Бесплатный фрагмент - Асгард-Сити

«Мир не делится не на черное и белое, а на живое и мертвое. И самое

Страшное-это когда мертвое притворяется живым, а живое

заставляют притворяться мертвым»

АНОМАЛИЯ В ПАРКЕ

Инспектор Управления Порядка (УП) Гленн Рид не любил парки. Особенно Парк Единства. Эта искусственная зона «рекреации» ее геометрически выверенными аллеями, деревьями-клонами, подстриженными в идеальные кубы и сферы, и фоновым звуком» Расслабление-Дельта» вызывала у него тихое раздражение. Она была слишком предсказуема. А Гленн Рид ценил предсказуемость выше всего. Это была его работа.

Его черный, обтекаемый электроскейт бесшумно остановился у Восточного входа. Рид смерил взглядом ряды кипарисов-пирамид. Солнце, отфильтрованное куполом «Атмосфера-1», отбрасывало четкие, лишенные полутонов тени. Все было как всегда. Кроме одного.

Сигнал поступил два часа назад. Датчик биоразнообразия сектора 7-Гамма показал всплеск. Несанкционированные органические сигнатуры. В Парке Единства, где каждый червь и тля были на учете. Абсурд.

Рид прошел по главной аллее, его кожаный плащ (строго регламентированная модель 4-Б для инспекторов) не шелохнулся. Он чувствовал на себе взгляды обывателей-быстрый, испуганный отвод глаз. Его лицо, худое, с острыми скулами и серыми, словно бы сделанными из жидкого экрана глазами, было хорошо известно. Оно означало проблемы.

Сектор 7-Гамма. Круглая площадка с фонтаном «Вода-Разума». И здесь Рид остановился. На месте идеального газона из сизой» стабильной травы» №3 бушевала аномалия. Клумба. Но не из санкционированных синих «агро-куполов». Это были живые цветы. Рид знал их только из архивов. Ромашки. Их белые лепестки были неровными, некоторые надломлены. Васильки-дерзкие синие вспышки. И что-то рыжее, колючее-возможно, мак. Они росли не рядами, а хаотичным, пышным островом. И пахли. Не химическим» Ароматом спокойствия», а густым, сладковато-горьким, навязчивым запахом земли, пыльцы и жизни.

— Описания, -сухо сказал Рид своему ассистенту-дроиду, парящему за спиной.

Дроид завибрировал: «Нарушение: несанкционированная флора. Статья 145-Б Кодекса Городской Гармонии. Рекомендованное действие: немедленная дезинтеграция и замена субстрата».

Рид не слушал. Он присел на корточки, что было против его правил, и коснулся лепестка ромашки. Он был бархатистым, влажным от искусственной росы. Живым. В его памяти всплыл термин:" тактильная диверсия». Так в учебниках УП называли попытки вызвать нерациональные сенсорные переживания.

— Отчет о камерах наблюдения за последния 48 часов в этом секторе, -приказал он.

— Запрошено. Получен ответ:…Данные за период с 03:00 до 04:30 отсутствуют. Зафиксирован глобальный сбой системы» Всевидящее Око» в радиусе 500 метров. Причина не установлена. Сбой устранен в 04:31.

Рид медленно поднялся. Глобальный сбой. Стихийная клумба. Он оглядел парк. Все было снова идеально. Кроме этого пятна дикости. Оно выглядело как насмешка. Как слово, написанное с ошибкой в безупречном тексте.

— Оставить как есть, -неожиданно для себя сказал Рид. Дроид издал недоумевающий щелчок.-Установить круглосуточное скрытое наблюдение. Категория:" предмет интереса-Альфа». Никакой дезинтеграции. И… анализ воздуха на наличие нестандартных феромонов.

Он сделал последний снимок клумбы через линзу своего интерфейса. Цветы, кажется, слегка пошевелились от легкого ветра с вентиляционных шахт. Ветер тоже был частью системы. Но в этом шевелении Риду почудилось что-то иное. Будто кто-то, проходя мимо, задел их плащом.

ЛЕО И ЕГО <<ХРУПКИЙ САД»

Где-то в межэтажных пространствах Жилого Комплекса «Вершина-12», в зоне, обозначенной в чертежах как» технический колодец 4-Ф, неиспользуемый», существовала пустота. И в этой пустоте жил сад.

Лео называл его» Хрупкий сад». Он занимал площадь в тридцать квадратных метров на бетонном основании старой посадочной площадки для дронов. Свет сюда проникал через трещину в куполе и систему зеркал, которую Лео собирал восемь лет. Воздух, влажный и прохладный, циркулировал по самодельным трубкам из старых вентиляционных шахт. Здесь не было ничего цифрового. Ни одного чипа. Только аналоговая механика, терпение и тишина.

Лео поливал орхидеи, которые росли не в геле, а в настоящей земле, добытой им когда-то из-под фундамента Старого Города. Его руки, покрытые тонкими шрамами от порезов и ожогов, двигались бережно. Он был худым, лет сорока, со спутанными темными волосами и глазами странного, меняющегося цвета-то серыми, то зеленоватыми, в зависимости от света. На нем были простые рабочие одежды, постиранные до мягкости.

Но главное здесь было не растения. Вдоль стен, на полках из выброшенных строительных балок, стояли его «кристаллы», Они росли в плоских чашах из прозрачного кварца. Это были не драгоценности, а живые, медленно формирующиеся минеральные образования. Одни были похожи на застывший дым, другие-на сгустки меда, третьи-на звездную пыль. Каждый был» заряжен». Лео садился перед чашей, клал руки на ее края и..вспоминал. Не просто думал. А снова проживал момент. Первый поцелуй под дождем (кристалл с внутренним мерцанием, как далекая молния).Горечь утраты друга (тусклый, тяжелый камень с трещиной внутри).Восторг от старой, запрещенной теперь симфонии (кристалл, который тихо пел, если к нему приложить ухо).Он передавал эмоцию в минерал, как селектор-данные в сеть.

— Сегодня ты грустишь, -тихо сказал Лео, глядя на один из кристаллов, который сегодня потускнел.-Я понимаю. Наверное, я тоже.

Он вздрогнул, почувствовав легкую вибрацию в стене. Проходил скоростной лифт. Мир снаружи. Мир Управления Порядка, где его сад был бы объявлен «рассадником деструктивной сенсорности» и уничтожен за минуту. Лео жил на пособие по нетрудоспособности (официальный диагноз: «синдром аналоговой ностальгии, легкая форма»).Его работа не приносила денег. Она приносила смысл.

Он подошел к самому ценному кристаллу, небольшому, цвета утренней зари. Внутри него пульсировал мягкий свет. Это было воспоминание не его. Ему подарила его старуха, которая жила этажом ниже, перед тем как ее» отправили на рекультивацию» в Геронтологический Центр.«Это рассвет на реальном море, -прошептала она.-Сохрани». И он сохранил.

Внезапно Лео выпрямился. Воздух в саду изменился. Запах влажной земли стал острее, электричество пробежало по коже. Зеркала, отражавшие свет, на секунду поймали и перенаправили что-то еще-тень, которой не должно было быть. Лео обернулся. Никого. Но он знал это чувство. Как перед грозой. В городе что-то сломалось. Или, наоборот, проснулось.

СОВЕРШЕННАЯ АКУСТИКА СИЛЬВИИ

Студия Сильвии была полной противоположностью саду Лео. Белый куб, звуконепроницаемый. В центре, на платформе, парила голографическая модель нового жилого квартала «Убежище-12» -строгие башни, соединенные переходами. Сильвия, в белом комбинезоне, облегающем ее стройную фигуру, стояла в круге контрольных интерфейсов. Ее лицо, с высокими скулами и короткими, гладко зачесанными платиновыми волосами, было сосредоточено. Глаза, синие и холодные, как лед на экране, следили за бегущими спектрограммами.

Она была звукоархитектором 9-го уровня. Ее задачей было создание идеальной акустической среды. Не музыки. Музыка была субъективна, а значит, вредна. Она создавала звуковой ландшафт. для «Убежища-12» требовалась акустика «Продуктивный покой, вариант 7».

Ее пальцы танцевали в воздухе, вызывая из библиотеки сэмплы. Шум приглушенного вентилятора (частота отрегулирована, чтобы не вызывать тревоги).Едва слышный, ритмичный гул магистральных лифтов (внесен в подсознание как символ стабильности).Искусственный ветер в промежутках между башнями, пропущенный через фильтр «умиротворение». Она микшировала, вычитала, накладывала. На экране ее мозговой активности, проецируемом в углу, царила идеальная бета-ритмика. Никаких всплесков.

И все же что-то было не так. Сильвия остановила воспроизведение. В студии воцарилась абсолютная, давящая тишина. Вот оно. Тишина была ее врагом. Совершенная звуковая картина должна была быть бесшовной, она не должна была ощущаться. Но эта тишина между звуками… она была дырой. Провалом. Она напоминала ей о чем-то. О чем-она не могла вспомнить. Воспоминания были неэффективны.

Ее личный ассистент, голосовой интерфейс «Каденс», мягко озвучил: «Эффективность звукового ландшафта-98,7%.Рекомендовано к принятию комиссией УП».

— Недостаточно, -отрезала Сильвия.-98,7%-это статистическая погрешность. Это провал.

— Критерии эффективности удовлетворены, -настаивал Каденс.-Мои критерии-нет.

Она удалила слой с «ветром» и заменила его на другой, с чуть более высокой частотой. Спектрограмма выровнялась, но внутреннее напряжение Сильвии не исчезло. Она выключила модель. Куб погрузился в молчание.

В этот момент на ее персональный канал пришло сообщение. Не через официальную сеть, а через заброшенный протокол резервной связи. Текст был прост: «Ваш талант ищет вызова. Предлагаю создать то, чего нет. Звуковой портрет Абсолютной Свободы. Вознаграждение-удовлетворение любопытства. Если интересно, приходите сегодня в 23:00 в заброшенный Театр Эмоций. Спросте Лоренцо».

Сильвия хмыкнула. Чушь. Провокация. Возможно, ловушка УП по выявлению диссидентов.» Абсолютная Свобода» -понятие, изъятое из лексикона как бессмысленное. У свободы есть параметры, границы, цели. Абсолют-это хаос.

Она уже собралась удалить сообщение, но палец замер.» Звуковой портрет». Портрет-это образ. У звука нет образа. Это противоречие. А противоречие-это ошибка в логике. Ее разум, отточенный как лезвие, зацепился за эту ошибку. Ее мозг, против ее воли, начал моделировать: какой частоты был бы «звук свободы»? Имел ли бы он тембр? Реверберацию?

Она не пошлет ответ. Конечно нет. Но она и не удалила сообщение. Оно осталось висеть в памяти ее терминала, как инородный код, тихо конфликтуя с безупречной системой ее мира.

СВИТА

В этот вечер, в районе Старого Города, где руины древней архитектуры служили фундаментом для новых, сияющих башен, в полуразрушенной ротонде, когда-то бывшей читальней, собрались те, кого еще не было в списках УП.

Их было трое. И их лидер.

Лоренцо сидел на обломке мраморной колонны, в позе, полной небрежной грации. Он выглядел лет на сорок пять, но в его глазах, темных и глубоких, как межзвездная пустота, мерцали отсветы куда более древние. Его черты были правильными, почти классическими, но стоило ему улыбнуться, как в них появлялось что-то дикое, непокорное, словно под маской цивилизованности двигалось другое лицо. Он был одет в плащ из странной, матовой ткани, которая, казалось, поглощала свет, и темный костюм старинного покроя. В руках он вертел сухую ветку, которая то и дело выпускала то почку, то хрупкий цветок, чтобы тут же его сбросить.

— Наш хозяин начинает нервничать, -сказал Лоренцо голосом, в котором смешивались бархат и легкая хрипотца.-Он почуял цветы. Хорошо.

У камина, где не горел огонь, но тем не менее ложились живые тени, стояла Глен. Высокая, худая до болезненности, с черными волосами, спадающими на лицо. Ее черты были размыты, нечетки, будто ее забыли долепить. Она не смотрела на других, ее взгляд блуждал по стенам. Она была «Зеркалом». Она не имела формы, пока на нее не смотрели. Для каждого наблюдателя она становилась воплощением его самого глубокого, часто неосознанного страха. Сейчас, для постороннего взгляда, она была бы просто странной женщиной в сером платье. Но никто на нее не смотрел пристально.

В углу, сливаясь с грубой каменной кладкой, сидел Барнабас. Гигант, двух метров ростом, с плечами грузчика. Его лицо было простым, почти простодушным, но в его маленьких, глубоко посаженных глазах светился ум, тихий и наблюдательный. Он был» Гравитацией». Там, где он концентрировался, законы физики начинали капризничать. Предметы становились невесомыми или невыносимо тяжелыми. Пространство слегка искривлено. Он редко говорил, предпочитая слушать.

А у входа, на ступеньках, чертя что-то на пыли тонким пальцем, сидела Алиса. Она выглядела хрупкой девочкой лет шестнадцати, с большими светло-зелеными глазами и копной медных веснушек. Она напевала что-то бессмысленное. Она была» Правкой». Она могла залезть в память, как в старый текст, и стереть запятую, переставить слова, вставить новое предложение. Не глобально, а мелочи. Ту самую чашу, что ты разбил вчера, вдруг оказывалась целой. Имя человека, которое вертелось на языке, бесследно исчезало. Она создавала неуловимый дискомфорт реальности.

— Город спит сном робота, -продолжил Лоренцо, глядя на распускающийся и умирающий на ветке цветок.-Его сны-это таблицы. Его эмоции-это протоколы. Скучно. Неправда ли, друзья?

— Есть те, кто не спит, -глухо произнес Барнабас.-Садовник. Звукоархитектор.

— Именно, -улыбнулся Лоренцо.-Искаженные. Те, в ком система дала сбой, оставив щель для чего-то настоящего. Мы найдем их. Но сначала… нужно дать городу понять, что сон кончиля. Глен, ты готова?

Женщина у камина медленно кивнула, не отрывая взгляда от несуществующего огня. Ее силуэт на секунду дрогнул, стал еще более неопределенным.

— Завтра, -сказал Лоренцо, вставая и разминая плечи.-Начнем с академии. С рассадника тех, кто думает, что мыслит. Интересно, как они отреагируют, когда их логика столкнется с… ну, скажем, с совершенной поэзией бессмыслицы.

Он бросил ветку на пол. Она, коснувшись камня, мгновенно проросла густой сетью ярко-зеленого плюща, который пополз по стенам, нарушая четкие линии руин. Хаос начал своё опыление.

СКАНДАЛ В АКАДЕМИИ РАЦИОНАЛЬНЫХ ИСКУССТВ

Аудитория 417 Академии Рациональных Искусств была переполнена. На сцене, под голограммой сменяющих друг друга диаграмм, стоял доктор Эрвин Кейдж, главный идеолог Управления Порядка в сфере эстетики. Его лекция «Смерть субъективности: итоги и перспективы» была обязательной для посещения всеми творческими специалистами города.

— …и потому, -вещал Кейдж, щуплый человек с горящими фанатичным блеском глазами за толстыми линзам, -индивидуальное восприятие есть ошибка восприятия. Искусство будущего-это алгоритм, находящий наиболее эффективную форму для передачи санкционированного содержания. Счастье, грусть, трепет-все это можно разложить на частоты, паттерны, цвета и выдавать дозированно, для общественного блага…

В первом ряду, среди важных гостей, сидел Лоренцо. Он был одет в строгий костюм цвета гранита и выглядел как уважаемый инспектор из Центра. Никто не спросил у него пропуск. Он просто вошел, и охрана отвела взгляд. Глен, Барнабас и Алиса растворились среди студентов на галерке.

Лоренцо слушал, слегка склонив голову набок, с вежливым интересом. Когда Кейдж закончил пафосную тираду о «триумфе коллективного разума над хаосом чувств», Лоренцо мягко кашлянул в кулак и поднял руку.

— Прошу прощения, доктор Кейдж. Позвольте уточняющий вопрос.

Все взгляды устремились на него. Кейдж поморщился-он не планировал отвечать н вопросы.

— Да, пожалуйста. Но, если можно, то кратко.

— Ну, безусловно. Вы говорите об эффективности, -начал Лоренцо, его голос был тихим, но идеально слышным в каждой точке зала.-Искусство как инструмент. А что насчет… инструмента, который вдруг заиграл сам? Не по нотам, а потому что… ему захотелось? Это будет ошибкой инструмента или рождением нового звука?

В зале повисло недоуменное молчание. Кейдж фыркнул.

— Ваша метафора бессмысленна. Инструмент не может «захотеть». Это антропоморфизм, пережиток примитивного мышления.

— Конечно, конечно, -закивал Лоренцо, словно соглашаясь.-А поэзия? Скажем, строчка:" Безумная звезда дрожит в луже, как серебряная рыба». Это эффективно? Что она передает?

— Это набор слов, лишенный логики! -вспылил Кейдж.-«Дрожит в луже» -физическая неточность. Звезда не может…

— Но она же безумная, -мягко перебил Лоренцо.-Разве безумие подчиняется физике? Разве сон подчиняется логике? Вы предлагаете вычеркнуть из человеческого опыта как неэффективный?

Кейдж покраснел.

— Сновидения-это процесс дефрагментации данных мозга! Их изучение ведется, но…

— А любовь? -невежливо перебил Лоренцо, вставая. Он медленно пошел к сцене.-Ее тоже можно разложить на гормоны и социальные договоры. Но почему тогда человек, зная всю эту химию, все равно чувствует, как у него… вот здесь… -он приложил руку к груди, -сжимается, а потом расправляется что-то, когда видит конкретное лицо? Не абстрактный набор признаков, а вот эти веснушки, эту неправильную улыбку? Это же неэффективно! Зачем так сложно?

Голос Лоренцо не повышался, но в нем появилась гипнотическая сила. Кейдж стоял, открыв рот. Его логический аппарат давал сбой перед этой лавиной абсурдных, но почему-то пронзительных вопросов.

— Вы… вы вносите деструктивную…

— Я вношу вопрос, -сказал Лоренцо, уже у самой сцены.-Самый страшный вопрос для вашей системы: «А что, если?». Что если ваш порядок-это просто страх перед тем, что на улице?

Он повернулся к залу. И сотни пар глаз смотрели на него. Некоторые с возмущением. Некоторые со страхом. Но некоторые… с проблеском того самого» что если».

=Доктор Кейдж, -обернулся к нему Лоренцо.-Признайтесь. Вам никогда не хотелось… просто так, без причины, прошептать рифму? Не для пользы. А потому что она красиво звучит?

Кейдж задрожал. Его лицо исказила внутренняя борьба. Он боролся с чем-то внутри. С тенью, поднявшей голову. С памятью о желтом листе, упавшем на школьную парту, который показался ему тогда похожим на корабль. Он пытался задавить это воспоминание, но оно всплывало, подгоняемое магией слов Лоренцо.

— Я…я… -его голос сорвался.-" Луна… как бледный страж над крышами спит…» -прошептал он, и тут же в ужасе закрыл рот рукой. Он только что процитировал запрещенного поэта. В открытую. На лекции о смерти субъективности.

В зале взорвался гул. Кейдж, побелевший, как мел, отшатнулся от кафедры и убежал за кулисы, давясь рыданиями стыда и освобождения.

Лоренцо повернулся к ошеломленной аудитории и слегка поклонился, как артист после удачного номера.

— Видите? -сказал он просто.-Он просто хотел красивые слова. И они в нем были. Спят, пока их не разбудить.

На галерке Алиса хихикнула. Глен наблюдала за волнами страха и изумления, поднимающимися в зале, как повар за кипящим бульоном. Барнабас тяжело вздохнул, и свет в зале на секунду померк, будто от пролетающей тучи.

Скандал был идеальным. Семя сомнения было посажено. Новость о том, как главный идеолог сломался, прочитав стихи, уже разлетелась по городу. Система получила первую трещину.

ЗАКАЗ

Сильвия не пошла в театр в 23:00.Она была не дура. Вместо этого она провела шесть часов, пытаясь смоделировать «звук свободы». Результат был нулевым. Свобода-абстракция. А звук-это колебания. Как нарисовать запах? Как услышать идею?

Она перечитывала сообщение.» Спросите Лоренцо». Имя ничего не говорило. База данных УП молчала. Человек-призрак.

Внезапно в ее студии раздался легкий стук. Не по двери. По одной из акустических панелей на стене. Три четких, ритмичных удара. Такого не могло быть. Студия была герметична.

Сильвия замерла. Каденс молчал. Стук повторился, чуть настойчивее. Она медленно подошла к панели. Ничего. И тогда она поняла: стучали не снаружи. Звук рождался внутри панели, нарушая все законы ее идеальной акустики. Это было невозможно. Если только… если только кто-то не вмешался в саму материю звукопоглощающего материала, заставив его вибрировать по команде.

На столе, из ниоткуда, появился конверт. Старомодный, бумажный, цвета слоновой кости. На нем было написано одно слово: «Сильвия». Она потянулась к нему. Бумага была теплой, живой на ощупь. Внутри лежала толстая, чуть потертая по краям карточка. На ней был нарисован… ключ. Не голограмма, а настоящий рисунок тушью. И подпись:" Для входа. Театр Эмоций. Полночь. Ваше любопытство-уже половина портрета. Л.»

Сильвия сжала карточку. Это был вызов. Вызов ее мастерству, ее разуму, ее пониманию мира. Она ненавидела необъяснимое. Но она была, прежде всего, исследователем. Аномалия в ее святая святых, в ее студии, была самым личным оскорблением и самой заманчивой загадкой.

Она взглянула на часы.23:45.

— Каденс, подготовьте мой внешний скафандр, -сказала она тихо.-И отключите все протоколы слежения. Локальный режим.

— Это противоречит протоколам безопасности, -возразил голос.

— Это приказ.

Через пятнадцать минут, облаченная в темный, облегающий скафандр для выхода в неблагоустроенные районы, она покинула свою башню. Карточка с ключом горела в кармане. Она шла на встречу с невозможным. Ради звука, которого не было.

ВИЗИТ К ЛЕО

Лео разбирал поврежденный поливной механизм, когда в его саду появился гость. Не так, как обычно-через потайной люк, а просто возник из тени между двумя стойками с кристаллами. Это был мужчина в скромном костюме служащего среднего звена, лицо его было испуганным и осунувшимся.

— Вы… вы Лео? -прошептал он.-Мне сказали… вы работаете с памятью.

Лео медленно встал, вытирая руки о тряпку.

— Я ничего не продаю, -осторожно сказал он.-И не удаляю.

— Но вам платят! За то, чтобы… сохранить. Значит, можно и убрать? Да? -голос гостя дрожал.-Мне нужно убрать один вечер. Одно чувство. Стыд… Оно… оно меня съедает. Я не могу работать. Я вижу его лицо каждый раз, когда закрываю глаза.

Он говорил сбивчиво. История была банальна и от того ужасна. Много лет назад, ради карьеры, он дал ложные показания против коллеги. Тот был «рекультивирован». А теперь гость, добившись успеха, не мог спать. Память о том лице, полном недоумения и предательства, отравляла все.

— Я не могу удалить одну эмоцию, -тихо сказал Лео.-Память-это дерево. Вы не можете вырезать один корень, не убив все. Ваш стыд… он связан с вашим пониманием справедливости, с вашей совестью. Удалите стыд, и вы удалите и их. Вы станете… пустым местом. Механизмом.

— Я и так механизм! -почти закричал гость.-Я делаю то, что велят! Но внутри… внутри это гниль! Я заплачу любые деньги!

— Деньги здесь не помогут, -горько усмехнулся Лео, глядя на свои землистые руки.-Уходите. И постарайтесь жить с этим. Это ваша расплата и ваша человечность. Без этого вы-просто функция.

Гость смотрел на него с ненавистью и отчаянием. Потом его взгляд упал на кристаллы. На тот, что цвета зари.

— А это что? -он потянулся к нему.

— Не трогайте! -голос Лео прозвучал резко, как удар хлыста. Гость отпрянул. Он постоял еще мгновение, потом, бормоча что-то несвязное, отступил в тень и исчез так же внезапно, как и появился.

Лео тяжело дышал. Он подошел к кристаллу-рассвету, проверил, цел ли. Его руки дрожали. Этот визит был знаком. О нем узнали. Кто-то пустил слух. Его покой кончился. И этот гость…,откуда он взялся? Как нашел его? В его глазах был не просто страх. Было что-то еще. Будто за ним стояла тень, которая его привела и указала путь. Тень, пахнущая озоном и чужим смехом.

Лео потушил часть света в саду. Ему нужно было готовиться. К чему-он не знал.

ИНСПЕКТОР РИД НАХОДИТ ПЕРВУЮ НИТЬ

Кабинет Рида в штаб-квартире УП был таким же стерильным и упорядоченным, как и он сам. На огромном экране перед ним танцевали диаграммы, схемы, потоки данных о городских инцидентах за последние 72 часа. Аномалия в парке, сбой в Академии, тридцать семь мелких, но странных происшествий: уборщик, который внезапно начал выкладывать мусор сложными мандалами; светофор, который час мигал в ритме старого вальса; система общепита, которая выдала всем в столовой сектора 9-Б порцию еды с запахом фиалок.

Рид соединял точки. Все события были разрозненны, не несли материального ущерба, но имели общую черту: они нарушали ощущение порядка. Они были… эстетическими диверсиями. Кто-то играл с системой, как с музыкальным инструментом, выводя фальшивые ноты.

Он скомандовал программе найти эпицентр. Алгоритм, проанализировав временные и пространственные метки, выдал вероятную карту. И в центре, словно паук в паутине, оказался объект: Старый Театр Эмоций. Закрыт по Указу о Гармонии 30 лет назад. Причина: «Распространение деструктивных субъективных переживаний». С тех пор заброшен, охраняется автоматикой низкого приоритета.

Рид увеличил изображение. Массивное здание в неоклассическом стиле, покрытое граффити системной пропаганды, которые сами уже облупились. Камеры вокруг периметра раз в час делали стандартный снимок. Ничего подозрительного.

Но Рид чувствовал. Он доверял интуиции, как доверяют точному, но не до конца изученному инструменту. Он отдал приказ: стереть из базы данных все упоминания о его интересе к Театру. Он собирался действовать в одиночку. Если там действительно была чужая сила, способная на такое, то стандартный протокол засветит его.

Он вызвал на экран досье на всех, кто был как-то связан с театром в последние годы. Сторожа, бродяги, маргиналы. И одно имя всплыло случайно, в примечании к отчету о «лицах с синдромом аналоговой ностальгии». Бывший художник по свету, сын последнего директора театра. Лео. Проживает в» Вершине-12», получает пособие. Ничего криминального.