул, даже не повернув головы, и прошел в палату. Я постоял пару секунд в дверях, чувствуя себя полным идиотом. С одной стороны, меня никто не держал. С другой стороны, я понятия не имел, куда идти и что делать дальше.

— Идиотизм, — буркнул я себе под нос и выскользнул в коридор.

Стоило мне выйти, как я тут же уперся в стену. Буквально. Коридор оказался настолько узким, что два человека разминулись бы в нем с трудом. И коротким — всего несколько метров. Вправо и влево уходили ответвления, по две палаты с каждой стороны, не считая моей. Все двери были одинаковыми — гладкими, белыми, без ручек и номеров. Только тонкая светящаяся полоска по контуру обозначала, что здесь вообще есть проход.

В конце коридора, около небольшого стеклянного шкафа, вмонтированного прямо в стену, стоял тот самый Тренморт. Он замер в неестественной позе — слегка откинувшись назад, руки по швам, голова чуть склонена набок. Только приглядевшись, я увидел, что в стене находится зарядная станция, к которой андроид прислонился спиной. Мои догадки подпитывала маленькая красная лампочка в левом глазу. Она мигала с одинаковой периодичностью, как сердцебиение, ровно и монотонно.

Я, даже не веря собственным глазам, подошел вплотную. В голове не укладывалось, что вот так, запросто, посреди коридора может стоять выключенный робот, и никому до этого нет дела. Я помахал рукой перед его лицом — ноль реакции. Глаза смотрели в одну точку, стеклянные, ненастоящие, с едва заметной рябью на поверхности. Я коснулся его руки — она была теплой, как у живого человека, но при этом абсолютно неподвижной. Под кожей не чувствовалось пульса, только легкая вибрация, будто внутри работал какой-то механизм.

Странное чувство — стоять вот так, рядом с существом, которое выглядит как человек, но при этом является просто машиной. Я поймал себя на мысли, что даже испытываю какое-то подобие неловкости, будто вторгаюсь в чужое личное пространство. Хотя какое там личное пространство у робота?

Я отошел от него и решил обследовать коридор. Поочередно заглянул в каждую дверь. Осторожно касался сенсорных панелей, и двери бесшумно открывались, впуская меня внутрь. Но везде было одно и то же. Палаты, одинаковые, один в один, как и та, из которой я вышел. Те же две кровати, та же пустота, те же окна в полстены с видом на бесконечный туман и летающие машины. В некоторых палатах лежали люди, в некоторых было пусто. Один раз я наткнулся на пожилую женщину, которая сидела на кровати и смотрела в стену невидящим взглядом. Она даже не повернулась на звук открывшейся двери.

Выхода я не нашел. Лифтов, лестниц, табличек «К выходу» — ничего этого не было. Только бесконечный белый коридор, уходящий в никуда, и двери, двери, двери.

Обратно в палату я вернулся в смешанных чувствах. С одной стороны, любопытство раздирало — мне хотелось исследовать этот новый мир, понять его правила. С другой стороны, страх сковывал внутренности холодным обручем. Я чувствовал себя муравьем, который случайно заполз в чужой муравейник и теперь пытается делать вид, что так и надо.

Доктор заканчивал осмотр моего соседа. 14386 сидел на кровати с довольным лицом, пока 8619 водил каким-то сканером вокруг его головы. Над кроватью висела голографическая проекция — какие-то графики, цифры, показатели. Я смотрел на это и чувствовал, как мозг закипает от переизбытка информации.

— Размялся? — спросил доктор с усмешкой, даже не повернувшись в мою сторону. Откуда он вообще узнал, что я заходил? Спиной, что ли, почувствовал?

— Размялся, — ответил я, садясь на свою кровать. Матрас снова попытался обнять меня, принять форму тела, но я уперся локтями, сохраняя вертикальное положение.

Доктор давал какие-то рекомендации своему пациенту, но я его не слушал. Голос звучал фоном, как радио, которое работает где-то в соседней комнате. Мой взгляд был прикован к окну, за которым царила очень странная и непонятная для меня жизнь.

За стеклом, насколько хватало глаз, простирался город будущего. Небоскребы уходили вверх и вниз, теряясь в облаках и тумане. Между ними, как стая рыб, сновали те самые летающие аппараты. Я насчитал штук двадцать за минуту. Они двигались с безумной скоростью, но при этом никогда не сталкивались, будто их траектории были просчитаны до миллиметра. Где-то далеко, на горизонте, я заметил огромную конструкцию, похожую на колесо обозрения, но в сотни раз больше. Она медленно вращалась, и от нее исходило мягкое голубоватое свечение.

Интересно, что там, внизу? Есть ли вообще земля под этими облаками? Или город парит в воздухе, как огромная космическая станция? Мысль была настолько дикой, что я отогнал ее, решив не сходить с ума раньше времени.

— Ну что ж, — сказал доктор, явно обращаясь ко всем присутствующим, и я наконец оторвался от окна. — Вы оба вполне здоровы, и я не вижу причин задерживать вас здесь. Можете выписываться.

Он кивнул и уже хотел уйти, но был мной тут же остановлен. Я вскочил с кровати, перегородив ему дорогу. Может быть, это было грубо, но меня уже порядком достало, что все вокруг что-то решают за меня, а я просто плыву по течению.

— Как уйти? — возмутился я, разводя руками. — Я ничего не могу вспомнить! Вообще ничего! Я даже имени своего не знаю! Куда я пойду? Что я буду делать?

Доктор остановился и посмотрел на меня с легким раздражением. Таким взглядом обычно смотрят на назойливую муху, которая никак не хочет улетать.

— Тренморт должен был дать инструкцию для Афризеров, — сказал он таким тоном, будто это всё объясняло. — Разве нет?

— Для кого? — сморщился я, получив очередное новомодное словечко. Афризеры, Тренморты. У них здесь что, культ новых названий?

— При всем уважении, — начал доктор, театрально положив руку на сердце, и я сразу понял, что сейчас последует отмазка. — В мои обязанности это не входит. Я провожу вас в телепорт. Про вас уже доложили, вам все расскажут на месте. Не волнуйтесь.

Он еще раз кивнул, всем видом намекая, что мне нужно уходить, и чем быстрее, тем лучше. Я пожал плечами и последовал за ним. Смысла спорить не было. 14386 к этому моменту сдуло, как ветром. Даже попрощаться не успел. Хотя какое там прощание — мы и знакомы-то были от силы полчаса.

Мы вышли в коридор и направились к Тренморту, который все еще торчал у стены с мигающим глазом. Доктор прошел мимо него, даже не взглянув, и открыл дверцу того самого стеклянного шкафа. Оказалось, что это и есть телепорт. Небольшая кабинка, размером примерно как лифт в старых домах, полностью прозрачная, с зеркальным полом и потолком.

8619 открыл дверцу и вежливым жестом предложил мне войти. Я замялся на пороге. Идея запрыгнуть в непонятный агрегат, который, судя по названию, должен телепортировать меня неизвестно куда, не вызывала особого энтузиазма. Но выбора не было.

Как только я оказался внутри, доктор закрыл дверцу и что-то нажал на экране, вмонтированном прямо в стекло. Я даже не заметил его раньше — настолько гладкой была поверхность.

Стекла кабинки мгновенно потемнели, став непроницаемо-черными. Я остался в полной темноте, если не считать слабой подсветки пола. И тут же почувствовал легкое покачивание и вибрацию. Такое чувство, будто стоишь на платформе, которая медленно куда-то плывет. Никаких звуков, никаких толчков — только едва уловимое движение.

Длилось это около пяти секунд. Потом вибрация прекратилась, и стекла так же мгновенно стали прозрачными.

Я вышел из кабинки и замер.

Зал, в котором я оказался, был огромным. Настолько огромным, что противоположную стену я видел с трудом — она терялась где-то в дымке. Высоченный потолок уходил вверх метров на пятьдесят, не меньше. И везде, куда ни глянь, царил тот же минимализм, что и в палате, но здесь он выглядел величественно, а не убого.

Белые стены, белый пол, белый потолок. И колонны. Много колонн. Они тянулись ровными рядами во всех направлениях, уходя вдаль, как деревья в лесу. Монументальные, гладкие, без единого украшения. Это, пожалуй, был единственный предмет интерьера во всем зале.

Я сделал несколько шагов вперед, и мои шаги гулким эхом разнеслись под сводами. Тишина здесь была какая-то особенная — плотная, ватная, давящая на уши. Казалось, что звуки просто вязнут в этом белом пространстве, не находя выхода.

Не успел я осмотреться, как из ниши в потолке вылетел маленький шар. Он плавно опустился вниз, зависнув в воздухе примерно в метре от пола, и я инстинктивно отшатнулся. Шар был идеально гладким, серебристым, размером с крупный грейпфрут. Он покрутился на месте пару секунд, будто сканируя пространство, а потом опустился чуть ниже, до уровня моего лица.

И тут произошло нечто странное. Поверхность шара замерцала, и на ней проявилось лицо. Настоящее человеческое лицо — глаза, нос, рот, даже брови. Оно было ненастоящим, конечно, скорее голографической проекцией, но выглядело пугающе реалистично. Как у футуристичного робота из дешевого фантастического фильма, только качество картинки было безупречным.

— Привет! Я — Мимрик. Твой ментор, — произнес шар, и его голос звучал низкочастотно и прерывисто, словно кассета старого магнитофона, которую зажевало. Но при этом каждое слово было четким и понятным.

— Привет, — растерянно ответил я, не зная, как положено разговаривать с летающим шаром с лицом. Может, надо поклониться? Или просто стоять и смотреть?

— Ты один из последних Афризеров нашего мира, — продолжил Мимрик, и его неестественная улыбка растянулась на все лицо, ну или как там у него это называется. — Уверен, что у тебя есть множество вопросов о происходящем. Ты можешь спросить у меня все, что хочешь.

Шар завис прямо перед моим лицом, и его глаза — большие, голубые, ненастоящие — смотрели на меня с выражением бесконечного доброжелательства. От этого взгляда мне стало не по себе. Слишком уж он был… правильным.

Я выдохнул, собираясь с мыслями. Вопросов действительно было много. Целая куча. Они толпились в голове, перебивая друг друга, и я боялся, что забуду самый главный.

— Кто я? — выпалил я первое, что пришло в голову. — Где я? Как я здесь оказался? Что происходит? Почему я ничего не помню?

Я вывалил всё это на Мимрика как на духу, и почувствовал небольшое облегчение. Хоть кому-то задал эти вопросы вслух.

— Что ж, проведем стандартный экскурс, — ответил Мимрик, и его улыбка стала еще шире.

В ту же секунду из потолка с легким шелестом выдвинулся огромный экран. Он был таких размеров, что закрыл собой добрую половину зала. Свет в комнате автоматически приглушился, создавая эффект кинотеатра. А сам Мимрик трансформировался — из шара он превратился в проектор, и из его глаз на экран полились лучи света, формирующие изображение.

На экране появились слайды. Картинки сменяли друг друга, и Мимрик комментировал их голосом профессионального диктора.

— В 2030-м году наступило перенаселение планеты. Численность людей достигла критической отметки в двенадцать миллиардов, — начал он, и на экране появились кадры перенаселенных городов, пробок, очередей, трущоб. — Вместе с этим началось активное таяние ледников. Уровень мирового океана повысился на десять метров, затопив многие прибрежные города.

Я смотрел на кадры затопленного Нью-Йорка, из воды торчала только статуя Свободы по самый факел. Потом показали Лондон, Венецию, Шанхай — везде вода, вода, вода.

— Полезные ископаемые и ресурсы истощились. Несколько мировых держав объединились в союзы. Всего их было четыре: Евразийский Союз, Американская Конфедерация, Африканский Альянс и Тихоокеанская Коалиция.

На экране замелькали карты, флаги, политики, подписывающие какие-то документы.

— Паритет длился недолго, — голос Мимрика стал чуть тише, будто речь шла о чем-то неприятном. — Началась война. Ядерная. Последняя.

Кадры войны были страшными. Я никогда не видел ничего подобного вживую, только в фильмах, но здесь было по-настоящему жутко. Взрывы, грибовидные облака, города, превращающиеся в пыль, люди, бегущие в укрытия.

— Когда ученые поняли, что нужно, вне зависимости от мировой ситуации, сохранить популяцию, несколько десятков тысяч счастливчиков, в основном мужчин и женщин возрастом от пятнадцати до двадцати пяти лет, были заморожены в криокамерах на разный срок — от пятидесяти до ста пятидесяти лет.

На экране появились ряды криокамер, похожих на гробы из стекла и металла. Внутри лежали люди с бледными лицами, опутанные проводами.

— Их мы называем Афризеры, — продолжал Мимрик. — По какой-то причине, тебя заморозили на сто шестьдесят шесть лет. Это один из самых долгих сроков.

Я присвистнул. Сто шестьдесят шесть лет. Это сколько же поколений сменилось? Мои праправнуки, если бы они были, уже давно умерли от старости.

— Несмотря на это, ты пришел в себя, все хорошо, — успокоил меня Мимрик. — Мы поддерживали тебя в состоянии сна в течение трех месяцев, чтобы ты окончательно оттаял и пришел в себя. Прошлое, скорее всего, не восстановится в полном объеме. Это особенность долгой заморозки.

Я коснулся своей головы, будто пытаясь нащупать там потерянные воспоминания. Пусто. Только смутные образы, тени, которые невозможно поймать.

— Как ты понял, человечество почти уничтожено, — Мимрик сделал драматическую паузу. — Почти сто лет понадобилось, чтобы восстановиться после войны. Большинство территорий сегодня недоступно для жизни — они заражены радиацией, превратились в пустоши. Оставшиеся люди объединились в одну страну, которую мы называем Конфедерация Астевиум.

На экране появилась карта мира, но она была неузнаваемой. Привычные очертания материков изменились, границы исчезли. Только несколько зеленых зон на фоне серой пустыни.

— Астевиум — последний оплот человечества, — торжественно объявил Мимрик. — Исполняй законы, чти правила и живи как в раю. Правила подробно расскажет домашняя станция. Все, что от тебя сейчас потребуется — пройти небольшой тест, по результатам которого тебя определят на работу. Надеюсь, мой экскурс был исчерпывающим.

После этих слов экран бесшумно исчез в потолке, а яркий свет снова ударил по глазам, заставляя меня зажмуриться. Я стоял и моргал, привыкая к освещению. В голове была каша. Слишком много информации за слишком короткое время.

— Не понял, — выдавил я, когда ко мне вернулась способность говорить. — А где я буду жить? У меня же ничего нет. Ни денег, ни вещей, ни документов.

Мимрик снова трансформировался из проектора в шар с лицом и подлетел ближе.

— Тебе будет выделена студия в рассрочку, — ответил он с той же неизменной улыбкой. — Половина зарплаты будет удерживаться в ее счет. Это стандартная процедура для всех Афризеров.