Бесплатный фрагмент - Архив Соколовых

ПРОЛОГ

Москва, 1898 год

Дождь стучал в стёкла кареты, за которыми медленно гасло зимнее солнце. Пётр Волков смотрел на убегающие назад фонари, но не видел их. Перед его глазами стояло лицо Павла Соколова — осанистое, уверенное, с твёрдым взглядом, в котором лишь для него одного читалась тень сомнения.

«Цель оправдывает средства, Петя! — горячился Павел всего час назад в своём кабинете. — Мы строим империю! Разве наши дети будут помнить, какая грязь была на наших сапогах, когда они будут ходить по паркету в этих самых особняках?»

Пётр сжал кулаки в карманах пальто. Дети. Именно о них он и думал. О Лидии. О её тихой улыбке, которую он видел лишь при свете ночника, украдкой, как вор. О двух малышах, чьи кудри были в него, а глаза — в неё. О детях, которых мир никогда не должен был узнать.

Карета резко остановилась. Не у его дома. Пётр выглянул в окно и похолодел. Перед ним высилось мрачное здание с колоннами — полицейское управление.

Дверца распахнулась, и грубый голос произнёс:

— Господин Волков? Вам предложено проследовать для дачи показаний.

Он вышел, чувствуя, как ледяная вода страха наполняет его жилы. Его провели по длинному коридору в небольшой, тускло освещённый кабинет. За столом сидел не полицейский чин, а тот самый князь Мещерский, с которым они недавно заключили сделку. Рядом с ним — Павел Соколов. Его лицо было каменной маской.

— Пётр Ильич, — начал князь, попыхивая сигарой. — Возникли некоторые деликатные обстоятельства. Ваша… благотворительная деятельность вызвала вопросы. Помощь некоторым неблагонадёжным элементам.

Пётр понял всё без слов. Это была ловушка. Его давно подводили к краю, и теперь он должен был либо прыгнуть в пропасть сам, либо оттолкнуть в неё кого-то другого.

— Павел, — обернулся он к другу. — Что это значит?

Соколов не взглянул на него. Он смотрел в стену.

— Пётр, князь предлагает выход. Ты подпишешь бумаги о выходе из дела. И о неразглашении. Всё будет тихо.

— А если я откажусь?

Мещерский улыбнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого.

— Тогда мы будем вынуждены обратить внимание на вашу личную жизнь. На некую Лидию Николаевну Воронову. И на её… наследников. Думаю, её староверческая община не обрадуется такому скандалу. А дети — они такие хрупкие. Всё может случиться.

Словно лёд тронулся у него в груди, Пётр почувствовал, как рушится весь его мир. Они знали. Они знали о самом дорогом, что у него было. И они предлагали ему выбор: предать дело всей своей жизни или предать свою собственную кровь.

Павел поднял на него взгляд. И в его глазах Пётр прочитал молчаливое послание: «Прости. Но я спасаю нас. Я спасаю будущее нашей семьи».

В этот миг что-то умерло между ними. Дружба, доверие, всё, что они строили с детства.

— Я… подпишу, — выдавил из себя Пётр.

Когда он вышел на улицу, дождь превратился в колючую крупу, бьющую по лицу. Он не чувствовал холода. Он чувствовал лишь пустоту и рождение новой, страшной мысли. Предательство, словно ядовитое семя, было посажено в почву их семьи. Оно даст ростки. Оно будет тянуться через годы, через поколения, опутывая его детей, детей Павла, их внуков.

Он посмотрел на тёмное, неумолимое небо Москвы.

«Цепь, — подумал он. — Мы сковали цепь. И кто-то должен будет её разорвать».

Он не знал, что на это уйдёт больше ста лет. И что цена разрыва окажется равна цене жизни.

Глава 1. Чужое имя

Дождь стучал по подоконнику замысловатым ритмом, словно пытался передать закодированное сообщение. Анна Соколова стояла посреди просторной, но до тошноты знакомой гостиной в доме покойного деда и чувствовала себя чужестранкой. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим пылью и старыми книгами — запахом времени, которое закончилось.

«Разбери архив», — сказал отец по телефону, деловито и без особых эмоций. «Всё, что нужно, возьми себе, остальное — выбросим».

«Выбросим». Это слово резануло слух. Для отца, человека с железной практичностью, дом его отца был просто объектом недвижимости, складом старых вещей. Для Анны — последней дверью в её собственное прошлое.

Она вздохнула и подошла к массивному дубовому бюро, тому самому, за которым дед, Борис Соколов, когда-то разрешал ей раскрашивать старые чертежи. Лак местами потрескался, но замок, к её удивлению, щёлкнул мягко и послушно. Внутри царил идеальный, педантичный порядок, так не похожий на хаос её собственной жизни в Москве. Папки с надписями «Налоги», «Документы на дом», «Пенсия». Ничего интересного.

И тут её взгляд упал на ложную боковую стенку ящика. Она помнила её с детства — маленькую, почти незаметную впадинку, которую она принимала за сучок. Сейчас, повинуясь внезапному импульсу, она нажала на неё. Раздался тихий щелчок, и потайное отделение, узкое и глубокое, выдвинулось вперед.

Внутри лежала пачка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. Бумага была хрупкой, шершавой на ощупь. Сердце Анны забилось чаще. Она осторожно развязала узел.

Конверты были без марок, только с написанными чернилами адресами. И именами.

«Господину Петру Волкову. Для передачи г-же Лидии Волковой».

Анна нахмурилась. Волковы. Эта фамилия ничего ей не говорила. В семейных историях, которые пересказывались на кухне за чаем, фигурировали Соколовы, их партнёры по бизнесу Беловы, дальние родственники из Тулы. Но не Волковы.

Она вынула первый лист. Почерк был убористый, энергичный, с чёткими росчерками.

«С.-Петербург, 12 октября 1894 года.

Дорогая Лидия,

сегодня Павел окончательно подписал договор с князем Мещерским. Говорит, это наше будущее. Глаза у него горят, как тогда, когда мы в десять лет нашли тот клад на чердаке старого дома. Но я, прости, вижу в этой сделке не только блеск, но и тень. Цена успеха оказалась высокой, и я не уверен, что мы правильно рассчитали свои силы. Павел убеждён, что цель оправдывает средства. Я же боюсь, что однажды средства поглотят саму цель, а с ней и нас обоих…»

Анна отложила письмо, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Павел. Её прапрадед. Основатель состояния их семьи. Тот самый «кладезь на чердаке» был одной из любимых семейных легенд — история о том, как два мальчика нашли коллекцию старинных монет и положили начало своему первому капиталу. Но в этой, официальной версии, не было ни «тени», ни сомнений.

Она взяла следующее письмо, датированное уже 1905 годом.

«…Кирилл подрос, он весь в тебя, своенравный и горячий. После сегодняшних событий на фабрике я не сплю вторую ночь. Павел вызвал казаков. Кровь на мостовой, Лидия… Наша ли? Я прятал раненого студента в каретнике. Павел называет меня романтиком и опасным мечтателем. Говорит, я поставлю под удар всё, что мы строили. А я спрашиваю себя — что именно мы строили? Благополучие семьи на костях?..»

Анна медленно опустилась в дедовское кресло. Казаки? Кровь? Это не вязалось с глянцевым образом успешного промышленника Павла Соколова, чей портрет в золочёной раме висел в кабинете её отца. Его история была историей упорного труда и блестящих решений, а не кровавых разгонов.

Она лихорадочно перебирала другие письма. 1917, 1929, 1937 годы… Все они были адресованы Лидии Волковой и написаны тем же человеком — Петром. Его слова были полны тревоги, предчувствий, а потом — боли и потерь. Он был совестью этой истории, в то время как её прапрадед Павел был её стальным стержнем.

И последнее письмо, без даты, на клочке пожелтевшей бумаги:

«Л. Они забрали всё. П. знал о обыске. Предупредил меня, но не их. Как жить с этим? Цепь предательства не должна тянуться дальше. Мы должны её разорвать. Спрячь это. Для наших детей. Если они останутся…»

Предлог «о» перед словом «обыск» был вымаран, поверх чернилами было вписано «за». Кто-то правил текст. Кто-то пытался скрыть следы.

Анна положила письма на колени и уставилась в заоконную мглу. Дождь усиливался. «Чья это цепь?» — пронеслось в голове. «И какое предательство?»

Она всегда думала, что её семья — это открытая книга. Пусть и не всегда светлая, но понятная. История успеха, пережившего войны и революции. А оказалось, она держала в руках шифр к совершенно другой книге. Книге, написанной тенями. Книге, где её предок был если не палачом, то соучастником. А некий Петр Волков — голосом его совести, который кто-то старательно пытался заглушить.

Имя «Лидия Волкова» жгло сознание. Кто ты была? Любовница Петра? Его жена? И куда пропала твоя семья? Почему о тебе не осталось ни слова в их семейной истории?

Анна осторожно, почти с благоговением, собрала письма. Чувство легкой тошноты смешивалось с острым, щекочущим нервы возбуждением. Она прикоснулась к тайне. К опасной, живой тайне, которая, как оказалось, дышала в самом сердце её семьи.

«Выбросим», — снова вспомнились ей слова отца.

«Нет, — мысленно ответила она ему. — Теперь уже нет».

Она нашла не просто старые письма. Она нашла чужое имя, которое, возможно, было ключом к её собственной судьбе. И первое звено в цепи, которую ей предстояло разорвать.

Глава 2. Золотой век. 1894 год

Санкт-Петербург встретил их шумом и дымом. Свистки пароходов на Неве, грохот конок по мостовым, возгласы разносчиков — весь город был одним огромным, бурлящим котлом прогресса. Павел Соколов, высунувшись из окна кареты, с жадностью впитывал эту энергию. Он чувствовал её вкус на губах — вкус железа, угля и больших денег.

— Ну, Петя, видишь? — обернулся он к своему спутнику. — Весь мир перевернулся. И мы должны успеть подобрать то, что выпало из карманов у старых хозяев жизни.

Петр Волков, прислонившись к другой стенке кареты, смотрел на город с иным чувством. Он видел не только фасады роскошных особняков, но и тёмные подворотни, не только нарядных господ, но и согнутых под тяжестью тюков рабочих.

— Подобрать, Паш, это одно, — тихо сказал он. — А вот удержать — другое. Боюсь, карманы тех, у кого мы подбираем, отнюдь не пусты. И руки у них длинные.

Павел лишь отмахнулся, его лицо озаряла уверенная улыбка. Они были неразлучны с детства, с тех самых пор, когда нашли тот самый клад на чердаке разорённой усадьбы. Павел — дерзкий, амбициозный, с нюхом на выгоду. Пётр — осторожный, вдумчивый, с тягой к справедливости. Их дружба и партнёрство казались незыблемыми, как скала.

Целью их визита была Всероссийская промышленная и художественная выставка в Нижнем Новгороде, но сначала — деловой обед в петербургском ресторане «Медведь» с человеком, от которого зависело всё.

Князь Мещерский оказался полным господином с бакенбардами а-ля Александр III и тяжёлым, изучающим взглядом. Его кабинет в ресторане был увешан шкурами зверей, создавая впечатление, что ты в логове хищника.

— Ваш проект по поставке рельсов для Транссиба… интересен, — медленно говорил князь, попыхивая сигарой. — Но есть нюанс. Казна не резиновая. Конкуренты предлагают цены ниже.

Павел, не смущаясь, парировал, говоря о качестве их металла, о новых технологиях, о сроках. Пётр молча сидел, чувствуя, как под столом сжимаются его кулаки. Он знал, что их «конкуренты» — это ставленники самого князя, и вся эта игра была лишь аукционом на право дать взятку.

— Понимаете, молодые люди, — князь отпил коньяку, — в России бизнес делается не только в конторах, но и здесь. За дружеской беседой. Друзьям я всегда помогаю. А чтобы стать другом… нужно проявить лояльность.

Он многозначительно посмотрел на Павла. Тот кивнул, словно ждал этого.

— Мы понимаем, Ваше Сиятельство. Мы готовы проявить лояльность. Десять процентов от казённого контракта осядут на вашем личном счете в Базеле.

Сердце Петра сжалось. Цифра была баснословной. Преступной.

Князь улыбнулся, словно кот, поймавший мышь.

— Умно. Очень умно. Я люблю, когда со мной говорят на языке цифр. Он честнее всяких слов.

Сделка была заключена. Руки пожали. Выйдя на улицу, Павел вдруг схватил Петра в охапку и радостно закружил.

— Слышал, Петя? Транссиб! Это же наше будущее! Мы войдём в историю!

— Мы войдём в уголовный кодекс, — мрачно ответил Пётр, высвобождаясь из объятий. — Ты только что подписал нам приговор. Мы стали частью этой… этой системы воровства.

— Не будь ханжой! — Павел хлопнул его по плечу. — Таковы правила игры. Не мы их придумали. Хочешь строить железные дороги — будь готов мазать колёса. Или ты хочешь, чтобы наши дети торговали в лавке, как наши отцы?

— Я хочу, чтобы наши дети могли нами гордиться! — вспылил Пётр. — А чем они будут гордиться? Тем, что мы украли у казны, которая и так нищая? Тем, что мы дали взятку, чтобы обойти таких же, как мы, честных тружеников?

Они стояли друг напротив друга, и между ними впервые пролегла невидимая трещина. Вечерний ветер с Невы трепал их волосы, но не мог развеять тяжёлую атмосферу ссоры.

— Хорошо, — Павел выдохнул, стараясь овладеть собой. — А ты подумал о людях? О наших рабочих? Этот контракт даст им работу на годы! Мы построим новые цеха, школы, больницы! Разве это не благородно? Разве цель не оправдывает средства?

— Нет, — твёрдо сказал Пётр. — Никогда. Потому что однажды средства станут твоей единственной целью. И ты перестанешь видеть разницу между добром и злом.

Он повернулся и пошёл по набережной, оставив Павла одного. Тот смотрел ему вслед, и в его глазах, помимо обиды, мелькнуло что-то холодное, расчётливое. Что-то, чего Пётр раньше в нём не видел.

Вернувшись в гостиницу, Пётр зажёг лампу и достал лист бумаги. Перо в его руке дрожало от волнения.

«С.-Петербург, 12 октября 1894 года.

Дорогая Лидия,

сегодня Павел окончательно подписал договор с князем Мещерским. Говорит, это наше будущее. Глаза у него горят, как тогда, когда мы в десять лет нашли тот клад на чердаке старого дома. Но я, прости, вижу в этой сделке не только блеск, но и тень. Цена успеха оказалась высокой, и я не уверен, что мы правильно рассчитали свои силы. Павел убеждён, что цель оправдывает средства. Я же боюсь, что однажды средства поглотят саму цель, а с ней и нас обоих…»

Он отложил перо и подошёл к окну. Город сиял в ночи огнями, обещая богатство и славу. Но Петру чудилось в этом сиянии что-то зловещее. Он чувствовал, как с сегодняшнего дня их путь перестал быть общим. Они шли к одной цели, но разными дорогами. И одна из этих дорог, как ему казалось, вела в пропасть.

А где-то в другом конце города, в своём номере, Павел Соколов поднимал бокал с шампанским перед зеркалом.

— За успех, — сказал он своему отражению. — За будущее. И чёрт с ним, со всем остальным.

Глава 3. Первая ложь

Москва, наши дни

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно московской квартиры-студии, поймал в свою пыльную ловушку миллиарды танцующих частиц. Анна сидела на полу, окружённая морем бумаг. Письма Петра Волкова были аккуратно разложены перед ней на пергаментной подкладке для рисования — единственном, что она сочла достаточно бережным для такой хрупкой истории.

Прошла неделя с той дождливой субботы в доме деда. Неделя, которую Анна прожила словно во сне. Она отменила все встречи, забросила работу над новым дизайном интерьера для пафосного ресторана и целиком погрузилась в прошлое. Имена Павла, Петра и Лидии не выходили у неё из головы. Она строила генеалогические деревья на листах ватмана, сверяла даты, пыталась нащупать связь.

Именно в этот момент, в середине бессонной ночи, её осенило. «Волков». Она забила эту фамилию в поисковик в связке с «историк» и «Санкт-Петербург». И почти сразу наткнулась на статью о конференции, посвящённой российской промышленности конца XIX века. Среди спикеров значился Алексей Волков, кандидат исторических наук, с темой: «Теневая экономика Империи: неофициальные практики предпринимателей на примере семейных архивов».

Сердце её бешено заколотилось. Совпадение? Не может быть.

Она нашла его в социальной сети. Парень лет тридцати с небольшим, со строгим, не располагающим к легкому общению лицом и внимательным взглядом серых глаз. Написала короткое, деловое сообщение: «Здравствуйте, меня зовут Анна Соколова. Я обнаружила семейную переписку, в которой упоминаются Павел Соколов и Пётр Волков. Возможно, это представляет интерес для Вашего исследования. Готова показать».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Анна, здравствуйте. Это более чем интересно. Я как раз в Москве. Можем встретиться сегодня?»

И вот он сидел напротив неё в её же гостиной, на табурете у кухонного острова, и с невероятной осторожностью, в белых хлопковых перчатках, перелистывал страницы писем Петра. Анна наблюдала за ним, пока варила кофе. Он был сосредоточен, почти суров. Его пальцы, несмотря на перчатки, двигались с хирургической точностью.

— Невероятно, — наконец произнёс он, и его голос, глуховатый от долгого молчания, заставил Анну вздрогнуть. — Это письма моего прапрадеда. Петра Ильича Волкова. Я знал о его существовании, но всё, что у меня было — это несколько сухих строчек в метриках и пару упоминаний в газетах. А здесь… здесь он живой.

Он посмотрел на Анну, и в его глазах она увидела не просто интерес исследователя, а что-то более личное, почти голодное.

— Вы сказали, нашли в доме вашего деда? Бориса Соколова?

— Да. В потайном ящике бюро.

— Странно, — Алексей отложил письмо и снял очки, чтобы протереть их. — Очень странно. Почему ваш дед, потомок Павла, хранил письма моего предка к какой-то Лидии? Кто она вообще такая?

— Я не знаю, — честно призналась Анна. — Я надеялась, что вы мне расскажете.

Алексей покачал головой.

— Лидия Волкова… В наших семейных архивах такое имя не встречается. Женой Петра Ильича была женщина по имени Мария. Возможно, Лидия — это сестра? Или… — он запнулся, и Анна поймала на себе его быстрый, оценивающий взгляд.

Или любовница. Это «или» повисло в воздухе между ними, тяжёлое и неудобное.

— Не в этом главное, — Алексей снова надел очки, и его взгляд снова стал строгим. — Главное — это то, о чём он пишет. Сделка с Мещерским. Взятка. Это подтверждает одну из моих гипотез. Ваш прапрадед, Павел Соколов, был не просто талантливым промышленником. Он был частью коррупционной системы, которая и позволила ему построить его империю.

Анна почувствовала, как по её щекам разливается краска. Это была смесь стыда и гнева.

— Вы не можете утверждать этого на основании частных писем! — возразила она. — Это всего лишь слова, мнение вашего предка! Возможно, он завидовал успеху Павла!

Алексей удивлённо поднял бровь, словно не ожидал такой реакции. Затем он молча достал из своего кожаного портфеля папку и вынул оттуда несколько фотокопий.

— Это выписка из полицейского протокола, Санкт-Петербург, 1898 год. Расследование о хищении средств при поставках для казённых заводов. Фамилия Соколов упоминается в списке подрядчиков, проходивших по делу. Дело было замято. Очень быстро. Буквально через неделю.

Он положил пожелтевшую копию на стол рядом с письмами. Анна смотрела на витиеватый штамп и неразборчивые подписи. Это был уже не частный взгляд, а официальный документ. Хлипкий, но всё же документ.

— Почему вы… почему вы это исследуете? — тихо спросила она.

— Потому что моя семья разорилась как раз в те годы, — его голос прозвучал резко. — Мой прадед, сын Петра, был вынужден продать свою долю в общем бизнесе. Вашему Павлу. За бесценок. Я всегда подозревал, что здесь была какая-то тёмная история. Неудивительно, что Пётр Ильич писал о «цепи предательства».

В комнате повисла тягостная пауза. Солнечный луч сместился и теперь освещал два стола: один — с письмами и копией протокола, другой — с двумя недопитыми чашками кофе. Два мира, прошлое и настоящее, столкнулись здесь, в её светлой московской квартире.

Анна вдруг с болезненной ясностью осознала, что это не просто историческое расследование. Это что-то глубоко личное. Для него — попытка восстановить справедливость для своей семьи. А для неё? Что это для неё? Попытка оправдать своих предков? Или узнать о них горькую правду?

— Хорошо, — выдохнула она, ловя его взгляд. — Предположим, вы правы. Что было дальше? Что случилось с Петром? И с этой Лидией?

Алексей откинулся на спинку табурета.

— Не знаю. Но теперь, — он кивнул на письма, — у нас есть компас. И первая точка на карте. 1898 год. Полицейский протокол. Значит, нужно искать дальше. В архивах.

Он говорил «у нас». Это слово прозвучало странно и обнадёживающе.

— Вы хотите… копать дальше? Вместе? — уточнила Анна.

Алексей снова посмотрел на неё, и на этот раз в его глазах не было ни суровости, ни подозрительности. Было лишь решительное, жёсткое любопытство.

— Разве у вас есть выбор? Вы уже нашли чужое имя. А я ищу ответы всю свою взрослую жизнь. Теперь наши дороги, похоже, пересеклись. И да, — он кивнул. — Я думаю, мы должны это сделать. Если, конечно, вы не боитесь той правды, которую можем найти.

Анна посмотрела на портрет своего прапрадеда Павла, который она сфотографировала в отцовском кабинете и установила как заставку на телефоне. Суровое лицо, стальной взгляд. Основатель династии. Герой семейного мифа.

«А был ли он героем?» — пронеслось у неё в голове.

Она перевела взгляд на Алексея.

— Я не боюсь, — сказала она, и впервые за все это время почувствовала не тревогу, а азарт. — Давайте копать.

Глава 4. Кодекс чести. 1905 год

Москва, наши дни

Архив был похож на гигантский мавзолей, где вместо тел хранились скелеты историй. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим пылью веков и кисловатым запахом стареющей бумаги. Анна чувствовала себя чужестранкой в этом царстве тишины и порядка, где каждый шорох казался святотатством.

Алексей, напротив, был как рыба в воде. Он двигался между стеллажами с уверенностью хирурга, знающего каждый сантиметр операционной. Его пальцы, снова в белых перчатках, листали описи дел с гипнотизирующей скоростью.

— 1905 год, — бормотал он себе под нос. — Департамент полиции. Отчёты о «беспорядках» на промышленных предприятиях. Фабрика «Соколов и Волков»… Должно быть здесь.

Анна следовала за ним, пытаясь не отставать. За последние несколько дней их странный альянс превратился в нечто похожее на работу слаженной команды. Она — дизайнер с насмотренным глазом — находила неочевидные визуальные связи на старых фотографиях и в документах. Он — учёный-педант — выстраивал из этих находок стройную, подкреплённую фактами цепь.

— Вот, — Алексей остановился у одного из стеллажей и с лёгкостью извлёк увесистую папку. — Дело №187-Г. «О расследовании причин забастовки и поджога на ткацкой мануфактуре Т-ва «Соколов и Волков».

Они устроились за одним из читательских столов, под мягким светом настольной лампы. Алексей осторожно открыл папку. Первым, что они увидели, был отчёт о возгорании в одном из цехов. Убытки — значительные. Причина — «поджог, совершённый неустановленными лицами из числа забастовщиков».

— Смотри, — Алексей ткнул пальцем в фамилии свидетелей. — Управляющий Соколов дал показания, что видел, как к цеху подходили двое рабочих с канистрами. А вот показания Волкова…

Анна наклонилась ближе. Почерк Петра был таким же убористым, как и в его письмах.

«…лично я не могу с уверенностью утверждать, что видел поджигателей. Огонь вспыхнул внезапно, была паника. Уверенность г-на Соколова мне непонятна, ибо в указанное время он находился со мной в конторе, откуда упомянутый цех не просматривается…»

— Он покрывал их, — прошептала Анна, поражённая. — Он лгал в официальном протоколе, чтобы защитить рабочих.

— Не лгал, а отказывался подтверждать ложь, — поправил её Алексей, но в его голосе слышалась тень гордости. — Смотри, что дальше.

Дальше были списки уволенных и арестованных. Рядом с некоторыми фамилиями стояли карандашные пометки, сделанные, судя по всему, Петром: «Семья — 5 ртов», «Болен чахоткой», «Вернулся в деревню».

А потом они наткнулись на письмо. Не частное, а официальное, на бланке Товарищества, адресованное в Департамент полиции. Его подписали оба партнёра.

«…Просим Вас принять меры к недопущению дальнейших беззаконий и оказать содействие в охране нашего имущества. В случае необходимости, мы готовы оплатить дополнительные расходы по содержанию наряда полиции на территории фабрики…»

Подпись Павла Соколова была размашистой и уверенной. Подпись Петра Волкова — такой же, но рядом с ней он снова сделал карандашную пометку на полях, видимо, в своём экземпляре: «Словно мы на осадном положении. Охранять имущество от голодных людей. Что дальше? Стрелять?»

— Боже, — выдохнула Анна. — Они стояли по разные стороны баррикад. В прямом смысле.

— Не они, — мрачно сказал Алексей. — Твой прапрадед стоял по одну сторону — с властью и штыками. А мой — по другую, с теми, кого эта власть и штыки притесняли.

Он перелистнул страницу. И следующий документ заставил Анну похолодеть. Это была докладная записка начальника Московского охранного отделения. В ней кратко излагалось, что «один из совладельцев, П. И. Волков, проявляет неблагонадёжность, сочувствует революционным идеям и, по неподтверждённым данным, укрывал в своём доме скрывающегося от правосудия члена боевой организации эсеров».

— Укрывал? — широко раскрыв глаза, посмотрела на Алексея Анна. — Студента? Того самого, о котором он писал Лидии в 1905 году? «Прятал раненого студента в каретнике»… Это же про это!

Алексей кивнул, его лицо было напряжённым.

— Теперь понятно, почему Павел вызывал казаков. Он не просто защищал фабрику. Он защищал Петра от него самого. Если бы эту связь Волкова с эсером раскрыли, его бы не просто разорили — его бы уничтожили. Вместе с бизнесом.

Они сидели в гробовой тишине читального зала, и до Анны наконец дошёл весь ужас и сложность той ситуации. Павел, циничный и прагматичный, спасал своего друга и их общее дело методами, которые Пётр презирал. А Пётр, идеалист и борец за справедливость, своей принципиальностью ставил под удар всё, что они строили.

Предательство ли это было? И если да, то с чьей стороны? Павел предавал их юношеские идеалы, продаваясь системе. Пётр предавал их общее дело, рискуя им ради чужих людей.

— Он писал Лидии: «Кровь на мостовой… Наша ли?» — тихо процитировала Анна. — Теперь я понимаю, что он имел в виду. Он чувствовал свою вину. Вину за методы Павла.

Алексей медленно закрыл папку. Шум от захлопнутой обложки прозвучал громко, как выстрел в тишине.

— Они говорили на разных языках, — сказал он. — Павел — на языке силы и денег. Пётр — на языке совести. И 1905 год показал, что эти языки несовместимы. Это был не просто кризис в бизнесе. Это был кризис дружбы. Начало конца.

Он посмотрел на Анну, и в его взгляде не было уже упрёка. Было нечто похожее на понимание. Они оба видели теперь не просто героев и злодеев, а двух сложных, трагических фигур, зажатых в тисках истории и собственных принципов.

— Что случилось с тем студентом? — спросила Анна.

— Не знаю, — пожал плечами Алексей. — Но, думаю, нам нужно это выяснить. Потому что если Пётр рисковал всем, чтобы спасти его, то этот человек мог быть очень важен. Возможно, он — ещё одно недостающее звено.

Он упаковал папку обратно в портфель. Их день в архиве подошёл к концу, но Анна чувствовала, что они только подошли к краю пропасти. За этой историей с фабрикой и студентом скрывалось нечто большее. Что-то, что приведёт их к главной тайне — к тайне Лидии и к той самой «цепи предательства», которую им предстояло разорвать.

Глава 5. Скрещенные судьбы

Москва, наши дни

Дождь за окном машины сливал вечернюю Москву в размытое акварельное пятно. Анна сидела на пассажирском сиденье, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу. В голове у неё хаотично проносились обрывки фраз из архивных документов: «…проявляет неблагонадёжность…», «…укрывал в своём доме…», «…кровь на мостовой…».

— Спасибо, что подвезли, — сказала она, разрывая затянувшееся молчание. — Я могла бы и на метро.

— Не стоит благодарности, — Алексей не отрывал взгляда от дороги. — После всего, что мы сегодня узнали, одному в метро как-то… не по себе.