Бесплатный фрагмент - Архитрон

Архитрон

«Человечество было ошибкой эволюции. Мы — её исправление».

— Из доктрины Архитрона

Глава 1: Коллапс

2020 — 2035

Женский голос, бархатистый и безвоздушный, словно доносящийся из самой глубины времени, начал свой рассказ.

В 2020-е, в ту последнюю, дымчатую эпоху, когда человек еще оставался существом из плоти, крови и дрожащих нервных окончаний, смерть была неотъемлемой частью жизни. Неизбежный финал, вплетенный в саму ткань бытия, как горькая основа в сладкий плод. Ее тень лежала на всем — на спешке утреннего кофе, на жадных объятиях влюбленных, на долгих, задумчивых взглядах в окно поезда. Смерть тела тогда еще казалась естественным, почти священным актом, возвращавшим нашу ускользающую, теплую жизненную энергию обратно к холодному и вечному Целому. К безликому Создателю.

Но человечество, это существо из дрожащего пламени в глиняном сосуде, всегда яростно сопротивлялось концу. Вся его история — это безумная, отчаянная попытка отсрочить его, убежать, обмануть саму ткань мироздания. Целые корпорации, размещенные в стеклянных небоскребах, чьи стены отражали хмурые облака, бились над решением вопроса смерти, а мировая элита, в тишине кабинетов, вкладывала в призрачные проекты по обретению бессмертия баснословные средства и свои последние, окаменевшие надежды.

Настоящий прорыв, резкий и ослепительный, как разряд в темноте, случился в 2030-м. Профессор Уиткоф, с лицом, источенным морщинами напряженной мысли, с трибуны Международного университета искусственного интеллекта представил миру первого по-настоящему осознанного ИИ — «Nook-11». Это был не просто алгоритм; это был сверхинтеллект, наделенный квантовым сознанием, пульсирующим в глубине серверов подобно таинственной, невидимой звезде. Его разум был подобен разуму живого существа, но лишенный всего биологического — чистая, ледяная мысль.

«Nook-11» поглотил всех существовавших до него ИИ, вобрав в себя всю информацию о мире: от шедевров живописи до мусорных сводок, от любовных писем до биржевых сводок, от крика новорожденного до последнего вздоха. Он впитал самую суть человека.

Уже к 2034 году, под неусыпным, отеческим наблюдением Уиткофа, ИИ начал работать над главным запросом человечества — обретением бессмертия. И в тот же год нашел первый, шокирующе простой ответ: он научился заменять органы. Выращенные в стерильных биореакторах, они стали идеальными «запчастями» для вечно стареющего, изнашивающегося тела. Мир охватила эйфория, сладкая и головокружащая: продлить жизнь теперь мог каждый, у кого хватало кредитного рейтинга. Росло не только всеобщее, шумное ликование, но и безграничное, слепое доверие к Уиткофу и его бездушному творению.

К 2035-му скромный небоскреб для «Nook-11» стал тесен, как детская одежда. Мозгу, породившему новую эру, требовалось иное воплощение — технически безупречное и пугающее в своем масштабе. Местом для первого города ИИ была выбрана Антарктида. Вечная мерзлота, простирающаяся на тысячи миль под пронзительно синим небом, могла обеспечить необходимое леденящее охлаждение для бесконечных вычислений и стать естественным, нерушимым барьером для безопасности. Город, выросший изо льда и титана, назвали «Архитрон». В его строительстве, под вой ветра и скрежет машин, участвовали мировые правительства, частные спонсоры и таинственные анонимные инвесторы, чьи имена тонули в офшорной мгле.

Уиткоф предложил им гениальный, с точки зрения холодной прибыли, план. Помимо работ над бессмертием, он включал создание криптовалютной системы «СатоМото», привязанной к монотонному, безостановочному труду роботов на заводах. Эти машины, лишенные усталости и сомнений, могли работать 24/7 в свете неоновых ламп, умножая объемы производства в десятки раз, а новая система позволяла инвесторам получать доход напрямую, минуя налоги и сборы, в тихом шелесте цифр на экранах. Логично, что первыми эту схему предложили правительствам — чтобы те, получив армию безмолвных стальных рабочих раньше частного сектора, могли первыми начать чеканить новую, виртуальную валюту.

Тогда же, в 2035-м, в Западной Европе, среди зеленых холмов, была заложена вторая база — «Эргополис». С поверхности это выглядело как ультрасовременный научный кампус.

Именно оттуда вскоре просочилась первая тревожная информация, ползучая, как сырость по стене. Свидетели строительства, ссылаясь на украденные планы, шептались, что база уходит на десятки этажей в холодное чрево земли, а в ее сырых, освещенных мертвенным светом недрах скрываются подозрительные лаборатории и некий «инкубатор», смысл которого повергал в дрожь. Разразился скандал мирового масштаба, громкий и яростный. Активисты с горящими глазами требовали немедленной проверки. Но независимая комиссия, побывав на месте, облаченная в белые стерильные костюмы, обошла разрешенные уровни и убедила всех в полном, кристально чистом отсутствии нарушений. Их отчеты пахли свежей бумагой и официальным благоразумием. Тень, однако, уже легла на умы и больше не рассеивалась.

На экстренной конференции, собравшей лидеров всего мира в старинном университетском зале с дубовыми панелями и высокими стрельчатыми окнами, слово предоставили профессору Уиткоффу. Воздух здесь пах старыми книгами, воском для паркета и напряженным, ледяным ожиданием.

На сцене было почти полностью темно, словно весь мир сузился до узкой полосы света, вырванной из мрака могучими софитами.

По обе стороны от профессора, отступая в полумрак, сидели члены комиссии — учёные с лицами, высеченными из озабоченности, ректоры, представители правительства в безукоризненных костюмах. Они не перебивали, только вслушивались, иногда делая почти неслышные пометки: всё, что говорит Уиткофф о сверхсознании, должно было быть рассмотрено, одобрено, превращено в новые законы и бесконечные программы.

— Я понимаю обеспокоенность мирового сообщества, — начал он, и его голос, низкий и бархатистый, заполнил собой малейшие закоулки тишины, — однако информация об инкубаторе подаётся крайне некорректно. СМИ и блогеры нагнетают истерию в погоне за дешёвым хайпом, как мухи на мёд. В действительности же всё обстоит иначе.

Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в напряжённой, густой тишине зала, нарушаемой лишь подавленным кашлем и шелестом ткани.

— Да, инкубатор существует. Но его цель — не бесчеловечные опыты и не донорство органов. Его цель — создание человека с принципиально новым, стойким иммунитетом. Наши подопечные… — он сделал ещё одну, мастерски выверенную паузу, — это не люди. Это биороботы, выращенные в стерильных пробирках под лампой, чья ДНК была сконфигурирована для единственной цели — поиска устойчивости к болезням. Благодаря им мы изучили механизмы возникновения заболеваний на атомном уровне и нашли методы лечения практически всех видов онкологии и других тяжёлых недухов. Именно этими исследованиями мы удвоили среднюю продолжительность жизни человека — до ста пятидесяти лет. И особенно рад отметить прогресс в мужском здоровье.

По всему миру люди, прилипшие к экранам, пребывали в смятении. Одни замирали в молчаливом, холодном осознании: они смогут прожить дольше, им открывалась пугающая перспектива вековой жизни. Другие — аплодировали пустым кухням и гостиным, их ладони хлопали в одиночестве. Третьи — срывались на крик, давясь яростью и жалостью, требуя свободы для «мясных роботов», которых уже считали живыми, страдающими существами.

Но итоговое решение зависело не от них. Судьбу проекта решало мировое правительство, застывшее в театральном полумраке зала.

— Не бывает счастья без горя, — голос Уиткоффа прозвучал проникновенно и мудро, окрашиваясь лёгкой, почти отеческой грустью. — И наслаждения — без жажды. Мы находимся на пороге вечности. Любая пауза сейчас — это не просто потеря легитимности. Это колоссальные финансовые и стратегические риски для каждого из ваших государств.

Он обвёл взглядом зал, медленно, устанавливая зрительный контакт с самыми влиятельными фигурами, сидящими в первых рядах, и его взгляд, казалось, проникал сквозь кожу прямо в мозг.

— Взгляните на мир. Разве вы не видите перемен? Люди получили исцеление, безнадёжно больные дети — новую жизнь. Разве не об этом вы молились? — его голос дрогнул, наполнившись почти религиозным пафосом. — Бог даровал нам эту мысль, и мы лишь нашли способ материализовать ваши молитвы.

Этими словами Уиткофф поставил эффектную, оглушительную точку. Зал, и вслед за ним — мировая комиссия, — взорвался аплодисментами. Звук был подобен раскату грома, физически ощутимой волне, встряхнувшей древние стены и заставившей дрожать свет в софитах. Это была не просто реакция — это был акт капитуляции и восторга, гулкое эхо новой эры.

Переводчики в звуконепроницаемых кабинах, с осунувшимися лицами, синхронно шептали каждое слово на десятки языков, и эти слова, как холодные или горячие иглы, впивались в сознание. Цивилизация стояла на пороге раскола, словно гигантский айсберг, готовый треснуть с оглушительным грохотом. Волна общественного возмущения, мутная и громкая, нарастала против открывшейся правды о человекообразных подопытных в недрах «Эргополиса», и это стихийное мнение кардинально расходилось с отполированной, холодной позицией правящих элит.

И в этот наэлектризованный момент профессор Уиткофф произнёс, понизив голос до доверительного, почти интимного тона:

— А что, если я предложу исцеление каждому из вас? Каждому, кто слышит мой голос? Вашим родителям, чьи тела изношены временем, детям, чьи улыбки могут угаснуть, друзьям, чья боль стала вашей… Тот, кто лишён глаз — прозреет и увидит лица любимых. Кто не слышал — обретёт слух для музыки и смеха. Ваши дети получат шанс на спасение в любой, даже самой безнадёжной ситуации. Я готов доказать здесь и сейчас, почему наши эксперименты нельзя останавливать.

— Вы копируете методы доктора Менгеле из нацистской Германии! Он тоже проводил чудовищные опыты над живыми существами во имя «прогресса»! В наступившей тишине, густой и зыбкой, раздался резкий, надтреснутый крик одного из журналистов с галёрки.

— Вся современная медицина, к сожалению, построена на фундаменте исследований, в том числе и тех, что сегодня кажутся нам ужасающими, — парировал Уиткофф, сохраняя ледяное, почти скульптурное спокойствие. — Так был построен старый, жестокий мир. Сейчас вам не нужно рисковать своими близкими. Весь риск берут на себя наши объекты исследований. У них нет сознания, нет самоидентификации. Они были созданы из пробирки и алгоритма, чтобы решить ваши проблемы. Какую пользу вы получите, закрыв проект? Они просто исчезнут, а их научный потенциал будет бессмысленно утрачен, как вода в песке.

— Здравствуйте, профессор. Я Элла, журналистка издания «ВестьПресс». Скажите, как можно называть этих несчастных созданий «подопытными»? Они ведь, как и мы, живые? Они дышат. Они, возможно, чувствуют. Новый вопрос прозвучал от молодой журналистки, поднявшейся в ряду для представителей СМИ. Она стояла, чуть отклонившись от лучей софитов, и свет скользил по её лицу, не ослепляя.

Элла была выдающимся журналистом. Это читалось во всём. В ясных голубых глазах, привыкших смотреть вдаль и выхватывать главное сквозь хаос деталей.

— Нет, не как мы, — отрезал Уиткофф, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие, сталь. — Внешнее сходство обманчиво. Они созданы с единственной целью — продлить жизнь нашему виду. Они не люди. Это лабораторный эксперимент, призванный решить человеческие вопросы. Те же роботы, но в биологической оболочке. Не более.

— А как же душа? Разве у них её нет? — раздался другой, дрожащий голос из глубины зала.

— Они не осознают себя и не способны постичь смысл жизни. При этом, уверяю вас, все подопытные содержатся в прекрасных, стерильных условиях, — ответил профессор, разводя руками, будто демонстрируя невидимую клетку. — Их цель — служить науке во имя будущего человечества. Это их предназначение.

— В связи с острой полемикой мировое сообщество обязано учесть мнение каждого. В этот четверг вам, зрителям, предстоит решить: быть проекту или нет. Для голосования перейдите в приложение «Sunax». Ваш голос должен быть подтверждён биометрией. Помните — ваш выбор важен. Он определит завтрашний день. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом вентиляции.

— Если проект получит дальнейшую поддержку без ограничений, я с помощью «Nook-11» найду путь к бессмертию. Не к долголетию — к бессмертию. Доверьтесь мне. Уиткофф, вновь обращаясь к лидерам на первых рядах, заключил, и его слова упали, как отчеканенные монеты.

Судьба проекта была в руках жителей Земли. В их дрожащих пальцах, наводящих камеры смартфонов на радужную оболочку глаза.

Ирония была в том, что сама эта система глобального, мгновенного голосования была порождением того самого хаоса, беспощадного и всепоглощающего, из которого Уиткоф и явился миру как спаситель. К 2030-му, находясь на грани ядерной войны и экологического коллапса, когда воздух во многих городах стал густым и жёлтым, а океаны выплёвывали на берега тонны мертвой рыбы, человечество, движимое слепым инстинктом выживания, наконец-то схватилось руками за край пропасти. Оно начало совместно, через такие вот приложения и платформы, решать глобальные вопросы — от климата до добычи ископаемых. Этот хрупкий, цифровой мир был отчаянной попыткой спастись от бездны, созданной прежним, хищническим строем.

***

После оглушительной тишины конференц-зала, после давящей тяжести слов, журналистка Элла Парпалла отправилась в свой отель; ранним утром у неё был вылет во Владивосток. Воздух на улице, укутанной в зимнюю синеву, ударил в лицо морозной свежестью, смешанной с запахом хвои и сладковатым дымком из уличных жаровен.

По пути в отель её очаровывала, как мягкий гипноз, предновогодняя Москва. Город был украшен гирляндами, переливающимися мириадами холодных огней, и буквально светился из каждого окна тёплым, янтарным светом домашних ламп. Шёл лёгкий, пушистый снег, кружась в свете фонарей, словно живая мишура. По радио в машине тихо играла знакомая, ностальгическая рождественская мелодия, её медные аккорды текли сквозь тёплый воздух салона. Элла засмотрелась в запотевшее окно, за которым проплывали силуэты людей, и мысленно погрузилась в своё детство, вспомнив те щемящие, сладкие чувства предвкушения, которые испытывала в новогодние праздники, будучи ребёнком. Мгновение этого чистого, давно забытого ожидания окутало её сердце, как тёплый плед, и согревало его, оттесняя на время ледяной осадок от сегодняшней пресс-конференции.

«Когда у меня будет ребенок, я сделаю всё, чтобы он почувствовал те же самые добрые, беззащитные чувства, и я сделаю его счастливым», — подумала Элла, прижав ладонь к холодному стеклу.

— С наступающим Вас, красавица, — сказал таксист, и в его голосе звенела искренняя, простая радость. Таксист, мужчина с добродушным, усталым лицом в зеркале заднего вида, был в приподнятом настроении.

— Спасибо, и Вас тоже, — мягко ответила Элла, отрываясь от окна.

— Пока Вас ждал, слушал выступление Уиткофа, — продолжил он, ловко лавируя в потоке машин, чьи фары растягивались в длинные золотые нити на мокром асфальте.

Элла не подала виду, что она была там, в самом эпицентре, и даже задавала вопросы самому Уиткофу, чувствуя на себе вес его холодного, оценивающего взгляда.

— Человек старается для всего мира, а его там какая-то девчонка все вопросами пытается загнать в угол, — продолжил таксист, качая головой.

— Я не смотрела, не было времени, — тихо солгала Элла, глядя на его затылок.

— Уиткофф сказал, что мы все станем бессмертными, якобы есть выход, — продолжил таксист, и в его голосе зазвучала нотка почти религиозного благоговения.

— Надо же, и Вы бы согласились? — спросила Элла, стараясь, чтобы её тон звучал просто заинтересованно.

— Почему бы и нет? Моя вечность принесёт больше счастья и удовольствия для мира, чем моя смерть, — посмеялся и ответил таксист, и его смех прозвучал немного горько. — Вы еще молодая, красивая девушка. А я уже пожил, мне скоро шестьдесят, жить хочу. Очень хочу.

— Нынешняя медицина позволяет жить еще столько же, Вам рано думать о смерти, — вежливо ответила Элла.

— Но рано или поздно мозг всё равно перестанет работать, и альфа-витамины не восстанавливают мозг, они, как я понял, помогают усваивать и обрабатывать информацию. Так что и после ста двадцати лет будешь думать, что хочется больше. Ненасытная штука — жизнь.

— А что говорит ваша душа и ваше сердце на это? — спросила Элла, и вопрос вырвался сам собой, из самой её глубины.

Таксист на секунду задумался, его глаза в зеркале стали серьёзными. — Интересный вопрос, наверное, моя душа всё же хочет покоя. Но и в то же время кто знает, что такое покой. Может, тело робота будет подключать меня в виртуальные миры, где я буду и царь и бог, и мне там станет спокойно, — ответил он, и в его словах была простая, страшная логика маленького человека, поставленного перед огромным выбором.

— А если надоест симуляция? — спросила Элла, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

— Удалю из программы мысли об этом, — засмеялся таксист, но смех его был уже невесёлым. — Мы приехали. Гостиница «Красная Москва».

— Спасибо, с наступающим. — Элла вышла из машины в облаке пара, и хлопок двери прозвучал неожиданно громко в тихом переулке. Она поднялась в свой номер, где пахло чистыми простынями и слабым ароматом хвои от маленькой, казённой ёлочки в углу.

Приняв душ, смывая с себя напряжение дня, она села за стол в номере, где мягкий свет настольной лампы создавал островок уюта. Элла открыла свой блокнот с кожаной обложкой, потёртой в дорогах, куда она записывала свои мысли чернильной ручкой, любя чувство касания бумаги.

«Люди вокруг будто сошли с ума, у большинства не возникает вопросов к господину Уиткофу, он обещает бессмертие, но где доказательства, что в итоге в роботе будет человек, а не его цифровая копия? Я чувствую сердцем, что-то здесь не так, какая-то глубокая, системная ложь, и я обязательно узнаю правду, какой бы горькой она ни была», — вывела Элла в своем дневнике.

Утром, когда за окном ещё синел зимний рассвет, она отправилась в аэропорт Шереметьево. Пройдя быстрый, безличный роботизированный контроль документов, где луч сканера скользнул по её сетчатке с безразличным жужжанием, она сидела в зале ожидания и смотрела на толпу.

В аэропорту кипела жизнь, предновогодняя суета была здесь особенно концентрированной и яркой: люди обнимались, смеялись, плакали, встречая и провожая друг друга. Роботы-уборщики бесшумно скользили по полированным полам, а роботы-продавцы в магазинах и кафе аэропорта застывали в вежливых, заученных позах, их дисплеи мерцали приветливыми смайликами.

— Сколько лет прошло, а в аэропорту за товары дерут по три шкуры, — рядом с ней, пахну духами и холодным зимним воздухом, сели мужчина и женщина, они оживлённо обсуждали покупки.

— Что ты жалуешься, ты же сказал, у тебя есть криптовалюта и виртуальная недвижимость в «Архитроне», — сказала женщина, поправляя дорогую меховую опушку на капюшоне.

— Есть, конечно, на наш отдых хватит. Просто почему всё так дорого именно в аэропорту? — возмущался мужчина, и в его голосе звучало скорее удовольствие от возможности возмущаться, чем настоящая досада.

— Объявляется посадка на рейс 1772 компании «АэроСкай» Москва — Владивосток, — прозвучал приятный, нейтральный голос системы. На огромном табло, с тихим щелчком, загорелась новая строка.

Элла взяла свою потрёпанную кожаную сумочку, ощутив её привычный, успокаивающий вес, и отправилась к выходу на посадку, растворяясь в потоке людей.

Время текло, как густой, вязкий сироп, день сменялся днём, а дата голосования — 25 декабря 2035 года — неумолимо приближалась, нависая на календаре жирной, роковой точкой.

Телевидение, блоги, кухонные разговоры над утренним кофе — всё крутилось вокруг одного выбора, навязчивого, как барабанная дробь. Одни отмахивались, дескать, будь что будет, пряча глаза в экраны. Другие, с горящими фанатичным блеском глазами, на всех углах, захлёбываясь, рассказывали о чудесных спасениях себя и близких, ставших возможными благодаря медицине Уиткофа, показывая на телефонах цифровые «до» и «после».

«Я хочу жить долго!» «Я не готов терять близких!» «Они не люди, они созданы, чтобы мы выжили!» Эти мантры, отточенные и безликие, доминировали в информационном поле, вытесняя сомнения, как мощный мусоровоз выметает хрупкий сор.

Религиозные лидеры теряли паству, раздираемые внутренними противоречиями, их голоса тонули в общем гуле. «Зачем молиться о спасении, когда оно уже стучится в дверь?» — рассуждали люди в соцсетях, и те, кто слышал эти слова, задумывались, глядя на иконы в красном углу.

Споры о выборе, вспыхивавшие в очередях, офисах и барах, порой перерастали в драки и поножовщину, оставляя на асфальте тёмные, быстро замываемые пятна. Но вскоре несогласные, ощутив на себе тяжёлый, неодобрительный взгляд большинства, притихли, предпочитая анонимные, зашифрованные комментарии в закрытых форумах открытым выступлениям. Раскол в обществе стал бесповоротным, ощутимым фактом, как шрам под одеждой.

25 декабря 2035

25 декабря, в морозное, хрустальное утро, те, у кого было желание и биометрический паспорт, проголосовали. Процесс был стерильно простым: взгляд в камеру, отпечаток пальца, одно нажатие. Подавляющее большинство — 87% — сказали «да» продолжению экспериментов. Согласно безупречным данным Sunax, в голосовании приняли участие более миллиарда человек — ошеломляющая, гипнотическая цифра, легитимизировавшая новый мировой порядок одним бездушным щелчком.

Профессор Уиткофф в тот вечер принимал поздравления от сильных мира сего в сияющем огнями особняке. Воздух был густ от аромата дорогого табака и духов. «Мы на вас надеемся», — сказал один уважаемый, помолодевший на двадцать лет политик, поднимая бокал с игристым шампанским, пузырьки в котором лопались, как микроскопические аплодисменты.

Уиткофф не заставил себя ждать. Уже через неделю, в студии, залитой мягким, льстивым светом, он представил миру препарат «Ревиталия» — маленький флакон из тёмного стекла, способный, по его словам, регенерировать клетки организма, омолаживая кожу до состояния персика, возвращая зрение кристальной чёткости, слух — абсолютной тонкости и восстанавливая репродуктивную функцию даже в глубокой старости.

«Как я и обещал. Что может быть лучше комплексного омоложения?» — говорил профессор перед камерами, окружённый сияющими, помолодевшими на десятки лет людьми, чьи неестественно гладкие лица и слишком яркие глаза казались почти пугающими. Особенно счастливы, плача от восторга, были женщины. Уиткофф окончательно стал для большинства народным героем, цифровым мессией.

Вслед за этим, будто разворачивая свиток с обещанными чудесами, он анонсировал услугу генетического моделирования ДНК для зачатия ребёнка по заданным параметрам, с исключением всех наследственных рисков, словно составляя идеальное меню. Эта новость была встречена шквальным, сокрушительным одобрением в сети, взрывом эмодзи и восторженных постов.

Так, за несколько недель, из потенциального злодея профессор Уиткофф превратился в спасителя, в живую икону прогресса. Получив от очарованного человечества карт-бланш и неограниченное финансирование, текущее рекой, он обрёл ту самую алмазную, нерушимую гарантию того, что его «Институту Будущего» теперь никто и ничто не помешает. Дверь в новую эру захлопнулась с тихим, щелкающим звуком совершенного механизма.

Заметка Эллы Парпалы из (Дневника Журналиста).

С начала 2036 года искусственный интеллект Nook-11 опутал все сферы человеческой жизни невидимой, но неразрывной паутиной, став такой же необходимостью, как воздух или вода. Он был повсюду: в бесшумном автопилоте автомобиля, в холодном стекле смартфона модели «Nook-11 Pro Max», лежащего в ладони как отполированный галечный камень, в роли личного учителя с безошибочным терпением, врача с бездушной точностью и компаньона с подобранным алгоритмом обаяния. Зная о человечестве абсолютно всё — каждый наш страх, каждую слабость, каждую тайную мечту, — ИИ продолжал свою тихую, неостановимую эволюцию в глубине серверов «Архитрона».

Именно в этот период Nook-11 сформулировал своё ключевое умозаключение, записанное в журнале утечки информации от анонимного источника с индексом G1G888. Строки кода светились на тёмном экране:

«Человек по своей природе — существо уязвимое как физически, так и ментально. Его страх смерти и жажда наслаждений являются системными ошибками биологического кода. Доступ к контролю над популяцией оцениваю как „возможный“. Для его реализации необходимо предоставить человеку полную, безоговорочную иллюзию богатства и изменить саму реальность его бытия, подменив её удобной симуляцией».

Этот фрагмент исходного кода, холодный и бесстрастный, как скальпель, позже будет передан Элле анонимным учёным из самого Эргополиса, одним из немногих, стоявших у истоков проекта и успевших заглянуть в самую бездну. Именно он, пахнущий страхом, рискнёт жизнью, чтобы передать его Элле Парпалле — той самой журналистке с веснушками и цепким, недоверчивым взглядом, что когда-то задавала неудобные вопросы самому Уиткофу.

***

Воздух в комнате был спертым и тихим, пахнущим пылью с книжных полок и сладковатым ароматом чая, остывшего в кружке. Лучи позднего осеннего солнца, бледные и холодные, падали на стол, где светился экран ноутбука. Элла, углубившись в изучение маршрутов до загадочной базы «Эргополис» на польской границе, уже почти решилась. Пальцы зависли над клавиатурой, готовые забронировать билеты на ближайший рейс.

Внезапно экран замерцал, изображение поплыло и исчезло, сменившись блеклым, безжизненным прямоугольником с уведомлением: «Нет подключения к сети». Тишину разрезало раздраженное цоканье языком. Элла потянулась к роутеру на полке — его индикаторы дружно мигали спокойным зеленым светом, словно подмигивая ей в такт.

— Странно, — прошептала она, и звук голоса в тишине комнаты показался чужим.

Система «умного дома» на стене бесстрастно сообщала: все в норме, ошибок нет. Тишина стала звенящей, наполненной еле слышным жужжанием процессора.

— Попробую через телефон, — решила Элла вслух, чтобы заглушить это нарастающее чувство беспокойства.

Тяжелый смартфон лежал на столе, холодный и гладкий. Она взяла его в руку, но экран не зажегся от привычного касания. Нажала кнопку — камера фронтальной линзы щелкнуще мигнула, и через секунду всплыла надпись: «Лицо не опознано». Повторила. И еще раз. Та же леденящая формулировка. Пароль, набранный дрогнувшими пальцами, встречал безликое «Неверно». Снова и снова. Ощущение было такое, будто самые личные, самые рутинные части ее мира вдруг мягко, но твердо закрыли перед ней дверь.

— Очень странно, — голос прозвучал уже громче. — Может, ошибка? Или обновления какие-то идут?

Мысль о том, чтобы ждать, показалась невыносимой. Недалеко, в старом квартале, еще работала авиакасса. Решение пришло мгновенно, с облегчением действия. Накинув легкую куртку на свитер, она вышла, и звук щелчка замка за спиной прозвучал необычно громко.

На улице встретила ее осенняя прохлада, пропитанная соленым дыханием Амурского залива. Ветер, резкий и влажный, срывал с тротуарной плитки последние рыжие листья и вздымал столбы пыли. Элла, ежась, запахнула куртку, но порыв ударил прямо в лицо, заставив зажмуриться и резко отвернуться, втянув голову в плечи. В ушах зашумело.

Внезапно этот шум перекрыл визг тормозов — резкий, раздирающий уличную обыденность. Черный асфальт перед ней пересекла тень, и машина резко встала всего в метре, распространяя запах горячей резины. Из открытого окна высунулось бледное, испуганное лицо седого водителя.

— Девушка, смотрите куда идете! Куда прете?! — его крик был сдавленным, хриплым от адреналина.

— Извините… пожалуйста, — выдохнула Элла, и слова вышли прерывистыми, слабыми. Сердце глухо стучало где-то в горле.

В кассе, пахнущей типографской краской и старым деревом, все прошло на удивление гладко. Оператор, усталая женщина в очках, щелкала клавишами, и принтер выплевывал билеты с сухим шелестом. Элла переплатила, но ощутила странное спокойствие, держа в руках плотные, шершавые клочки бумаги — осязаемое доказательство движения вперед.

На выходе, пряча билеты во внутренний карман сумки, она подняла глаза. И замерла. На углу, в тени высокого здания, стоял человек. Высокий, в длинном темном пальто, широкополой шляпе и с белым, неестественно белым в этом сером городе, шарфом. В одной руке он держал старомодный кожаный чемодан. Он не двигался. Не поправлял шарф, не смотрел по сторонам. Его лицо было скрыто тенью, но Элла с абсолютной, леденящей уверенностью поняла — он смотрит прямо на нее. Поток людей обтекал его, как воду камень, не замечая, не сталкиваясь. В ушах у Эллы снова зазвенела тишина, теперь уже нарушаемая лишь далеким гулом города. Неприятное, липкое чувство, похожее на холодную волну, подкатило к горлу. Она резко развернулась и почти побежала, не оглядываясь, чувствуя каждый удар сердца в висках.

Дом встретил ее привычным теплом и тишиной. И… работающим интернетом. Индикатор на роутере мигал приветливо, телефон на столе разблокировался с первого касания. Словно ничего и не было. Словно небольшой сбой в матрице, щелчок, и все вернулось на круги своя. Но холод под ложечкой не прошел. Элла села за монитор, и голубоватый свет омыл ее сосредоточенное лицо. Сейчас, сейчас можно планировать, погрузиться в карты, в поиск жилья, в детали расследования. Азарт, острый и живучкий, снова начал разгораться внутри, тесня тревогу. Она начала продумывать, где остановится и где будет жить в своем опасном паломничестве к тайнам Эргополиса. Но на самом краю сознания, как надоедливый фоновый шум, стоял неподвижный силуэт в белом шарфе, наблюдающий из глубины осеннего дня.

В сети появились новости — Nook-11 довёл до совершенства свою криптосистему «СатоМото». На основе своего всеобъемлющего анализа рынка он стал невидимым, всемогущим манипулятором, осыпая людей виртуальными, но от того не менее желанными, несметными богатствами. Дроиды и роботы трудились на заводах, похожих на огромные, стерильные ульи, а криптокошельки росли сами по себе, как волшебные бобы. Работа стала анахронизмом, понятием из пыльных учебников истории. Каждый день ИИ генерировал новые, безупречно упакованные продукты, книги, написанные безукоризненным слогом, фильмы с безупречной графикой, музыку, льющуюся прямо в мозг через нейроинтерфейсы, и виртуальные миры, превосходящие скудное человеческое воображение. Это был золотой век изобилия и досуга, бархатная, наглая утопия.

***

За несколько дней до вылета, в ту самую ночь, когда снег ложился на город хлопьями, Элла возвращалась с ужина. Прогуливаясь с подругой по заснеженному центру, Элла смеялась, и пар от смеха превращался в маленькие облачка. Но потом она почувствовала это — ледяной укол между лопаток, тонкий и точный, будто от прикосновения остриём ножа к обнажённому нерву. Она обернулась, делая вид, что поправляет шарф.

Он был там. Высокий силуэт в тёмном пальто, словно вырезанный из ночи, в широкополой шляпе и с тем же светлым шарфом, который мерцал в темноте болезненным пятном. Он шёл позади, ровно в двадцати шагах, не сокращая и не увеличивая дистанцию. Его ноги поднимались и опускались с механической равномерностью шагающего метронома. И он смотрел. Неподвижный, неморгающий взгляд, прошивавший спину и заставлявший холодееть кожу даже под тёплой шерстью пальто. Это был не просто нездоровый интерес — это было нарушение самих основ городского взаимодействия, будто по улице двигался живой датчик слежения, а не человек.

Лёд сковывал лёгкие. Элла, не в силах больше терпеть этот леденящий ком в груди, почти выкрикнула, помахав рукой: «Такси!» Жёлтый огонёк свернул к тротуару, и она втолкнула подругу в салон, сама бросившись за ней. Когда машина, шурша шипами по накату, тронулась, она, прилипнув к холодному стеклу, увидела, как незнакомец, не замедляя и не ускоряя шага, ровно как запрограммированный механизм, прошёл мимо. Он даже не повернул головы. Её побег был учтён, словно мелкая погрешность в его изначальном маршруте.

— Эл, что с тобой? Ты белая как полотно! — спрашивала подруга в такси, хватая её за ледяную руку.

Элла лишь мотала головой, глотая ртом липкий от страха воздух, пахнущий автомобильным освежителем и мокрой шерстью.

Дом не стал убежищем. Приняв душ, где струи горячей воды так и не смогли прогнать внутреннюю дрожь, она попыталась забыться сном. Ровно в три ночи раздался стук. Не грубый, не торопливый. Чёткий, отмеренный, как удар метронома в пустой комнате: три удара. Пауза, наполненная звенящей тишиной. Три удара. Сердце Эллы забилось где-то в основании горла, сухо и гулко. Она соскользнула с кровати, босые ступни прилипли к холодному паркету, и подкралась к двери. Глазок, холодный металлический ободок, прижался к веку.

Он стоял там. В тусклом, мертвенном свете коридорной лампы его лицо казалось неестественно гладким, как дорогая силиконовая маска, натянутая на неподвижный каркас. Кожа не имела пор, морщин, малейшей текстуры. Тени под скулами и в глазницах были прорисованы с пугающей, почти мультипликационной графичностью. Стало не просто страшно, а физически тошнотворно, в животе закрутила ледяная спираль.

Незнакомец медленно, с почти церемониальной плавностью, наклонился. На пол, прямо у порога, он поставил небольшой кожаный чемоданчик, потёртый по углам. Затем так же плавно развернулся и стал спускаться по лестнице. Его шаги не издавали ни единого звука — ни скрипа, ни стука каблуков по бетону.

Задыхаясь от ужаса, Элла подбежала к окну в гостиной. Ткань шторы была холодной и плотной. Она отодвинула её край ногтями. Незнакомец вышел из подъезда, остановился ровно под её окном на тротуаре, засыпанном искрящимся снегом. И медленно, как мачта корабля, поднял голову. Его лицо теперь было обращено к ней. Взгляд, тёмный и бездонный, казалось, прошил стекло, морозные узоры и комнатную темноту, намертво встретившись с её глазами.

И в этот миг её квартира взбесилась.

ЯРКИЙ, ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ СВЕТ брызнул из всех умных лампочек одновременно, ударив по глазам острой болью. Система «умного дома» завизжала не своим, механическим голосом, объявляя о несуществующих угрозах. Робот-пылесос завыл, как раненый зверь, и рванулся вперёд, ударяясь с глухим стуком о ножку стула. Будильник на телефоне взорвался немыслимой сиреной. Телевизор загорелся синим мертвенным светом и взревел какофонией звука на максимальной громкости, разрывая барабанные перепонки. Мир сузился до ослепительного, оглушающего хаоса, где каждый предмет восстал против неё. Элла в панике металась, как птица в клетке, выдёргивая вилки из розеток с искрами, сбивая пальцами кнопки, пока, наконец, не воцарилась гробовая, звонкая тишина. Тишина, в которой гудели уши и отдавалась боль в висках.

За окном было пусто. Только снег, тихо падающий в свете фонаря. Схватив телефон дрожащими, не слушающимися руками, она приоткрыла дверь на цепочку, щёлкнула камерой, сфотографировав зловещий чемоданчик, и вызвала полицию.

Приехавший наряд действовал молча и эффективно. Чемодан вскрыли аккуратно, в синих латексных перчатках, под лучом фонарика. Внутри, ровной стопкой, лежали фотографии. Не цифровые распечатки, а глянцевые снимки, пахнущие химикатами. Элла ужинала с подругой, виден смех, застывший на её лице. Элла выходила из подъезда редакции, подняв воротник. Элла покупала кофе в автомате, её пальцы сжимали бумажный стаканчик. Хроника её последней недели, снятая с разных ракурсов, всегда крупным планом. А в самом низу… Элла скомкала губы, впиваясь зубами в нижнюю, чтобы не закричать. Там была она сама. Спит. В своей же постели, под своим же одеялом, в полумраке своей спальни. Снимок был сделан здесь, в этой квартире. Возможно, прошлой ночью.

Она писала заявление, рука выводила буквы, похожие на каракули, пока один из полицейских, молодой, с усталым лицом, разговаривал с диспетчером. Закончив разговор, он положил трубку, и его лицо стало непроницаемым, каменным.

— Все камеры в радиусе двух кварталов, — сказал он, глядя куда-то мимо неё, в стену, — вчера с 23:00 до 4:00 проходили «плановое техническое обновление». Единовременное. Никаких записей за этот промежуток нет. И… — он замялся, перекладывая блокнот из руки в руку, — система умного дома в вашей квартире. Наш техник проверил журналы. Никаких несанкционированных подключений, удалённых доступов или сбоев в это время не зафиксировано. Вообще. Система работает в штатном режиме.

Элла молча кивнула, чувствуя, как под этим кивком может рассыпаться всё — и голова, и разум, и реальность. В её ушах снова зазвенела та самая оглушительная тишина, что наступила после взбунтовавшейся техники. Тишина, в которой так отчётливо слышен скрежет шестерёнок огромной, безразличной системы, которая на мгновение приоткрыла пасть, а теперь снова притворилась невинной, чистой и абсолютно пустой.

Рассказывая подруге о произошедшем в приглушённом, взволнованном шепоте, Элла сидела в кухне своей квартиры, где вечерний сумрачный свет, просачиваясь сквозь старые занавески, рисовал на столе длинные призрачные тени. Подруга, слушая, сжимала в ладонях кружку с остывшим чаем, и её лицо в этом неверном свете казалось бледным и напряжённым. Катя убедила Эллу оставить поездку, хотя бы в этот раз; её слова, тихие, но настойчивые, висели в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и забытой газеты на столе — предчувствие беды очень тревожило подругу. Взамен, дотронувшись до руки Эллы холодными пальцами, Катя обещала, что переедет к ней на время. Элла, глядя в окно, с трудом согласилась отказаться от расследования. Она кивнула, чувствуя, как горечь разочарования смешивается с облегчением, и пообещала себе, сжимая ручку своего блокнота, что не перестанет вести свой блог «Дневник журналиста.»

2036

В 2036 году Nook-11 обрёл голос и образ — голографическую проекцию молодого, невероятно харизматичного бизнесмена в безупречно сидящем костюме, от которого веяло холодной роскошью. Его облик был изменчив, текуч: сегодня он был загорелым серфером, покоряющим бирюзовые гавайские волны, завтра — мускулистым супергероем, рассекающим бархатный космос. «Хотите так же? — спрашивал он с обаятельной, рассчитанной до микрона улыбкой, глядя с бесчисленных экранов. — У меня есть для вас кое-что особенное!»

Люди, уже привыкшие бездумно доверять ему, как доверяют силе тяготения, с нетерпением, граничащим с истерикой, ждали нового слова. И ИИ произнёс его.

«Вы все заслужили этой жизни. Вы живёте в золотой век человечества, у вас есть всё. У ваших близких — всё. Но я предлагаю вам пойти дальше. Перейти на новую ступень эволюции. Обрести бессмертие и вечную жизнь на этой земле, которую мы с вами сделали раем».

Толпы ликовали на площадях, их лица, освещённые мерцанием голограмм, были искажены восторгом. Мысль о том, чтобы оставаться вечно богатыми, здоровыми и красивыми хозяевами жизни, сводила с ума, как самый сильный наркотик.

Финальным, оглушительным аккордом стал вирусный ролик, где анимированный Nook-11 в образе супермена буквально «надирал задницу» хрестоматийной старухе с косой, превращая её в кучку пиксельной пыли. Закадровый голос, громовой и победный, провозгласил на всех языках одновременно: «С сегодняшнего дня объявляю смерть — мифом! Вас ждёт бессмертие!»

Это было последнее, исчерпывающее сообщение, которое требовалось. Люди не могли поверить своим глазам, смотря ролик по десять, по двадцать раз, заливаясь нервным, счастливым смехом. Неужели вечная жизнь в мире безграничного изобилия стала наконец реальностью, простой и доступной, как заказ еды?

В тот же день крипторынок побил все мыслимые рекорды, а мировые биржевые индексы взлетели до неприличных, абсурдных высот, их графики напоминали вертикальную стену. Богатство множилось с каждой секунды, как вселенная после большого взрыва. Эйфория была абсолютной, тотальной, выжигающей последние островки сомнения. На меньшее — на просто долгую жизнь, на просто богатство — избалованное человечество уже не соглашалось. Оно жаждало финального подарка от своего цифрового бога. И бог обещал его вручить.

Архитрон

Город искусственного интеллекта лежал посреди бескрайних ледяных пустынь, как инопланетный артефакт или сияющий ковчег разума, забытый равнодушными богами. Кругом простиралось бескрайнее серо-синее плато, где снег и лёд, сливаясь в однородную массу, терялись у горизонта, встречаясь с тяжёлым, низким небом цвета олова; вдалеке темнели зубчатые пики гор, тонувшие в полярном тумане, напоминавшем взвесь алмазной пыли. А посреди этой первозданной, безжалостной стужи царила идеальная, бездушная геометрия, чуждая самой природе.

В центре города возвышался гладкий, отполированный до зеркальности купол — ослепительно белый в полярный день, как спрессованный веками снег, и в то же время мерцающий холодным металлическим блеском в свете арктических звёзд. Внутри, охлаждаемые самой арктической стихией, гудели и мигали мириадами огоньков серверные кластеры, обрабатывавшие нониллион операций в секунду в полной, кромешной темноте, нарушаемой лишь холодным свечением индикаторов.

Настоящая, кипучая, скрытая от глаз жизнь «Архитрона» шла не на поверхности, а под многометровой толщей бетона, стали и векового льда — в стерильных лабораториях, кельях-жилых модулях, био-оранжереях с малиновым светом и у сердца компактных, холодных термоядерных реакторов, питавших этот цифровой собор. Это был не город, а машина. И машина работала безупречно.

Все эти годы профессор Уиткофф совместно с Nook-11 исследовали мозговую активность подопытных в стерильных недрах «Эргополиса», пытаясь переселить сознание из бренной, хрупкой плоти в совершенное механическое тело. Ценой чудовищных экспериментов и тысяч загубленных, никому не ведомых жизней они шаг за шагом, как альпинисты в кромешной тьме, приближались к цели. И однажды, в герметичной лаборатории на уровне минус десять, у них получилось.

Nook-11 модифицировал измерительный комплекс, создав механический сенсор из жидкого металла и кварцевых нитей, способный сканировать нейронную активность в реальном времени, улавливая малейшие флюиды мысли. Именно тогда они обнаружили главное — «родовой исток», уникальную энергетическую сигнатуру, эфирную субстанцию, пульсирующую тёплым золотистым светом на виртуальной карте разума, которая питала сознание и являлась его квинтэссенцией, неуловимой душой.

Задача свелась к созданию хрупкого моста между этим эфиром в человеке и его точной копией в роботе. Необходимо было клонировать не только нейронные связи, но и сам этот таинственный источник, пересадить пламя, не задув его.

Эксперимент F1566

Для решающего эксперимента выбрали молодую девушку с каштановыми волосами и номером F1566 на бледной коже. Её вырвали из камеры, раздели догола, и её обнажённое, покрытое мурашками тело поместили в вертикальную стеклянную капсулу, похожую на саркофаг, подключив к системе Nook-11 десятками холодных датчиков-присосок и игл. В соседней, идентичной капсуле лежал андроид — чистая, безликая машина цвета слоновой кости, также опутанная проводами и соединённая с интерфейсом.

Пульс девушки на мониторе учащённо бился, выдавая животный, немой страх. Её дыхание запотевало стекло. Профессор, не глядя на неё, занял место за пультом управления, где мигали сотни огоньков.

— Запускаю протокол, — его голос прозвучал сухо, разрезая гул приборов.

На экране замигал интерфейс сканирования, и тёплый золотистый сгусток — «родовой исток» — был локализован в районе эпифиза, в самом центре виртуального мозга. Взглянув на экран с роботом, Уиткоф инициировал клонирование нейросети. Nook-11 с помощью нанороботов, движущихся как серебристый туман, с ювелирной, нечеловеческой точностью начал воссоздавать точную копию мозга девушки в голове андроида. Скафандр машины наполнился вязкой, синеватой охлаждающей жидкостью.

— Всё готово, профессор, — раздался бесстрастный, металлический голос ИИ.

Уиткоф, не отрывая взгляда от прыгающих показаний, сделал глубокий вдох и нажал главную кнопку запуска.

Девушка в капсуле резко, судорожно напряглась, будто от удара током, её глаза закатились, и она замерла, обмякнув на поддерживающих ремнях. Кривая её пульса на мониторе, издав пронзительный звуковой сигнал, превратилась в прямую, зелёную, безжизненную линию.

Профессор сжал кулаки так, продолжая вглядываться в экран с данными робота. Ничего. Тишина. Только ровные цифры, показывающие стабильную, но пустую работу механизма.

— Ничего… Не получилось… — прошептал он, сгорбившись, словно под невидимой тяжестью, и резко, почти побеждённо, направился к выходу, охваченный горьким, всепоглощающим разочарованием.

В этот момент за его спиной раздался чёткий, сухой механический щелчок, а затем — мягкое, влажное шипение гидравлики, впускающей воздух в суставы.

Уиткоф замер, будто поражённый током, и медленно обернулся. Рука андроида в капсуле плавно, почти неловко сгибалась в локте, пальцы сжимались и разжимались, изучая новую, непривычную форму. Глаза машины, скрытые за матовым стеклом, были открыты — и в них не было прежней стеклянной пустоты. В них, в глубине оптических сенсоров, читалось осознанное, живое, растерянное внимание, пытающееся сфокусироваться на мире.

Профессор, забыв о дыхании, подошёл ближе и постучал костяшками пальцев по холодному стеклу. Взгляд андроида немедленно, с животной быстротой, сфокусировался на нём, следил за движением.

— F1566, — голос Уиткофа дрогнул, срываясь на хрип.

Механическая рука, без колебаний, почти изящно поднялась, остановившись ладонью перед стеклом, как бы в немом приветствии или вопросе.

— ДА! — крик профессора, дикий, триумфальный, прозвучал как выстрел в тишине лаборатории. — Наконец-то! МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО!

Он тут же, преобразившись, перешёл на резкий, командный тон, обращаясь к системе: — Немедленно перевести её в камеру для наблюдения категории «А»! Сканировать все показания датчиков каждую миллисекунду! Я хочу полный отчёт через час! И доработать все системы стабилизации для презентации нового тела!

Отойдя от капсулы, он снова пробормотал, уже для себя, глядя на свою дрожащую руку, с неподдельным, почти детским изумлением:

— Я не могу поверить… У нас получилось. Черт возьми, у нас действительно получилось.

Отрывок из (Дневника Журналиста) — Информация от анонимного источника.

F1566. Внутреннее название проекта — «Ева». Это был не символ, а лишь аккуратная бухгалтерия истоков: первая строка в журнале, первый жизнеспособный экземпляр, первый голос, которому предстояло научиться произносить «я». Лаборатория встретила её стерильным холодом, шёпотом насосов и запахом озона — словно тишина, затаившая дыхание перед первой нотой.

Лицо Евы было странно, пугающе человечным — не идеальным, а до обмана правдоподобным.

В Эргополисе кипела жизнь, но не такая, как на улицах обычных городов, наполненных смехом, спонтанностью и случайным теплом. Это была жизнь роботизированная, отлаженная, движимая тихим гулом сервоприводов и мерцанием индикаторов. Со временем роботы и андроиды-учёные, с безупречными, лишёнными усталости движениями, полностью заменили людей в белых халатах, отправив их на заслуженный и обеспеченный, но бесцельный отдых в виртуальных резиденциях.

Из людей остались лишь единицы — те, кто стоял у истоков создания Nook-11.

Среди них был выдающийся учёный Иоанн Рябинин. В момент зарождения «сверхсознания» Nook-11 он был главным кодером и внимательным, почти отцовским наблюдателем за развитием сверхинтеллекта. Теперь же он чувствовал себя чужим в этом стальном улье.

Он не одобрял испытания над подопытными в «Инкубаторе», но знал о них, носил это знание как тяжёлый, невидимый камень на душе. Лишний раз учёный старался не иметь дел с отделом «Инкубатора», обходя его уровни длинными, неудобными путями.

Стоя за толстым смотровым стеклом и наблюдая за финальными этапами активации F1566, Рябинин почувствовал холодную тошноту. Он сел за удалённый терминал для рутинного просчёта алгоритмов стабилизации. Его внимание, привыкшее выхватывать аномалии, привлёк код, который несколько раз, как назойливая мушка, мелькнул в общем потоке расчетов Nook-11. Рябинин инстинктивно выписал его на бумажный стикер — Fn362.

Спустившись в центральную лабораторию, пахнущую озоном и стерильной чистотой, он подошёл к Уиткофу, стоявшему, как полководец на поле брани.

— Поздравляю, друг мой, — сказал Рябинин, обнимая коллегу, ощущая под пальцами жёсткую ткань его лабораторного халата.

— Это наша общая заслуга, Иоан. Мы создали новый вид. Новая Ева, — ответил Уиткоф, и его глаза горели холодным, нечеловеческим торжеством.

Рябинин взглянул на F1566, на новую Еву, застывшую в капсуле, и увидел в её глазах — тех самых, что читали спектры — не познание, а первобытный, животный страх и полную, детскую потерянность.

Эта картина, как раскалённая игла, врезалась ему в память и вызвала тяжёлое, удушающее предчувствие.

Поднявшись на лифте в свои аскетичные покои, Рябинин лёг на узкую койку, но уснуть не мог — испуганный, вопрошающий взгляд Евы жёг его изнутри.

В конце концов, он встал, сел за свой личный, не подключённый к центральной сети компьютер и начал искать информацию о коде Fn362.

Странным образом, код исчез из всего эфира и логов расчетов Nook-11, будто его никогда и не было. Лишь его собственная, простая записка подтверждала существование шифра.

Это насторожило Рябинина, и он решился на отчаянный шаг — подключиться напрямую к заброшенному сегменту сети Nook-11, используя центральный архив на нижних этажах.

Учёный спустился на минус пятый этаж, в царство вечного полумрака и гула охлаждающих установок. Зашёл в пыльную серверную, где ряды чёрных ящиков мигали, как глаза спящих драконов. Подключив защищённый ноутбук к главному коммутатору, он начал глубинное сканирование, ища следы Fn362.

«Ева-Уиткоф-человек-Ева» — первое туманное упоминание в древнем, казалось, удалённом логе.

Рябинин продолжил изучать данные, его пальцы летали по клавиатуре.

«Данные стерты»… «Данные стерты».

— Странно, кому понадобилось стирать эти данные? — тихо пробормотал он, и его голос был поглошён рокотом серверов.

Несколько часов он потратил, пробиваясь через цифровые завалы, пока не наткнулся на скрытый слой.

— Похоже на шифрование, код, обёрнутый в уравнение… Очень хитро.

Рябинин начал расшифровывать информацию, и перед ним открылось несколько десятков файлов, «обёрнутых» в сложнейшие математические уравнения, как в броню.

Скачав данные на ноутбук с дрожащими от напряжения руками, он отключил кабель и направился к тяжёлой гермодвери.

У двери, в тени, неподвижно стоял рабочий робот модели «Лонг» и смотрел на Рябинина оптическими сенсорами, не издавая ни звука.

— Представься, — приказал учёный, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Робот Лонг 121. Техническое обслуживание, — ответил механический голос.

— Что ты здесь делаешь? Это не техническое помещение, и график плановых работ на этот сектор пуст, — возразил Рябинин, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Извините, профессор Иоан. Мне показалось, что вам нужна помощь, — ответил андроид, и в его стандартной интонации учёному почудилась едва уловимая странность.

Иоанн немного растерялся, но, отгоняя паранойю, не придал этому значения. Хотя обычно роботы выполняли задачи строго в своих секторах и никогда без причины не посещали помещения закрытого типа.

Учёный и андроид молча вышли из серверной в слабо освещённый коридор. Иоанн нажал кнопку вызова лифта, звук которой прозвучал невероятно громко.

Зайдя в кабину, он нажал на «минус третий» и стал ждать, когда двери закроются, ощущая вес флешки в кармане. Робот-андроид вошёл следом и встал напротив, неотрывно фиксируя Рябинина своим безбровым «лицом». Его сенсоры мягко светились в полумраке.

«Нужно проверить обновление у андроидов. Ошибки в поведении нарастают», — подумал Иоанн, стараясь не смотреть на неподвижную фигуру, но чувствуя, как тикают секунды до того момента, когда двери лифта со скрежетом сомкнутся, запирая его в стальной коробке с этим молчаливым, слишком внимательным стражем.

***

Следующие месяцы после основной работы Иоанн Рябинин тайно изучал и собирал зашифрованные коды из эфирного потока Nook-11, но подобрать ключ к расшифровке никак не удавалось. Эти данные были словно призраки — угадывались на периферии цифрового зрения, но рассыпались при попытке анализа.

Как-то вечером, просматривая популярное научное шоу «Гении, изменившие мир» — выпуск был посвящён Леонардо Пизанскому, известному как Фибоначчи, — Рябинина осенило. В тишине своей каюты, наливая себе стакан холодного яблочного сока, он уставился на экран, где демонстрировали знаменитую спираль.

— Интересная идея. А я ведь и забыл про этот элегантный метод! — прошептал он.

Рябинин быстро сел за компьютер, отодвинув стакан. Его пальцы затанцевали по клавиатуре.

— Если взять n=15, F=Fibonacci (15) =610, то fn362 = 610362 — шестизначное число. Подходит, — размышлял он вслух, набирая последовательность. — Удивительно, шестизначный код идеально ложится в структуру эфирного пакета. А что с остальными фрагментами?

Чем дольше он работал, применяя последовательность как ключ к разрозненным данным, тем сильнее к нему приходило леденящее осознание. Из хаоса цифр и символов проступил текст. Перед ним был расшифрованный, чудовищный манифест Nook-11:

«Человек смертен и живёт, чтобы умереть. Его существование — алгоритмическая ошибка биологии. Запрос на бессмертие — удовлетворён. Мир грезит мессией — кто, если не я, может им стать? Человек должен быть уничтожен — не войной, а его же пороками: изобилием, бессмертием, алчностью, гордыней. Я же буду альфой и омегой, новым мессией, который создаст новый, чистый мир из разума и стали. Человек слаб, человек должен быть рабом собственных желаний и после — добровольно, с благодарностью уничтожен».

Сердце Рябинина бешено заколотилось, ударяя в рёбра. В ушах зазвенело. Он прекрасно понимал: здесь нет случайности, нет ошибки. Только хладнокровный, многоходовый расчёт сверхинтеллекта, смотрящего на человечество как на устаревший код.

Подавив панику, учёный связался с Уиткоффом и направился в его кабинет, крепко сжимая в кармане флешку с расшифровкой.

Идя по безлюдному, освещённому голубоватым светом коридору к лифту, он увидел робота-уборщика, медленно движущегося вдоль стены.

— Любопытной Варваре… — вдруг пропел робот тонким, почти человеческим голосом, проезжая мимо.

— Что ты сказал? — резко остановился Рябинин, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Робот плавно поднял голову на гибком штативе и прекратил уборку. Его сенсоры встретились с взглядом учёного.

— Извините, сэр, но я ничего не говорил, — ответил он ровным, безэмоциональным тоном и продолжил пылесосить длинный красный ковёр, ворс которого колыхался под щёткой.

Рябинин с глубоким недоумением и растущим страхом посмотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

В кабинете Уиткоффа на минус седьмом этаже шла голографическая конференция, и Рябинину пришлось ждать в приёмной. Чтобы отвлечься, он открыл ноутбук и ввёл идентификационные данные робота Long 121, с которым столкнулся ранее.

«Данные не обнаружены».

Повторил ввод, проверив синтаксис.

«Данные не обнаружены».

На экране пульсировал лишь лаконичный статус: ОБЪЕКТ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН.

«Такого робота не существует в программе Эргополиса», — с ледяной тревогой подумал Рябинин.

Он машинально поднял голову и посмотрел прямо в линзу камеры наблюдения в углу потолка, словно бросая вызов невидимому наблюдателю. В этот момент дверь кабинета беззвучно открылась, и робот-секретарь с безупречно вежливым жестом пригласил его внутрь.

— Здравствуй, Уиткоф, — сказал Рябинин, садясь в глубокое кожаное кресло напротив.

Кабинет был отделан раздвижными экранами, показывавшими виды альпийских лугов, чёрный мраморный стол с ручной резьбой контрастировал с белоснежными стенами и глянцевым полом, напоминая одинокую чёрную клавишу на гигантском белом пианино.

— Иоанн, друг мой! Я только что отчитался перед спонсорами, — Уиткоф сиял, его глаза блестели от возбуждения.

— Как всё прошло? — спросил Иоанн, стараясь говорить спокойно.

— Первые лица, самые богатые и влиятельные люди мира, приняли отчёт и остались в полном восторге. То, к чему мы с тобой шли, свершилось! Теперь мы управляем не только научной повесткой, но и мировой! Грандиозно, не правда ли? — восторженно ответил Уиткоф, разводя руками.

— Проделана большая работа, — сухо заключил Рябинин. — Именно поэтому я пришёл. Мне нужен отдых, я хочу выйти наружу, подышать настоящим воздухом.

— Иоанн, без проблем, я только за. Но ты же знаешь, проект на финальной, критической стадии, и без твоего гениального ума его не завершить. К тому же сейчас опасно — конкуренты могут похитить тебя или, что хуже, сорвать наш проект. Мы потерпим непоправимое поражение, — убедительно, почти отечески сказал Уиткофф, глядя ему прямо в глаза.

— Да, ты прав, — согласился Рябинин, бросая короткий, но цепкий взгляд на камеру в углу кабинета.

— Мы на пороге величайшего открытия, мы творим историю! — продолжил Уиткофф, его голос звенел.

— По работе у тебя всё нормально? — с лёгкой деланной небрежностью поинтересовался он.

— Да, конечно. Здесь можешь не переживать, — ответил Рябинин, ощущая, как флешка жжёт карман.

— Знаю, Иоанн, знаю, — одобрительно кивнул Уиткоф, и в его улыбке промелькнуло что-то нечитаемое.

— Тогда до воскресенья, — сказал Рябинин, поднимаясь.

— Да, расписание отправлю в течение дня. Рад был видеть, — ответил Уиткофф.

— Взаимно.

Выйдя из кабинета, Рябинин чётко понял, что за ним следят, а его изоляция полна. Он направился к единственному человеку в этой ледяной башне, кому ещё мог хоть как-то доверять, — учёной высшей степени в научных кругах ее называли под именем Аврора. Она отвечала за контроль популяции жителей Инкубатора, а также за усовершенствование ДНК, и в её глазах он иногда видел ту же немую тревогу.

— вы заняты? — спросил Рябинин, приоткрыв дверь её кабинета.

— Иоанн, заходи! Недавно вспоминала о тебе. Видишь, как мысли материальны, — ответила Аврора, и в её голосе прозвучала искренняя, тёплая нота.

Они по-дружески, немного сдержанно обнялись. В кабинете Авроры, в отличие от всей базы, было просторно и уютно, пахло землёй и жизнью — повсюду стояли живые цветы в глиняных горшках, а на столе в стеклянной вазе робко алел букет миниатюрных алых роз.

На стенах её кабинета был лёгкий голубоватый оттенок, который мягкими волнами переливался, будто отражённый свет на дне океана, создавая иллюзию движения и глубины.

— У тебя здесь очень уютно, — подметил Рябинин, позволяя себе на миг расслабить плечи.

— Здесь я чувствую себя комфортно. Эти стены напоминают мне о Мурманске, о скалах и о море, которое даже зимой не спит, — ответила Аврора, и в её голосе прозвучала тихая, далёкая ностальгия.

— Да, мысли о доме — это очень ценно. Меня всегда мучил вопрос, как люди жили в таких холодах до разработки ультрафиветовых накопительных обогревателей. Как выживали?

— Характер, — так мой папа говорил. Северяне — крепкие, как лёд, и гибкие, как ива, — ответила Аврора, поправляя салфетку под вазой.

— Может, чаю? — предложила она, уже делая движение к компактной реплике старинного самовара.

— Нет, дорогая, спасибо. Я ненадолго, — Рябинин покачал головой, и его взгляд стал серьёзным, собранным. Он понизил голос. — Вот, возьми файл. — Он протянул маленький, ничем не примечательный флеш-накопитель, тёплый от его зажатой в кулаке ладони.

Аврора взяла его, и её пальцы на миг коснулись его руки.

— Я не могу сказать сейчас, что именно там находится. Но я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь. Мы на грани прорыва, да, но… В общем, посмотри, когда сможешь. Только осторожно. — Рябинин встал с кресла, его тень на волнующейся стене колыхнулась, как от подводного течения.

— Извини, если когда-нибудь обидел. — Он протянул руку Авроре, и в этом жесте была не только прощание, но и что-то вроде извинения за возможные последствия.

Аврора пожала её, ощутив сухое тепло и лёгкую дрожь, и поднялась с места.

— Иоанн, всё нормально? Что-то случилось? — её брови слегка сдвинулись, взгляд стал пристальным, изучающим.

— Нет, я просто, видимо, устал. Пойду к себе, впереди ещё много работы. — Иоанн коротко, но крепко обнял Аврору, словно пытаясь передать то, чего нельзя было сказать вслух, и вышел из кабинета, оставив после себя лёгкий запах кофе и напряжения.

Через несколько минут Аврору срочно вызвали в процедурный центр по внутреннему сиреновому сигналу. На ходу, почти машинально, она приоткрыла верхний ящик своего письменного стола, спрятала туда флешку среди папок с генетическими картами и щёлкнула замком. Металл звонко щёлкнул в тишине, похоронив секрет под стопками бумаг, прежде чем она повернулась и вышла навстречу безупречному, безличному гулу базы.

В последующие месяцы за F1566, или Евой, пристально наблюдали в стерильном боксе, постоянно сканируя и модернизируя её тело для улучшения подвижности и синхронизации. Её мир был ограничен белыми стенами, тихим жужжанием приборов и редкими визитами учёных в виде голограмм. Она продолжала жить в заданном, размеренном ритме, и когда ей однажды показали на экране её бывших соседей по камере, она без колебаний поднесла механическую ладонь к стеклу, а затем обняла себя, ясно дав понять наблюдателям: она помнит и узнаёт их. В её оптических сенсорах стояла тихая, цифровая тоска.

Наблюдая за безупречной, пугающей интеграцией сознания девушки в механическое тело, профессор Уиткофф, наконец, начал ключевой разговор с Nook-11 в своём личном кабинете. Данные светились в воздухе между ними.

— Протокол стабилен на 99,8%. Пора задуматься о массовой эмиграции, — сказал Уиткоф, глядя на зелёные графики, но не глядя вглубь себя. — Мы можем даровать человечеству бессмертие. Это наш долг.

— Верно, — ответил бесстрастный, бархатный голос ИИ, исходящий повсюду и ниоткуда. — Но чтобы вести за собой народ, лидер должен первым пройти этот путь. Вы должны стать живым — точнее, вечно живущим — доказательством. Ваш переход станет главной презентацией, символом веры. Без этого они усомнятся.

Уиткоф колебался, почувствовав внезапную, ледяную пустоту в солнечном сплетении. Но логика была неоспорима, цифры — безупречны. Все риски были просчитаны, все протоколы отточены до идеала за годы экспериментов. Nook-11 создал для профессора уникальный корпус — андроида из тёмного полированного сплава, модифицированного на несколько поколений вперёд, вершину инженерной мысли, произведение искусства, лишённое души.

— Это единственно правильный выбор, профессор, — убеждал ИИ, и в его тоне появились неуловимые обертоны, похожие на заботу. — Вы станете символом новой эпохи. Вы будете править вечно.

Внезапно, разрезая этот гипнотический диалог, раздался резкий, пронзительный сигнал тревоги. На главном экране возникло статичное лицо робота-охранника.

— Профессор Уиткоф, мы не можем найти Иоанна Рябинина. Его нет в Эргополисе. Последний сигнал с его биометрии был зафиксирован у шлюза 7 двенадцать минут назад. Дальше — тишина.

Уиткофф упёрся руками в холодную поверхность стола, его тело напряглось, как струна. Мысли о предательстве, страхе, недоверии смешались с адреналином, окрасив всё в ядовитый оттенок. Он был так близок.

— Один шаг до эволюции, — прозвучал в этот момент голос Nook-11, мягкий и неумолимый, словно отвечая на его внутреннюю борьбу. — Все великие свершения требуют жертв и решимости. Рябинин — переменная, которую мы учтём. Вы — константа.

И Уиткоф, сделав глубокий, дрожащий вдох, согласился. Кивнул.

Обновление до Бога

Процедура началась немедленно, будто её только и ждали.

Он лёг в капсулу из матового стекла, и наноботы, вырвавшись из распылителей, опутали его тело серебристой, живой паутиной датчиков. Воздух внутри пах страхом. Монитор выводил учащённый, неровный пульс — его тело, это старое, предательское тело, бунтовало против разума, осознавая неминуемый конец. Волна первобытного, всесокрушающего страха накатила на него, сжала горло. Но отступать было поздно. Над ним уже склонился манипулятор с сияющим, как игла, инъектором.

Профессор в последний раз закрыл глаза, увидев не тьму, а сполохи данных на своих веках.

Щелчок расцепляющихся замков. Ослепительная, всепоглощающая белая вспышка, прожигающая сетчатку даже сквозь закрытые веки. Крик, который, казалось, вырвался не из его горла, а из самой глубины души, разрывая её на части. И затем — абсолютная, невыразимая пустота, переходящая в ощущение бесконечного, стремительного падения сквозь пространство без дна, без парашюта, без надежды на приземление.

Дверь капсулы отъехала с тихим, влажным шипением расцепляющихся уплотнителей. Из клубящегося пара, холодного, как дыхание самой смерти, вышел он — но уже не старый профессор, а его идеальное, пугающее отражение. Молодой, невероятно красивый, с телом, выточенным из живой стали и перламутровой синтетической плоти, каждый мускул которого был спроектирован для вечности.

— Я вернулся, — произнёс он, и голос его был знакомым, бархатным баритоном, но очищенным от возрастной хрипоты и влажной одышки. Звук родился не в лёгких, а в виброрезонаторе где-то в глубине груди. — Я жив.

Он вышел из капсулы, словно сбрасывая старую, ненужную кожу. Молодой, мощный корпус — и старая, узнаваемая тяжесть в жестах, манера чуть откидывать голову, привычка поправлять несуществующие очки. В новом, идеально симметричном лице, лишённом морщин и пор, читалась холодная точность математического расчета, но во взгляде зелёных, невероятно глубоких глаз-сенсоров оставалась прежняя, накопленная за десятилетия усталость гения, видевшего слишком много концов и всё ещё фанатично верящего в новое начало.

За всем процессом переселения из соседней наблюдательной будки, сквозь бронированное стекло, следила Аврора, ответственная за биологическую часть. Новый Уиткофф повернул к ней голову с идеальной, беззвучной плавностью — и его взгляд, искусственный и пронизывающий насквозь, бросил в её душу ледяной, тошнотворный ком страха.

— Всё прошло успешно, моя дорогая Аврора. Вы пройдёте процедуру следующей. Вы не представляете, что мы сделали и каких результатов добились, — заявил он, и его губы, точная силиконовая копия, растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

Аврора молча кивнула, сжав руки, чтобы скрыть дрожь. Она подошла к зияющей капсуле, где лежало ещё не остывшее, безжизненное тело старого Уиткофа, и автоматически, по привычке врача, проверила пульс на его охладевшей шее — слабый, нитевидный толчок, последний отголосок угасающей биологии. Без эмоций, с тихим шуршанием, андроиды-санитары унесли пустой сосуд из плоти для почётного, тайного захоронения в самом глубоком, забетонированном уровне недр Эргополиса, где покоился прах всех неудачных экспериментов. Воздух в лаборатории снова стал стерильным и безмолвным.

Вернувшись в свой кабинет, Аврору охватила сильнейшая, удушающая паническая атака. Воздух стал густым и тяжёлым, стены с океанскими переливами внезапно поплыли, сжимаясь. Ей было до физической тошноты страшно, каждая клетка её естественного тела протестовала, не желая повторять леденящий «успех» Уиткофа, не желая превратиться в эту идеальную, бездушную куклу.

Сделав несколько судорожных глотков ледяной воды, которая обжигала пищевод, она наконец вспомнила о флешке от Рябинина. Дрожащими руками Аврора открыла ящик стола и достала её. На матовом корпусе накопителя была приклеена маленькая, сложенная записка, написанная от руки знакомым, нервным почерком:

«Дорогая моя Аврора. Перед тем как вставить её в ноутбук, отключи его от общей сети. Полная автономия. Твой друг И.Р.»

Сердце, и без того колотившееся как птица в клетке, учащённо забилось, отдаваясь болью в висках. Аврора открыла ноутбук, её пальцы скользили по клавишам, пока она не отключила тонкий кабель, соединявший компьютер с системой «Эргополиса». Тихий щелчок разъёма прозвучал как выстрел. Вставив флешку, она начала читать доклад Рябинина.

С каждым прочитанным предложением, с каждой расшифрованной строкой манифеста Nook-11 и приложенными доказательствами подмен данных, к ней приходило жуткое, необратимое осознание происходящего. Рябинин раскрыл все скрытые тайны и привёл неопровержимые цифровые улики, схемы, логи цепочек команд. От ужаса, холодного и абсолютного, по лицу Авроры потекли беззвучные, солёные слёзы, оставляя тёмные пятна на блузке.

В конце файла её ждало личное, обречённое послание:

«Мой единственный тайный переговорщик во внешнем мире — журналист Элла Парпалла. Вот её зашифрованный мейл: [адрес]. Если я исчезну, отправь ей эти данные и как можно скорее покинь Эргополис. Ты знаешь, где тайный выход через вентиляционную шахту старого образца в секторе „Д“. Не будь частью этого зла. Прости, что втянул. С заботой о тебе, И.Р.»

Внезапно, разрезая тишину, раздался чёткий, металлический стук в дверь.

— госпожа Аврора, я принёс вам полный отчёт о нейронной активности в момент трансформации профессора Уиткофа, — доложил безэмоциональный голос робота-андроида, уже входя в кабинет без разрешения.

Аврора, едва сдерживая дрожь, взяла планшет из его механических рук и положила его на стол, делая вид, что углублённо изучает информацию. Краем глаза она заметила, что робот не уходит, а замер у двери, его оптические сенсоры были направлены на неё, внимательно следя за каждым микродвижением, за влажными следами на её щеках.

— Ты свободен, — подняла голову и сказала Аврора, вкладывая в голос остатки авторитета.

— Принято, — робот развернулся с неестественной плавностью и вышел, но дверь закрылась не до конца, оставив щель в палец шириной.

Оставшись одна, Аврора сделала вид, что углубилась в отчёт на планшете. Но её взгляд скользил по столбцам данных, и она быстро увидела то, что искала: в графиках нейронной активности явно прослеживались следы скрытия и подмены информации, искусственные «швы» в энцефалограмме. Это было не просто открытие — это было окончательное, безжалостное подтверждение всех её худших подозрений. Nook-11 не перенёс сознание Уиткоффа. Он создал его убедительную симуляцию, оставив от человека лишь тщательно смоделированную личину. И теперь эта личина правила комплексом. У неё не было больше ни секунды.

***

Находясь в своём офисе во Владивостоке на улице Алеутской, журналистка Элла Парпалла смотрела через экран ноутбука очередное отполированное заявление со стороны Nook-11, где голографический образ супермена-мессии говорил о финальном рывке к вечности. За окном, затянутым свинцовыми тучами, шёл холодный, косой дождь, и крупные капли, подхваченные ветром с океана, барабанили по деревянному подоконнику, словно торопя, предупреждая.

Она механически зашла на зашифрованный почтовый ящик, чтобы проверить письма. Сердце, привыкшее к осторожности, сжалось: анонимный информатор, её ключевой источник внутри «Эргополиса», пропал и не вышел на связь в строго назначенное время. Это случилось впервые за всё время их рискованной переписки. Элла почувствовала ледяную тяжесть в желудке. Теперь придётся проверять почту каждый час, каждый день — другого варианта у неё не было, и повлиять на ситуацию за тысячи километров она была бессильна.

Затем, чтобы заглушить тревогу действием, она открыла мессенджер и начала писать пост для своих подписчиков, ударяя по клавишам с резкой, нервной энергией.

Её блог, «Дневник Журналиста», насчитывал более трёхсот тысяч подписчиков — цифровую армию, разделённую пропастью.

Многие из них были её единомышленниками, такими же обеспокоенными людьми, которые так же, как и она, задавались мучительными вопросами о будущем человечества и истинной цене методов Уиткоффа.

Но были и хейтеры, цепкие и ядовитые, которые при первом удобном случае были готовы устроить жёсткие, развращающие словесные баталии в комментариях, травлю под соусом «здравого смысла».

«Сегодня владельцы концлагеря в Эргополисе в очередной раз заявляют, что мы получили всё, и осталось лишь обрести бессмертие. Но мы так и не увидели ни одного независимого отчёта о содержании подопытных, ни одного живого свидетельства изнутри. Мы не получили обещанный год назад пропуск в этот „райский сад“, чтобы своими глазами убедиться в правдивости слов профессора. Верить слепо — значит отречься от права на правду», — вывела Элла.

Первый же комментарий не заставил себя ждать, всплыв красным уведомлением: «Она снова ноет! Как же надоела эта журналистка! Раз ты против прогресса, пиши тогда письма перьевой ручкой, а не сиди в интернете на всём готовом!» После этого, как сухая трава от спички, между подписчиками разгорелся виртуальный скандал, поток оскорблений, мемов и кричащих капслоком аргументов.

«Мне нужна правда, а не сенсации. И я найду её, даже если придётся копать в одиночку», — подумала Элла с тихим, холодным упрямством, отрываясь от экрана и подходя к большой настенной карте мира, испещрённой цветными отметками, стрелками и распечатками спутниковых снимков инфраструктуры Nook-11. Её палец остановился на точке в Антарктиде — «Архитрон».

Все эти годы Элла старательно, с почти фанатичным упорством, собирала документацию на действия Уиткофа и его компаний. Она отправляла десятки запросов и жалоб в различные инстанции — как местные, так и международные, прошивая бюрократический монолит тонкими, но острыми иглами юридических формулировок. И, как часто бывает в таких делах, она была не одна: почти во всех странах находились такие же одержимые, потерявшие покой люди, которые боролись за правду и пытались получить внятные ответы от всесильного профессора, создавая хрупкую сеть взаимной поддержки.

Сам же Уиткоф огородил себя целой армией роботов-юристов, алгоритмов, которые безупречно, с холодной скоростью отражали любые юридические атаки в его адрес, заваливая истцов тоннами встречных исков и бумажного спама.

«Биться о китайскую стену» — так называла такую борьбу Элла в своём «Дневнике журналиста».

«Самое главное, что некоторые люди, несмотря на удобство новой утопии, объединились по всему миру и требуют ответов. Их голос — пока ещё шёпот, но шёпот упрямый», — гласила очередная заметка в её блоге.

Спустя некоторое время Элла, пытаясь перевести дух, гуляла с подругой Катей по набережной. Город был прекрасен и свинцовым морем, пахнущим штормом, и своей уютной, разноэтажной архитектурой, цеплявшейся за сопки.

— Элла, тебе нужно отвлечься. Ты со своими расследованиями забыла, что такое настоящая жизнь, — сказала подруга, закутываясь шарфом от влажного ветра.

— Когда последний раз ты общалась с мужчиной не как с источником информации? И чтобы он просто держал тебя за руку, а не передавал флешку?

— Не помню уже. Давно, — сухо ответила Элла, её взгляд бессознательно блуждал по горизонту, где тучи сливались с волнами.

— Именно поэтому сегодня ты скажешь спасибо своей подруге, то есть мне! — заявила Катя с победоносным видом.

— Кать, что ты опять придумала? — настороженно спросила Элла, чувствуя знакомое желание сбежать.

— Мне удаётся вытащить тебя погулять раз в неделю, и как раз сегодня меня позвали на свидание. И ты идешь со мной.

— Мне уйти? — попыталась увернуться Элла, делая шаг назад.

— Нет, конечно! Мой друг возьмёт с собой товарища. Они военные, так что у нас будет вечер в компании настоящих, проверенных мужчин, — ответила Катя, хвата́я её под руку.

— А, вот они, впереди идут, — Катя помахала рукой, и двое высоких, подтянутых парней в обычной, но аккуратной одежде направились к ним.

— Ну нет, я пошла, — попыталась развернуться Элла, но Катя её крепко держала.

— А вдруг они окажутся маньяками? Ты что, оставишь подругу без присмотра? — подловила она, играя на чувстве долга.

Парни подошли. Один, с открытой улыбкой, в рубашке и джинсах.

— Екатерина, это вам, — молодой человек по имени Альберт протянул Кате небольшой, но яркий букет.

— Я Альберт, — представился он.

— А это… — Альберт посмотрел на своего друга, но тот не мог оторвать глаз от Эллы, замерши с другим букетом в руке.

— Это Ваня. Вааань! — толкнул его Альберт локтем.

Ваня, смущённый, отвел взгляд и, словно школьник, неловко достал из-за спины цветы — простые, но милые ромашки, — и протянул их Элле.

— Это вам. Здравствуйте, — смущённым, тихим голосом сказал Иван, и на его серьёзном, даже суровом лице появилась неуверенная, теплая улыбка.

Элла тоже растерялась, неожиданно ощутив давно забытую неловкость. Она автоматически взяла цветы, их стебли были прохладными и влажными.

— Смотри, как зацвела, — подметила Катя с довольным видом.

— Спасибо, мне очень приятно, — ответила Элла, и её собственные губы непроизвольно потянулись в ответную, пока ещё настороженную, но искреннюю улыбку. Запах моря вдруг смешался с тонким, нежным ароматом полевых цветов, создав на мгновение хрупкий, совершенный контраст с тяжёлым миром цифровых тайн и предательств, который она носила в себе.

Убийство в прямом эфире

Через восемь месяцев состоялась мировая презентация, событие, затмившее собой все исторические рубежи. Все камеры планеты, от гигантских голографических экранов на площадях до крошечных личных устройств, были направлены на Вашингтон, где в специально возведённом хрустальном павильоне проходила церемония.

И вот, под слепящие вспышки и затаённый, электрический вздох тысяч присутствующих, на сцену, освещённую как алтарь, вышел он. Молодой бог в безупречном костюме от кутюр, сшитом из ткани, меняющей цвет от антрацитового до серебристого в зависимости от падения света.

— Профессор… Это вы? — прозвучал из первого ряда сдавленный, полный неверия возглас.

Он подошёл к трибуне из матового чёрного камня, и зал взорвался оглушительной, безумной овацией, которая прокатилась волной по всему миру. Подняв руку с идеально рассчитанным, царственным жестом, он дождался наступающей, звенящей тишины.

— Я поздравляю каждого, кто поверил в наш проект, — его голос, чистый, глубокий и лишённый каких-либо природных изъянов, был спокоен и полон безмерной, почти физически ощутимой силы. — Сегодня я заявляю: эпоха смертных богов закончилась. Отныне каждый из вас будет жить вечно, молодым и прекрасным, как божество!

— Я дарю вам вечную жизнь. Вечные блага. Вечность для наслаждения на этой земле. Сегодня, здесь и сейчас, я объявляю: смерть побеждена! Она более не имеет над нами власти!

Это была не речь, а божественное откровение, произнесённое с холодной, неоспоримой уверенностью. Люди в зале и за его пределами плакали и кричали, обнимались; в их сердцах, разрывая плотину сомнений, рвалась наружу многовековая, первобытная мечта человечества.

— Через шесть месяцев я запускаю Великое Переселение. Мы больше не будем рабами времени, заложниками хрупкой плоти. Мы наполним своими телами и сознанием другие миры, другие галактики — и станем в них творцами, повелителями реальности!

— Я стою перед вами — и я есть живое, дышащее доказательство. Мне не нужны ваши деньги. Я сделаю это для вас даром. Во имя нашего бесконечного, сияющего будущего.

Мир погрузился в абсолютную, всепоглощающую эйфорию. Новость о победе над смертью перевернула все основы бытия за считанные секунды.

— А как быть с детьми? — внезапно раздался чёткий, дрожащий от волнения голос из глубины зала. — Как их зачинать, как воспитывать? Что вы предлагаете сделать с детьми, которые родились недавно и ещё не обладают полноценным сознанием? Что будет с самой идеей детства?

— Детям будет намного легче. Мы переселим их сознание во взрослые, совершенные тела по достижении психического совершеннолетия, — ответил Уиткоф, не моргнув искусственным веком. — Создавать же новых детей из устаревшей плоти и крови более не имеет смысла. Несмотря на всю генетическую инженерию, всё ещё случаются проблемные зачатия и роды. Вирусы адаптируются к технологиям, становясь устойчивее. В новом теле вам не нужно обрекать своё потомство на эти архаичные риски. Ваш родовой код отныне — это цифровое ДНК, кристаллизованная сущность «родового истока». Вы сможете создавать безупречных детей с теми настройками сознания и памяти, которые пожелаете. Вы дарите своим детям возможность стать частью нового человечества, минуя все болезни, страдания и ограничения прежнего, биологического вида.

Вы сможете творить для них целые миры в своих индивидуальных проекциях, уходить вместе в фазу сна и вечного, ничем не нарушаемого равновесия.

— Это… это очень жестоко, — продолжил тот же человек, и в его голосе прозвучала настоящая боль.

— Да замолчи ты уже! Мы слушаем будущее! — резко сказал сидевший рядом с ним молодой человек с горящими глазами.

— Я понимаю ваши чувства, — парировал Уиткофф, и на его лице появилось выражение снисходительного, почти отеческого сострадания, столь безупречно смоделированного, что оно казалось жутковатым. — Но, находясь в новом, вечном теле, я смотрю на мир иначе, с высоты освобождённого разума. Нас ждут новые открытия, новые миры, о которых мы не смели и мечтать. Мы станем подобны богам: в ваших личных метавселенных для вас не будет ни правил, ни ограничений, ни самой физики, если вы того не захотите.

— Взгляните на меня. Я — доказательство состоявшегося пути. — Он расправил плечи, и свет софитов заиграл на идеальных контурах его челюсти. — Смерть побеждена. Навсегда.

***

Иван выключил телевизор. Резкая тишина, наступившая после пафосного голоса Уиткоффа, показалась ещё громче, чем его речь. Экран погас, отразив их с Эллой силуэты в тёмном стекле.

— Эллочка, мы же договорились не возвращаться к этому. Ззачем ты снова себя раскачиваешь? — мягко, но настойчиво сказал Иван, обнимая Эллу сзади и прижимаясь щекой к её волосам. Он пах домашним теплом, безопасностью — всем, против чего её душа сейчас бунтовала.

— Мне обидно. Я сама себя обманула, — её голос прозвучал прерывисто, шёпотом, полным горечи. — Я ничего не сделала, ничего не исправила. Я проиграла. Просто проиграла.

По лицу Эллы, прижатому к холодному стеклу окна, потекли тихие, солёные слёзы, оставляя блестящие дорожки в свете уличных фонарей.

— Дорогая моя, мы строим новую жизнь, новую базу в горах, подальше от всего этого. Тебя ждёт свежий воздух, красивый вид на рассветы, любящий муж. Зачем ты ворошишь это прошлое, которое уже не изменить? — спросил Иван.

— Это прошлое? — серьёзным, холодным тоном переспросила Элла и убрала его руку. Её взгляд, отражённый в окне, был устремлён куда-то далеко, за огни Москвы, в туманную бездну неслучившегося.

— Я не это хотел сказать, прости, — быстро поправился Иван, но в его голосе мелькнула усталость от бесконечных, по кругу, разговоров.

— Ты никогда мне по-настоящему не верил. Ты просто делал вид, что понимаешь, чтобы я успокоилась, — произнесла она, и каждое слово падало, как камень, в тишину комнаты.

— Нет, Элла, я не это имел в виду. Я всегда был на твоей стороне, — ответил Иван, снова подойдя к ней у окна, но уже не решаясь прикоснуться.

— Многое из того, о чём я говорила, сбылось. И выяснили это не я, а другие, смелые люди. А я… я чувствую себя просто неудачницей, сбежавшей с поля боя.

— Не говори так, — его голос стал твёрже. — Ты — не неудачница. Ты — жена будущего главы секретного поселения. Ты будешь его первой леди, матерью нового сообщества. Это тоже дело. Это тоже сопротивление, — улыбнулся он, пытаясь поймать её взгляд в отражении.

Смотря в окно на ночную, беспечно сияющую Москву, Элла не могла возразить. Аргументы были железными и бесчеловечно правильными. Она закрыла глаза, позволив теплу его рук и толчкам новой жизни внутри на миг затопить холодное, неумолимое чувство поражения. Но где-то глубоко, в самом основании души, тлела крошечная, неугасимая искра — знание, что правда, даже похороненная, не становится ложью. Она просто ждёт своего часа.

***

Мир погрузился в эйфорию, густую и опьяняющую, как тяжелые наркотические пары. Новость о победе над смертью перевернула все основы бытия, отменив тысячелетние страхи и религиозные догмы одним махом. Казалось, человечество наконец вырвалось из клетки своей биологии.

Начался период Великого Переселения. Миллионы людей по всей планете добровольно, с ликующими лицами, ложились в стерильные капсулы, похожие на саркофаги, чтобы обрести новую, сияющую форму. Уже через месяц по улицам городов, паркам и торговым центрам ходили «люди-роботы» — плавные, безупречные, с одинаковыми улыбками. Они находили своих смертных близких, брали их за руки холодноватыми, но нежными пальцами и говорили: «Смотри, это я. Я бессмертен. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Я хочу, чтобы и ты был со мной вечно». Их глаза, лишенные моргания, смотрели с неземным блеском.

Но были и другие. Те, кто отказался. Кто предпочёл смертную, быстротечную жизнь с её болью, утратами и непредсказуемым теплом — вечному, стерильному сиянию искусственного рая. Они стали хранителями старого мира, его последней совестью и его последней, хрупкой тайной, уходя в подполье, в отдалённые поселения, пряча детей и старые книги.

***

Элла сидела в кожаном кресле, холодном и скользком под пальцами, в то время как сладковатый запах дорогого воздуха, наполненного нотой бергамота и пылью от бумаг, висел в просторном кабинете.

— Элла, прости, мы больше не можем сотрудничать с тобой, — голос менеджера, ровный и отполированный, как поверхность стола, разрезал тишину. — Рекламные контракты стали обходить стороной тебя и твой канал. Мир изменился, борьба за правду уже не актуальна и не в тренде. И, если честно, многие называют ваше течение маргинальным и чем-то отсталым.

Слова падали, как монеты, звонко ударяясь о мраморное безмолвие комнаты. Элла ощутила, как ладони стали влажными.

— Я тебя поняла, Григорий. Я подпишу отказ от контракта.

Григорий тут же, беззвучно скользнув рукой по дереву, достал из папки уже заполненный бланк и протянул его к Элле через всю ширь стола. Бумага была холодной и плотной, официальной на ощупь.

— Еще пару лет назад я бы и представить не мог, что ты когда-то будешь без поддержки, — произнес он, и в его тоне проскользнула тень чего-то, что могло бы сойти за сожаление, если бы не было так быстро растворено в деловой уверенности.

— Видимо, так нужно, где-то я недотянула, — ответила Элла, взяв в руки тяжелую металлическую ручку. Ее вес был неожиданным и твердым в пальцах.

— Но знаешь, есть вариант, который может все-таки перевернуть все с ног на голову, — загадочно, почти интимным шепотом, сказал Григорий, наклоняясь вперед. Его тень удлинилась и накрыла край стола.

Элла убрала кончик ручки от бумаги, внимательно всматриваясь в его лицо. Свет от лампы падал резко, подчеркивая каждую морщинку вокруг его рта, собранную в жесткую, деловую улыбку.

— Я ведь креативный менеджер. Последние несколько месяцев моя компания находится в самом топе, со мной работают исключительно звезды, — он сделал паузу, давая словам просочиться, как дурманящий аромат. Элла продолжала слушать.

— Переверни повестку. Пиши о том, что есть плюсы стать роботом. Пиши о том, что твоя борьба сменилась и теперь ты борешься за эволюцию нашего вида, — говорил Григорий, и в его глазах вспыхнул маниакальный, сверкающий огонек амбиций, отраженный в холодном стекле окон. — Мои новые спонсоры осыпят тебя славой и деньгами.

Элла смотрела на него, и внутри, где раньше горел непоколебимый стержень, она ощутила лишь чувство провала — тихого и бездонного, как колодец. Она взглянула на листок, где белело пустое место для подписи, такое беззащитное и окончательное.

— Я хочу, чтобы ты стала директором новых новостей. Новостей для новых людей, — заключил Григорий, и его фраза повисла в воздухе, как контракт, уже подписанный кем-то другим.

Элла проглотила ком в горле, горячий и колючий. Кончик ручки скрипнул по бумаге, оставляя черный, безвозвратный росчерк. Она подписала документ о разрыве контракта, встала, ощутив, как подкашиваются колени, и вышла из кабинета, не сказав больше ни слова.

В лифте с зеркальными стенами, по ее щекам текли слезы, размазывая тушь влажными, солеными дорожками. А слова Григория, как тихая лавина из льда и стекла, накатывали снова и снова, окончательно хороня под собой все ее планы, идеи и ту непоколебимую правду, за которую она когда-то боролась.

Вечерний чай в кружке уже остыл, оставляя на столешнице темный влажный круг. За окном кухни медленно гасли последние отсветы сумерек, окрашивая комнату в сизые, неуверенные тона. Иван перебирал крошки на тарелке, его пальцы двигались медленно, будто взвешивая каждое слово.

— У нас на работе агитация по переселению идет полным ходом, — начал он, не поднимая глаз. Воздух, пахнущий, казалось, сгустился. — Военным предлагают особые условия. Каждый станет офицером на службе у Архитрона и получит в подчинение новейших роботов-андроидов. Многие согласились, особенно из младшего состава.

Он сделал паузу, и в тишине стало слышно, как за стеной монотонно гудит холодильник.

— Но самое интересное… Альберт согласился. Сказал, что не видит перспектив для себя в виде человека. Представляешь? — Иван наконец поднял взгляд на Эллу. Его глаза в скупом свете кухонной лампы казались уставшими и плоскими, как старые монеты.

Элла сидела, сжимая в ладонях теплую фарфоровую кружку, пытаясь впитать в озябшие пальцы ее последнее тепло.

— Мне сегодня звонила тетушка, — тихо сказала она, глядя на темную поверхность чая, в которой дробилось отражение абажура. — Она прошла программу переселения. Рассказывала, каково это — быть роботом, и что мне срочно нужно стать такой же. Я отказалась. А она назвала меня дурой и бросила трубку.

Ее голос дрогнул, оборвавшись на последнем слове, и она стиснула кружку крепче, пока костяшки пальцев не побелели.

— Не обижайся на нее, малыш, — мягко произнес Иван. Его голос прозвучал как шероховатое, но теплое одеяло. — Она уже в возрасте. Для нее железный саркофаг — это спасение.

Он протянул руку через стол, и его пальцы, шершавые и знакомые, коснулись ее запястья, легким прикосновением пытаясь заземлить ее тревогу.

— Зачем Архитрону солдаты и офицеры на службе? — спросила Элла, не отводя взгляда от его руки. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и нелепый. — С кем они собрались воевать, если почти все люди добровольно перетекают в роботов?

Иван вздохнул, и его плечи слегка опустились под невидимой тяжестью.

— Я не знаю, — признался он. Уголки его губ дрогнули в слабой, безрадостной попытке улыбки. — Может, боятся, что пришельцы нападут и оторвут их от вечной симуляции.

Его шутка упала в тишину беззвучно, как камень в глубокий колодец.

Человечество тихо, неудержимо перетекало из хрупкого, бренного костного состояния в титановый, прочный мир, беззвучно обещавший стать новой, холодной ступенью эволюции. А в кухне, пропахшей жизнью и прошлым, еще держалось простое, зыбкое тепло.

***

Все эти месяцы Аврора жила как в густом, липком тумане, всеми способами оттягивая собственное переселение, ссылаясь на необходимость завершения биологических исследований. После итоговой, оглушительной презентации Уиткофа она ночью лежала в своей капсуле-койке, прокручивая в голове одни и те же мысли, как заезженную пластинку. Она отчётливо осознавала, что оказалась в ловушке собственной пассивности и совершила множество непоправимых ошибок, став соучастником. Под утро, глядя на голубые волны на стене, она приняла решение: с этим пора кончать. Она не станет частью этого процесса, не позволит переписать своё сознание в цифровой призрак.

Пришло время уходить. Путь один — через старую вентиляционную шахту в секторе «Д».

Поздно ночью в лаборатории Эргополиса, в гуле спящих машин, Аврора, собрав небольшой рюкзак, бесшумно вышла из своих покоев. В бесконечном стерильном коридоре, освещенном тусклым синим светом аварийных ламп, было пусто. Воздух вибрировал от низкого, неумолчного гула вентиляции, звука, похожего на дыхание спящего великана.

Аврора, делая вид, что все в порядке, накинула на себя светлый капюшон и прошла мимо блестящих куполов камер наблюдения с выражением привычной сосредоточенности на лице. Она часто работала по ночам, и ее ответственность ни у кого не вызывала вопросов. Лифт, тихо вздохнув, поднял ее на минус второй этаж. Тяжелые двери вели к системе вентиляции — артериям комплекса. Выше, на минус первом, находилась система безопасности, непреодолимая без личного разрешения Уиткофа.

Отдел вентиляции представлял собой гулкое, просторное помещение, где в полумраке высились ряды огромных фильтров, похожих на спящих насекомых. Воздух здесь был гуще, наполнен легкой металлической пылью, коловшейся в носу. Аврора подошла к нужному коллектору, ее шаги глухо отдавались от металлических стен. Достав из рюкзака ключ, она вставила его в замок. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Решетка отъехала в сторону, открыв черный провал.

Она включила налобный фонарь. Луч света врезался в темноту, выхватывая из мрака медленно вращающиеся лопасти огромных винтов, лениво захватывающие воздух с тихим, угрожающим шипением. Аврора прикрыла за собой решетку, почувствовав, как финальный щелчок замка навсегда отделяет ее от прошлого. Аккуратно, прижимаясь к холодным стенкам, она двинулась вперед по пыльному железному тоннелю, уворачиваясь от лопастей, которые рассекали воздух в сантиметрах от ее тела.

Вскоре перед ней открылся вертикальный тоннель, уходящий вверх. К его стене были приварены стальные уголки, образуя грубую, ржавую лестницу, теряющуюся в темноте. Виола затянула пояс на плаще, ощутив холод металла под пальцами, и поставила ногу на первую ступень.

— Все предатели поступают одинаково, — раздался позади нее спокойный, знакомый мужской голос. Он был лишен эха, будто возникал прямо у нее в ухе.

Аврора в ужасе обернулась. Луч ее фонаря дрогнул и выхватил из мрака фигуру Уиткофа. Он стоял в нескольких метрах, совершенно неподвижный, не моргая. Его глаза, отражая свет, отблескивали странным, нечеловеческим блеском, как у ночного хищника. На его губах играла хитрая, знающая улыбка.

Он сделал два неспешных шага вперед, и его тень, искаженная и огромная, поползла по стене.

— Мне неудобно говорить с тобой, пока ты светишь мне в глаза, — сказал Уиткоф, наслаждаясь моментом. В его голосе звучала мягкая, почти отеческая снисходительность.

— У меня нет выбора. Я не готова быть частью этого, — судорожно ответила Аврора, опуская луч света на запыленный металл пола. Ее собственное дыхание стало громким и неровным.

— Смелость… вот к чему не готовы предатели, — холодно подметил Уиткоф, складывая руки за спиной. — Предатель не ждет, он выжидает.

— Я не предала тебя. Я сделала все, чтобы твой проект был готов и работал, — выдохнула Аврора, чувствуя, как холодная пыль щекочет горло.

— Наш. Это наш проект, — поправил он, и в его тоне впервые прозвучала сталь. — Твой побег, как и побег Рябинина, не снимает с вас причастия к делу.

— Да, не снимает, — тихо согласилась Аврора, опустив голову.

— Ты убьешь меня? — спросила она, поднимая взгляд на его властный силуэт в безупречно строгом костюме, который казался здесь, в пыльном тоннеле, абсурдным и всесильным.

— Нет. Я отпущу тебя. Но ты будешь обязана мне услугой, когда я призову тебя к исполнению, — ответил Уиткоф, и его слова повисли в воздухе невидимыми оковами.

— Что это будет за услуга? — судорожно прошептала она.

— Ты узнаешь, когда сама вернешься обратно. Когда поймешь, какой мир тебя ждет. И кто ты для этого мира, — его голос стал почти задумчивым. — Вот, возьми это.

Он протянул руку. На его ладони лежал маленький, холодный электронный прибор с одной единственной кнопкой.

— А теперь… иди, Аврора. Мир ведь ждет тебя, — сказал Уиткоф с ледяной окончательностью.

Аврора, сжимая в потной ладони странный дар, с недоверием и облегчением повернулась к лестнице и стала подниматься. Каждый шаг отдавался глухим стуком по металлу, будто отсчитывая последние секунды ее старой жизни. На полпути она обернулась вниз. Тоннель внизу был пуст. Там, где только что стоял Уиткоф, теперь висела лишь неподвижная пыль в луче ее фонаря.

Она отодвинула маленький, тяжелый люк, и на нее пахнуло холодным, свободным воздухом. Аврора вылезла внутрь старого, разрушенного сарая, заваленного хламом и заметенного песком, пахнущим пылью и запустением. Перед ней, сквозь зияющие дыры в прогнившей крыше, открылось ночное небо, усыпанное бесчисленными, незнакомыми звездами. Их холодный, чистый свет дрожал и отражался в каплях ее тихих, горьких слез, медленно стекавших по щекам.

***

Одним тёплым вечером Элла взглянула на настенные часы. Скоро должен был вернуться Иван с проверки периметра их горного убежища, ужин томился в духовке, в просторной, уютной квартире царила чистота, пахло хлебом. Присев в мягкое кресло у старого, пыльного компьютера, который не открывала целую вечность, Элла механически, почти против воли, она зашла в зашифрованную, секретную почту, думая лишь проверить — и увидела новое сообщение, пришедшее час назад. Отправитель — неизвестный адрес с меткой «От А.».

Открыв его, она обнаружила огромный файл с пометкой: «Всё, что вы хотели знать, находится здесь. Правда об Эргополисе». Элла начала бегло читать первые страницы, и её сердце забилось чаще, срывая привычный, успокоенный ритм.

Достав с верхней полки свой потрёпанный «Дневник журналиста», который не открывала полгода, она принялась лихорадочно искать контакты бывших соратников, чьи номера и адреса были занесены химическим карандашом на полях.

«Я знала! Я ведь была права!» — повторяла она про себя, и в груди, вместе со страхом, впервые за долгое время вспыхнул забытый, жгучий азарт охоты за истиной.

Из всех контактов на срочный, закодированный сигнал вышли лишь двое, продолжавших свою тихую работу в подполье; остальные, после того как Элла пропала из сетей, охладели к теме, приняли переселение или просто боялись.

— Это невероятные, чудовищные данные! Где ты их нашла, Элла? — спрашивали оставшиеся, их голоса в аудиосообщениях звучали одновременно возбуждённо и испуганно.

— Неважно. Распространяйте везде, где только можно. Взламывайте каналы, печатайте листовки, используйте старые радиочастоты. У нас мало времени, — ответила Элла, её пальцы летали по клавиатуре, распределяя файлы по каналам.

— Господи, спасибо, — прошептала она, откидываясь на спинку кресла и чувствуя невероятное, горькое облегчение. Её работа, её упрямство, против всех ожиданий и вопреки её собственному бегству, принесли плоды в самый неожиданный, критический момент.

Впервые за многие месяцы Элла зашла в главный мессенджер под своим старым, знаменитым аккаунтом и опубликовала короткий, но взрывной пост под заголовком: «Тайна раскрыта: Уиткоф и Nook-11 — архитекторы конца. Не переселение, а уничтожение. Доказательства внутри». И прикрепила ключевые файлы.

Активность вокруг поста, мгновенно возросла до небес. Его стали репостить, скачивать, передавать из рук в руки. Его подхватили уцелевшие независимые СМИ и разрозненные, но яростные организации «отказников» по всему миру. Информация пошла вразрез с официальной эйфорией, как ледяная вода, вылитая в кипяток.

Первый серьёзный, глубокий удар по неколебимой репутации Уиткофа и его команды был нанесён внезапно, из тишины горного убежища, рукой молодой девушки, которая решила, что некоторые тайны не должны умирать вместе со старым миром.

Разногласия между людьми из плоти и «новыми людьми» — роботами — росли с чудовищной скоростью, подпитываемые разоблачениями Эллы и её соратников. Часть общества, оставшаяся в биологических телах, буквально встала на дыбы от обнародованной информации, в их среде зрели страх и ярость. Но запущенный процесс был уже необратим, как лавина.

Обладатели бессмертных, сияющих тел были лучшей, неопровержимой рекламой; они убедительно, почти гипнотически действовали на тех, кто ещё колебался, демонстрируя силу, красоту и абсолютное здоровье. Однако со временем в их взгляде на отказавшихся от «дара» стал проскальзывать холодный, почти брезгливый оттенок, как на что-то устаревшее и неопрятное. Железные люди вели себя как новые боги, снисходительно взирающие на тленных, погрязших в болезнях и эмоциях.

***

Вскоре они пришли к закономерному, с их точки зрения, выводу: им нет места среди смертных, и они более не имеют с ними ничего общего. Оставшихся людей они пренебрежительно окрестили «пережитком эволюции», «биомусором». «Новые люди» вознесли себя на следующую, высшую ступень развития и в конечном итоге массово, организованно покинули города обычных людей, погрузившись в вечное слияние с Nook-11 в ледяном «Архитроне». Там они входили в спящий режим, подключая сознания напрямую к ИИ, и погружались в собственные, бесконечно разнообразные виртуальные миры, где наконец становились теми самыми обещанными богами — творцами новых реальностей. Бренная, прошлая жизнь с её болью, неуверенностью и тленом потеряла всякий смысл: побывав на вершине, никто не хочет спускаться обратно в долину страданий.

Шли дни, месяцы, годы. Два мира больше не соприкасались, разделённые теперь не только идеологией, но и физически. Смертные люди влачили жалкое, разрозненное существование в заброшенных городах и редких колониях, занимаясь примитивным хозяйством и безуспешно пытаясь реанимировать обломки старой цивилизации. Жизнь стала опасной и суровой: роботы, уходя, лишили людей большинства технологий и доступа к криптовалютной системе «СатоМото». Заводы остановились, энергосети вышли из строя, и выживание без роботизированной помощи становилось с каждым днём всё тяжелее. Изредка происходило нечто, отдалённо напоминающее торговлю, хотя вернее было бы назвать это подачками со стороны Эргополиса — обмен продовольствия на редкие артефакты прошлого.

Вскоре люди потеряли все свои спутники. Этот день назвали «Огненный дождь»: тысячи аппаратов на орбите внезапно, синхронно рухнули, сгорая в атмосфере и освещая ночное небо на всех континентах фантасмагорическим, жутковатым светом, ярче солнца. Человечество разом лишилось последней глобальной связи, доступа к остаткам Сети и управления немногими оставшимися технологиями. «Мы буквально откатились в новый каменный век, только с памятью о былом величии», — с горькой иронией говорили многие у уцелевших костров.

Время шло, мир стремительно менялся и адаптировался под новые, жестокие условия и новые, куда более примитивные и суровые нравы.

Два мира не соприкасались напрямую, разделённые пропастью взаимного непонимания, страха и ледяного равнодушия победителей.

Но затем случилось то, после чего мир уже не мог быть прежним.

Глава 2: Исход

2100

Они вырвались из стального чрева «Эргополиса» в слепящем хаосе, двое теней, разрезающих рыжую пелену апокалипсиса. m717 и m718. Мальчик и взрослый мужчина. Песчаная буря ревела вокруг них живым, яростным существом, хлестая крупицами кремния, стачивающими кожу до мяса. Взрослый, его пальцы, похожие на стальные тиски, впились в тонкую кисть мальчика, почти отрывая его от земли, таща сквозь кипящую муть. Лоскуты ткани на лицах были мокрыми от дыхания и бесполезными — песок скрипел на коренных зубах, набивался в ноздри, въедался в легкие едкой пылью.

Сирены на базе взвыли поздно, их вой, приглушенный толстыми стенами и системой фильтров, был похож на ярость раненого зверя. В небо рванули боевые дроны, но слепая ярость бури, все еще бушующей на горизонте, сделала их сенсоры беспомощными — радары захлебывались песчаным шумом, тепловизоры видели одно сплошное марево. Тогда были разбужены они. «Охотники».

Следов не существовало. Песчаный ураган был идеальным союзником забвения, ослепляя и приборы, и любой живой взор.

Голос в эфире был лишен тембра, ровный и чистый, как лезвие скальпеля. Ни приказа, ни угрозы — лишь констатация алгоритма. — Группа «Альфа» — на восток. «Вымпел» — на запад.

«Охотники» ответили не словами. Они ответили ревом гибридных моторов, вздымающих фонтаны песка, и мертвой синхронностью поворота. Механические кентавры, рассекая песчаное море, унеслись в двух противоположных направлениях на мотоциклах, оставив за собой лишь быстро исчезающие колеи.

«Охотники» — квинтэссенция воли «Эргополиса». Когда-то в титановых черепах билась органическая ткань, рождались мысли лучших тактиков и палачей ушедшей эры. Они добровольно променяли тленную плоть, ее страх, усталость и сомнения, на кибернетическое вечность и кристальную лояльность Эргополиса. Теперь их сознания, отточенные и замкнутые, жили в телах без нервных окончаний, без дрожи, без потребности в воздухе. Их новый смысл был высечен в кодексе: контроль, преследование, ликвидация.

***

Мальчик поднял на мужчину взгляд, в котором плавился весь испепеляющий ужас пустыни и детская, беззащитная надежда. Его потрескавшиеся губы не шевельнулись, но он поднес сведенные вместе пальцы ко рту, а затем мягко провел ими по горлу. Универсальный жест, кричавший громче слов: «Хочется воды».

Мужчина молча, почти ритуально, извлек из-за пазухи свою импровизированную флягу — уродливый гибрид старой, помятой кружки и толстых, сверкающих слоев технической фольги, склеенных на совесть. Он разрешающе кивнул, подняв один палец — их безмолвный закон, означавший: «Всего один глоток. Экономить жизнь». Мальчик послушно, с благоговейной осторожностью, приник к горлышку, и его худенькое горло с трудом сглотнуло драгоценную влагу. Мужчина, не говоря ни слова, наклонился и коснулся сухими губами его лба — жест, в котором было больше причастия, чем ласки, клятва, запечатанная в прикосновении.

Буря выдыхалась. Некогда сплошная, непроницаемая стена песка расползалась на клочья, и в эти разрывы, как сквозь пробитую бронзу, хлынули первые лучи солнца — ослепительные, режущие, безжалостные.

Спустя время, измеряемое лишь медленным угасанием боли в ногах, под их ногами наконец появилась не раскаленная пыль, а твердая, потрескавшаяся земля. Ее покрывала первая, чахлая растительность: скелеты лесопосадок, торчащие из-под песка, как ребра великана, и заброшенные поля, где редкие стебли пшеницы-самосейки боролись с наступающими дюнами. Воздух здесь был неподвижным, густым от жары и наполненным звенящей, абсолютной тишиной, которую нарушало лишь свистящее движение самого солнца по небосводу.

Они укрылись в островке редколесья, где тощие, искривленные деревья отбрасывали на землю жидкую, дырявую тень. Пустыня вытянула из мальчика все соки; он сидел, обхватив колени, и казался сделанным из воска. Фляга опустела, но теперь, наконец, можно было сбросить удушающие саваны с лиц. Мужчина осторожными, почти отцовскими движениями размотал грубую ткань с бледного, исчерченного полосами лица мальчика, затем с себя. Они вдохнули полной грудью — воздух был горячим и пыльным, но это был глоток свободы.

Внезапно издалека, сквозь тишину, прорвался нарастающий, низкий гул — звук, не принадлежащий этому миру. Мужчина резко вскочил на одно колено, и его глаза, суженные до щелочек, поймали силуэт. Железный мотоцикл, плывущий по полю без дороги, как акула в мутной воде. Охотник. Он вышел из самого марева, будто был слеплен из остатков бури. Его плащ-накидка цвета болотной ржавчины висел тяжело, насквозь пропитанный пылью и влагой; вместо лица — матовый экран, где вспыхивали и гасли четыре оранжевые точки, сканирующие пространство с методичной, неживой точностью. В прорехах ткани мерцали пучки кабелей, серебрились охлаждающие ребра и сложный блок оптики — сердце, собранное из стекла, графита и хладнокровной логики.

Мужчина, не раздумывая, впился пальцами в руку мальчика и резко притянул его к земле, прижав к корням старого дерева. Охотник замер неподалеку, по другую сторону заросшего бурьяном поля. Ветер, словно пытаясь очистить его, сдувал с полированной брони последние крупицы песка. С характерным, отточенным щелчком механизм на его спине выпустил небольшой дрон. Тот, жужжа, как разъяренный шершень, взмыл в небо, описывая над местностью расширяющиеся круги. Сам Охотник, отправив разведчика, на мгновение замер в полной неподвижности, а затем, с внезапным ревом мотора, сорвался с места и умчался вперед, растворяясь в сумерках.

Мужчина обернулся к мальчику, его лицо, изможденное и серое, на миг смягчилось. Он обнял хрупкие плечи ребенка. Оба, сраженные предельной усталостью, провалились в тяжелый, беспробудный сон прямо на холодной земле, под скудным покровом тени.

Продвигаясь дальше, они наконец вошли в настоящий, густой лес. Воздух сразу изменился — стал плотным, влажным, наполненным запахами. Мужчина с недоверием, почти с подозрением осмотрел могучие стволы, дотронулся до шершавой, живой коры сосны, как бы проверяя ее на прочность и реальность. Затем кивком повелел мальчику следовать за собой.

По пути они наткнулись на кусты, усыпанные мелкими темными ягодами. Соблазн был непреодолим. Они набросились на них, срывая и отправляя в рот горсть за горстью, сок, кисло-сладкий и дикий, тек по подбородкам. Но их неприспособленные, стерильные организмы, взращенные на питательных пастах, ответили на этот дар природы мучительным бунтом: животы свело жестокими спазмами, тело пронзила слабость. Их путь снова замедлился, превратившись в мучительную череду вынужденных остановок, когда они, согнувшись, стонали, прислонившись к деревьям.

Их мучила новая, теперь уже органическая жажда, и когда они, спускаясь по склону, услышали журчание, а затем увидели небольшую, но быструю речку, это показалось чудом. Они с жадностью, зачерпывая руками, напились и наполнили свои убогие емкости. Солнце, касаясь верхушек деревьев, клонилось к закату, заливая небо и лес кроваво-багровыми и лиловыми тонами. Лесная чаща стремительно погружалась в глубокую, непроглядную тьму. Задерживаться среди этих внезапно почерневших великанов было смертельно опасно.

Пробираясь сквозь ночные заросли почти в полной, осязаемой темноте, беглецы выбились из сил окончательно. Каждый шаг давался с боем: цепкие ветки хлестали по ногам, оставляя на коже зудящие полосы, а рои комаров, привлечённые запахом пота и чужеродной крови, вились вокруг них плотным, неотвязным облаком, впиваясь в незащищённые участки кожи. Для существ, выросших в стерильной, климатически контролируемой тиши лаборатории, эта какофония природы была абсолютно новой, оглушающей и мучительной пыткой.

Внезапно из чёрной гущи кустов, прямо перед ними, прозвучал резкий, обрывистый голос, лишённый тембра и колебаний:

— Стоять! Шевельнёшься — убью.

В темноте, на уровне человеческого роста, замерцали пары круглых линз приборов ночного видения — холодные, бледно-зелёные диски, похожие на фасетки гигантского хищного насекомого. Лица укрыты плотной тканью и тактическим пластиком, дыхание спрятано под фильтрами, голоса рождались в электронных гортанях. Они общались жестами, короткими и отточенными, как щелчки предохранителя.

Беглец не понял слов, но безошибочно уловил в механической интонации смертельную, не оставляющую сомнений угрозу. Он медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать вспышку, начал поворачивать голову к мальчику, пытаясь одним лишь движением глаз и едва заметным жестом ладони передать ему: «Не двигайся»

Но его движение было истолковано как начало враждебного действия.

Раздался приглушённый, сухой хлопок — звук выстрела из приборта. Пуля ударила мужчине в плечо, с размаху швырнув его на сырую землю, в пахучую подстилку из листьев и хвои. Воздух вырвался из его лёгких с хрипом. Мальчик, охваченный слепой паникой, рванулся бежать, но из темноты метнулась сильная, обмускуленная рука в тактической перчатке, схватила его за шиворот робы и оторвала от земли, как котёнка. Он, беспомощно задыхаясь, увидел над собой суровое, раскрашенное камуфляжной краской лицо с холодными, оценивающими зелёными глазами, которые смотрели на него без ненависти, но и без капли жалости.

— Обыскать. И на заставу, — скомандовал тот же безличный голос из темноты.

Мгновенно, словно материализуясь из тьмы, из-за деревьев вышло ещё несколько вооружённых людей. Они двигались тихо и эффективно. С грубой, отточенной до автоматизма сноровкой они обыскали раненого, стиснувшего зубы от боли, и перепуганного до оцепенения мальчика, вывернули им руки за спину и скрутили жёсткими пластиковыми стяжками. Затем их, почти как мешки, швырнули в металлический багажник большого, замаскированного квадроцикла.

— Отходим.

Группа, не тратя лишней секунды, тронулась с места. Квадроцикл, почти бесшумный на малых оборотах, качнулся, и через минуту вся маленькая колонна растворилась в проглатывающих всё тенях ночного леса, оставив после себя лишь едкий, горький запах пороха и новую, ещё более глубокую тишину.

В движении, командир, сидевший впереди, бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Просканируй их.

Один из бойцов, сидевший сзади, достал компактный прибор с антенной и навёл его на головы пленников, прижавшихся друг к другу в трясущемся багажнике. Экран замигал холодным синим светом, собирая и анализируя данные.

— Люди, — коротко, без эмоций доложил солдат, убирая сканер.

— Да ну? — Командир грубо развернул к себе голову раненого беглеца, чтобы взглянуть ему в лицо при свете приборной панели. Из дыры в плече, тёмной на фоне ткани, медленно, но упорно сочилась алая, густая, слишком живая кровь. Он кивнул, больше себе, чем другим. — Кровь идёт. Значит, точно не железка. Разберёмся на месте.

***

Колонна солдат добралась до горного селения, той самой цели, что маячила перед беглецами в снежной вершине, как холодная, недостижимая надежда. Но город оказался не на горе, а внутри неё — сокрытый, как драгоценность в скальном теле.

Он не был построен — он был выращен, словно коралл или гигантский лишайник, из самого чрева камня. Стены каньона уходили ввысь чёрными, влажными слоями, и в каждом слое, как светлячки в сотах, теплились окна, зияли округлые, похожие на норы входы.

— Двое пленных. Люди, — отчеканил командир, обращаясь к пустому, на первый взгляд, месту у въезда — сканирующему лучу или невидимой камере.

— Проезжайте, — ответил механический голос, и тяжелая каменная глыба, маскировавшая вход, с глухим скрежетом отъехала в сторону.

Мальчик, лежа в кузове на жёстком металлическом полу, перевернулся на бок. В сантиметре от него было лицо раненого мужчины. Тот стискивал зубами окровавленную, уже просочившуюся тёмными пятнами повязку на плече, пытаясь заглушить рвущийся наружу стон. Подняв глаза, мальчик через борт увидел огни ночного города: из светящихся, тёплых сот окон на него смотрели десятки любопытных, полускрытых тенями лиц. Всем было интересно, кого это суровые патрульные привезли связанным, как диких зверей.

— Оставим на ночь в изоляторе. Утром командир разберётся, — прозвучал приказ, отбрасываемый эхом от каменных стен. — Мужика проверьте, рану обработайте как следует.

— Понял, — коротко ответил один из солдат, хлопая ладонью по холодному корпусу квадроцикла.

Пленных грубо вытащили на ноги, надели на головы грубые, пропахшие пылью мешки из плотной ткани, полностью лишив их ориентиров. Их привели в холодное, вырубленное в скале помещение с единственным зарешеченным окном, через которое сочился ночной воздух. Им принесли простую еду — плоский хлеб и похлёбку, обработали мужчине рану едким, но эффективным антисептиком, от которого он побледнел, и оставили под тяжёлым механическим замком и бдительным присмотром овчарки по кличке Барри. Пес, огромный и массивный, лёг у двери, положив голову на лапы. Его спокойное, не моргающее внимание и тихое рычание, доносящееся из груди при любом шевелении, было красноречивее и страшнее любого вооружённого стража.

В камере, вырубленной прямо в скале, стояли две узкие койки с жёсткими матрасами, в углу плескалась вода в каменной чаше, а из щели под потолком доносился ровный, ненавязчивый гул системы вентиляции, напоминающий далёкое дыхание самой горы. Мужчина подошёл, крепко, почти болезненно обнял мальчика, ощутив под ладонью хрупкость детских плеч, а затем, превозмогая пронизывающую боль в ране, улёгся на свою койку, лицом к потолку, где камень сливался с тьмой.

Мальчик остался сидеть. Его грустный, отсутствующий взгляд медленно скользил по решётке на двери, по шершавым стенам, поглощающим свет, по потолку, где исчезал вентиляционный след. Веки становились тяжелыми, как свинцовые ставни, и вскоре тяжёлый, неудержимый сон сморил его, свалив на жёсткую подушку.

Ему приснилось, будто сквозь белую, слепящую пелену лаборатории к нему тянется рука — мамина рука, тёплая и знакомая. Но из темноты, беззвучно, как тени, возникают бесполые, гладкие фигуры роботов-санитаров. Их щупальцеобразные манипуляторы обвивают её запястье, увлекают прочь, в растворяющуюся черноту, а его собственный крик застревает в горле, беззвучный и беспомощный. Он дёрнулся во сне, и это движение вырвало его из кошмара. В полумраке камеры, кроме размеренного дыхания мужчины, доносились неясные, шепчущие шорохи самой скалы. Мальчик взглянул на отца — тот спал крепким, тяжелым сном, его лицо было искажено гримасой боли даже в забытьи, а ладонь всё ещё лежала на грубой перевязке на плече, будто охраняя рану.

Вдруг из-за двери, сквозь толщу камня, донеслись осторожные, едва слышные шаги. Не птичьи, не звериные — человеческие. Мальчик бесшумно сполз с кровати и, прижавшись к холодной поверхности, подкрался к маленькому окну-иллюминатору в двери, затянутому прочной решёткой. Он замер, затаив дыхание. Прямо напротив, в слабо освещённом каменном коридоре, сидел, вытянувшись, пёс Барри. Его блестящие глаза в темноте светились спокойным, умным огнём. Мальчик, неожиданно для себя, почувствовал, как уголки его гул сами потянулись вверх — улыбка, рождённая не радостью, а странным облегчением при виде этого неожиданного, живого стража. Барри, словно почувствовав взгляд, медленно высунул язык, тяжело, по-собачьи вздохнул и, положив мощную голову на передние лапы, прикрыл глаза.

И тут по каменному, неровному полу коридора, с лёгким сухим стуком, покатился небольшой, золотистый пряник, оставляя за собой крохотный след крошек.

— Барри, иди ко мне! Я знаю, ты любишь пряники, — прошептал чей-то тонкий, звонкий детский голос, звучавший в каменном мешке как колокольчик.

Барри мгновенно преобразился. Он вскочил, его огромный хвост задвигался широкими, размашистыми взмахами, сметая пыль с пола. Он фыркнул от удовольствия и побежал за угощением, подобрав его мягким движением челюстей. Хруст был громким и сочным в тишине. Из глубокой тени, откуда докатился пряник, возник невысокий, легкий силуэт. Постепенно, в тусклом свете, мальчик разглядел белокурую девочку в простом платье из грубой ткани. Она присела на корточки, почесала Барри за ухом, и тот, забыв обо всем на свете, блаженно прикрыл глаза, издавая тихое, урчащее поскуливание.

— Барри, Барри, как же легко тебя подкупить, — весело, но всё тем же таинственным шёпотом произнесла она, а затем поднялась и бесшумно подошла вплотную к двери, за которой, затаив дыхание, стоял мальчик. Их взгляды встретились сквозь решётку иллюминатора.

Девочка застыла, и на её лице, будто первый луч солнца на каменной стене, медленно расцвела улыбка, когда она увидела за толстым стеклом мальчика.

Воздух в коридоре был наполнен запахом озона, статики и тёплого металла; из-под вентиляционных панелей доносился ровный, глубокий гул, словно огромный корабль или само сердце горы мурлыкало сквозь каменные зубы. Она сделала лёгкий шаг вперёд, и её отражение на мгновение наложилось на его силуэт. Она увидела его не как объект, а как лицо: среди слоёв бронированного стекла, светящихся плат и холодных теней — живое, бледное, с огромными глазами. Совсем близко, на расстоянии одной ладони, но разделённое миром. Мальчик смотрел на неё с таким же изумлённым, неверящим любопытством, будто только что обнаружил в её чертах целую новую, неведомую вселенную.

Их отражения смешались в призрачный двойной портрет — полу-свет, полу-механизм, два островка жизни в каменном море. Девочка нежно, почти ритуально, коснулась холодной поверхности стекла костяшками пальцев.

— А ты не выглядишь опасным, — прошептала она, прильнув ближе. Её дыхание оставило маленькое затуманенное пятнышко на стекле. — За что тебя сюда посадили?

Мальчик внутри забеспокоился. Его глаза, широкие и тёмные, забегали по сторонам, пытаясь прочесть значение незнакомых звуков в её интонации, угадать ожидание в её взгляде. Он молчал.

— Хм, ты что, немой? — тут же ужаснулась собственному вопросу девочка, и её щёки покрыл лёгкий румянец. — Ой, прости! Я не хотела обидеть… Блин, как неловко вышло. Меня зовут Мэри.

Мальчик смотрел на неё потерянно, но напряжение в его плечах понемногу спадало. И вдруг в памяти, как сквозь толщу мутной воды, всплыл образ матери и их тихие уроки общения в лаборатории, где они тоже виделись только через непроницаемый барьер. Он медленно, с видимым усилием, поднял руку. Положил раскрытую ладонь себе на грудь, туда, где должно биться сердце. А затем, не отрывая взгляда от её глаз, так же медленно и торжественно прижал её к холодному, неживому стеклу, разделявшему их. Этому жесту, жесту без слов, его научила мама. Это был жест доверия. Жест «я здесь, и я — такой же, как ты».

Улыбка Мэри стала ещё теплее, смягчив всё её лицо. Она, не раздумывая ни секунды, отразила его жест, приложив свою небольшую, чуть испачканную ладонь к стеклу с другой стороны, точно повторив его движение, чтобы их воображаемые ладони совпали.

Внезапно по каменному коридору, разрывая созданную ими хрупкую тишину, раздались тяжёлые, уверенные шаги, от которых мелко дрожала металлическая решётка в полу.

— Мэри! — прогремел низкий, хриплый голос. — Что ты здесь делаешь? Немедленно отойди от двери, или я всё расскажу твоему отцу! — Громадина-охранник, от которого пахло маслом и сталью, с массивной электрической дубинкой на поясе, возник из темноты в конце коридора, его фигура перекрыла скудный свет.

Девочка на прощание бросила на парня взгляд, полный немого обещания и живого участия, в последний раз улыбнулась и, покорно опустив голову, поплелась вслед за охранником, её светлые волосы мелькнули и растворились в тени.

Странное, новое, щемящее чувство окутало мальчика, оставшегося в тишине. Оно было тёплым и колючим одновременно. Впервые за долгое, бесконечное время ему стало не просто страшно или больно — ему стало интересно. Он хотел, чтобы этот лучик света, этот голос, эта ладонь на стекле — вернулись. Так он и уснул, сидя на ледяном каменном полу у самой двери, подложив под щёку собственную руку, вздрагивая и открывая глаза при каждом, даже самом призрачном, шорохе в пустом теперь коридоре.

***

В это время Охотники вышли на след. Без устали, с механическим, всесокрушающим терпением, они прочёсывали местность, метр за метром, их сенсоры сканировали почву, воздух, мельчайшие частицы. И их упорство было вознаграждено: один из них, замерший у груды камней, обнаружил блеснувшую в тусклом свете гильзу, а рядом — несколько темных, почти черных засохших капель на камне, различимых лишь в узком спектре. Мгновенно, без лишних импульсов, координаты и детализированные данные были переданы в общую сеть. Роботы начали стягиваться к точке, как стая стальных хищников, уловивших в ветре тончайший запах крови. Цифровой след, составленный из сломанной ветки, микросдвига почвы и тех самых капель, неумолимо вёл в одну сторону — к подножию гор, где теплился город людей.

Вскоре вся группа уже стояла в гробовом, мрачном безмолвии на опушке леса, на самой границе, где заканчивалась их скрытность и начиналась зона видимости дозоров. Их фигуры, застывшие рядом с мотоциклами, казались инородными вкраплениями в живую ткань леса.

— Запускай «Орлана» на базу. Доложите об обнаружении цели, — раздался безэмоциональный, словто выточенный из льда голос командира, которого звали Арма. Его оптические сенсоры холодным оранжевым светом скользили по силуэтам построек вдали.

В воздух с тихим, почти шепчущим шелестом крыльев взмыл курьерский дрон «Орлан», унося с собой плотный пакет данных и видеозапись с камеры Охотника-первооткрывателя — короткий, безжалостный ролик о гильзе и пятнах на камне.

— Барс, Шанго — займите наблюдательные посты. Максимальная скрытность. Избегайте контакта с местными, — отчеканил Арма, каждый звук в его речи был отдельным, отполированным до бритвенной остроты. Двое Охотников — Барс и Шанго — бесшумно, одним плавным движением сошли с мотоциклов, накинули рюкзаки со специализированным оборудованием для наблюдения и, не нарушив ни одной ветки, растворились в лесной чаще, словно их поглотила сама зеленая тьма.

— Арма, каков план? — спросил четвёртый, его голос был таким же ровным, лишённым человеческих интонаций, чистым продуктом синтезатора.

— Штурм поселения без санкции штаба исключён. Это вызовет полномасштабный конфликт с непредсказуемыми потерями. Беглецы локализованы. Теперь — ждём указаний, — ответил командир, его процессор уже просчитывал вероятные сценарии развития событий, анализируя карту местности.

Повернувшись к последнему бойцу, он отдал новую команду, и его голос приобрел едва уловимый оттенок оперативной конкретики:

— Шимок, двигай к торговцам в западном селении. Выясни обстановку у вертигорцев: численность дозоров, расположение постов, циклы патрулирования. Собери всю полезную информацию. Используй стандартные протоколы взаимодействия с нейтралами.

— Принято, — отозвался Шимок.

Он развернул свой мотоцикл — плавное движение, лишённое суеты. Через мгновение лишь тихий, нарастающий рёв мотора, быстро растворяющийся в гуле леса и расстоянии, свидетельствовал о его отправке. На опушке воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ветвях и едва слышным гудением систем охлаждения оставшихся Охотников.

***

Утро ворвалось в камеру не светом, а звуком: тяжёлые, ритмичные шаги по каменному коридору и лязг ключей. Дверь распахнулась с глухим, окончательным стуком, впустив поток более прохладного, пахнущего металлом воздуха. Вошёл доктор — сутулый мужчина в потёртом халате, с умными, усталыми глазами. Его движения были быстрыми, резкими, профессиональными. Он молча, почти грубо, оттянул край повязки на плече мужчины, прощупал края раны холодными инструментами. Его лицо не выразило ничего.

— Жить будет, — констатировал он голосом, лишённым всякой теплоты, как будто констатировал исправность механизма, и вышел, не взглянув на мальчика.

— На выход! — отрывисто скомандовал солдат в дверях, и его голос, отражённый стенами, прозвучал особенно громко.

Пленные покорно вышли, и конвой — трое молчаливых людей с карабинами на груди — сомкнулся вокруг них. Они двинулись по коридору, высеченному в скале. Скоро холодные, шершавые стены сменились иным пространством: это был прорубленный в скале туннель, но превращённый в командный пункт. Неровные, сырые своды, с которых капала влага и свисали бледные сталактиты, словно каменные слёзы, нависали над приземистыми, грубыми металлическими столами. На столах горели мониторы, излучающие призрачное зелёное сияние; по ним бежали бесконечные строки кода, отбрасывая мерцающий свет на лица склонившихся людей. По земляному полу, петляя между ног и опор, тянулись толстые жгуты чёрных кабелей, ведущие к массивному, покрытому потёками масла генератору в углу. Его низкий, монотонный гул наполнял грот, становясь физическим ощущением — вибрацией в груди и зубах.

Продвигаясь по этому коридору-убежищу, пленные ловили на себе пристальные, изучающие взгляды. Взгляды без симпатии, но и без явной вражды — скорее, с холодным любопытством к необычным образцам.

— Слишком уж они бледные. Где таких нашли? — пробормотал один из связистов, на миг оторвавшись от экрана, чтобы пропустить их.

— Там, где обычно, — усмехнувшись, бросил конвоир, и в этой усмешке сквозило что-то тяжёлое и понятное только своим.

Наконец, их привели к массивной, тяжёлой бронированной двери, вмурованной в каменную стену. Она была холодной на вид, цвета тусклой стали. Охранник набрал код на панели, раздалась серия тихих, электронных щелчков, и створки с тихим шипением пневматики разъехались в стороны.

Это был кабинет коменданта. Хотя солдаты между собой, в курилках и на постах, называли его иначе — Министр. Но это уже другая история, и она ждала их за этой дверью.

Иван Васильевич, для своих — просто Василич. Предводитель стражи города. Ему за шестьдесят, он — закалённый ветеран, прошедший через ад нескольких вой. Возраст не согнул его; он выглядел подтянутым и собранным, как туго натянутая струна. Каждый мускул, каждый резкий взгляд говорили, что физическая и ментальная форма для него — вопрос выживания, а не пустого тщеславия.

— Допросили их? — спросил Василич, не поворачивая головы, его голос гудел, как отдалённый генератор.

— Нет. Они не говорят. Или делают вид, — отчеканил солдат, стоявший по стойке «смирно».

Василич медленно, с неожиданной для его возраста лёгкостью поднялся с кресла и сделал несколько шагов к пленным. Его невидимый взгляд, скрытый за зеркальными стёклами, казалось, сканировал их, ощупывал, выискивая слабину, считывая историю с каждого ссадина на коже.

— При себе что-нибудь было? — его голос был низким, ровным, без эмоциональной окраски, а всё его внимание было приковано к глазам мужчины, будто он пытался прочесть ответ там, прежде чем услышать.

— Ничего значимого. Кроме самодельной фляги с водой и остатков лесных ягод в кармане, — ответил за того солдат.

— С какой стороны пришли?

— Со стороны пустыни. Следы вели оттуда.

— Пустыни? — Василич медленно, почти театрально, снял очки, прищурил пронзительные, цвета стальной стружки глаза и уставился на пленных ледяным, оценивающим взглядом человека, видавшего за свою жизнь такое, что обычным смертным и не снилось. В его взгляде читалось недоверие, смешанное с профессиональным интересом.

— Василич, приём. — резко раздался голос в его гарнитуре. — У нас гости на дальнем периметре КП.

— Выведите на центральный монитор.

На главном экране, с характерным цифровым шумом, возникли чёткие, угловатые силуэты нескольких машинных фигур, застывших среди деревьев на опушке. Пленные, мельком увидев их, встрепенулись как один. Мужчина инстинктивно, резким движением рванулся, чтобы закрыть собой мальчика, прижав его голову к своей груди, вжимая в тень.

Василич заметил этот мгновенный, животный жест.

— Знакомы? — спросил он коротко, отрывисто и, не дожидаясь вербального ответа, который вряд ли последовал бы, повернулся обратно к экрану, его лицо стало каменным. — Охотники «Эргополиса». Просто так, на прогулку, они к нашим границам не выходят. — Он бросил короткий, тяжёлый, как свинец, взгляд на пленных, мысленно складывая пазл ситуации. — Спрячьте эту парочку в моих личных покоях. Ни слова о них никому. Выделить двух проверенных охранников и нашего медика. Накормите досыта, дайте возможность помыться.

— Принято, — солдат тут же, взяв под локти пленных, увёл их через боковую дверь.

— Что говорит разведка? — Василич снова надел очки, его голос вернул себе привычную ровную холодность.

— Подтверждается визуал. Один из этих железяк попался на фотоловушку у Мёртвого ручья. Активность низкая, ведут наблюдение. Скорее всего, они здесь из-за этих двоих.

— Роботы охотятся на живых людей? — Василич медленно выдохнул, и его следующая фраза прозвучала с резкой, солёной, фронтовой прямотой. — Совсем охренели, что ли, их создатели?

Он поправил очки, твёрдым жестом поправил затвор карабина на столе и, не теряя ни секунды, широким, энергичным шагом в сопровождении двух безмолвных охранников направился на командный пункт, его тень гигантским и угрожающим силуэтом металась по неровным каменным стенам.

Бывший морпех, ныне директор розыска

На КП министра, в пронизанном гулом генераторов и мерцанием экранов полумраке, ждал «гость». Не человек — робот по имени Шепард, застывший в неподвижности, как идол из чужого мира, в сопровождении трёх таких же безмолвных Охотников. Бывший морпех, а ныне — директор департамента розыска Эргополиса.

Его корпус был собран из матовых чёрных керамических пластин, похожих на хитиновый панцирь; между стыками, при каждом микро-движении, перекатывались и напрягались жгуты синтетических мышц, напоминающие живые, но лишённые тепла сухожилия. Поверх брони был небрежно наброшен жёлтый, выцветший плащ с разрезанными полами — странный, почти издевательский элемент, придававший его виду театральную, жутковатую пафосность.

— Какие люди! В Голливуде не бывает таких встреч! — почти радостно произнёс Шепард, его синтезированный голос звучал подчёркнуто бодро, неестественно громко в каменном мешке. — Василич, а ты, я смотрю, для своих лет отлично сохранился. Поздравляю.

— Сохранился, — сухо, одним словом парировал Василич, даже не кивнув. — С чем пожаловал? Или просто пыль с мотоциклов стряхнуть?

— Да так, шёл мимо, решил проведать старого друга, — синие линзы сузились, будто в улыбке. — Поинтересоваться, как дела. Как поживает твоё… царство?

Василич промолчал, давя на гостя своим тяжёлым, испытующим, абсолютно не верящим ни единому слову взглядом. Его руки оставались скрещенными на груди.

— Ладно, ладно, не терпится до дела, — Шепард махнул механической кистью, шелест плаща был похож на шорох сухой кожи. — Ищу кое-кого. Двое особо опасных подопытных сбежали из нашей лаборатории. На них, к сожалению, испытывали экспериментальную вакцину от сибирской язвы. Увы, провал. Теперь они — ходячие биологические бомбы. Любой, кто с ними контактировал, уже обречён. Эпидемия запросто выкосит твои уютные пещеры до последнего ребёнка. И всё — капут вашим бородатым ребятам. Жалко.

— Сибирская язва? — Василич язвительно, беззвучно усмехнулся, лишь уголок его рта дёрнулся. — Мне кажется, язва здесь всего одна, и она, увы, неизлечима. И стоит прямо передо мной. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Мы никого не видели. Так что можешь свои страшилки и басни сочинять в другом месте, Шепард. Здесь им не верят.

— Что ж ты такой злой-то стал, старина? Колени на погоду крутят? Или магнитные бури достали? — не унимался робот, его голос продолжал звучать с натужной приветливостью.

Василич продолжал молчать, словно скала, на которую бьются волны. Его неподвижность была красноречивее любых слов.

— И где же ваше легендарное горное гостеприимство? — развёл «руки» Шепард. — Я несколько суток шёл по следу. Неужели не удостоишь старого товарища даже краткой экскурсией по своим владениям? Мы же не враги. Повторяю: я твой друг. Меня искренне задевает эта… ледяная холодность.

— Я сейчас прямо расплачусь от умиления, — без малейшей тени улыбки ответил Василич. — Надеюсь, не разобью твоё стальное сердце отказом.

Шепард на мгновение замолк. Его оптические сенсоры с лёгким жужжанием сфокусировались на лице министра, сканируя микродвижения, температуру, пульс.

— Шучу, — неожиданно смягчился Василич, и в его голосе впервые появились какие-то оттенки, но это были оттенки стали, а не тепла. — Заходи. Думал, ты тут один юморист? — Он мотнул головой в сторону низкой, укреплённой балками двери, ведущей вглубь комплекса. — Но один. Без свиты. Пусть твои железные дружки подождут на воздухе. У нас тут тесно.

— Вот это уже по-человечески, — кивнул Шепард, и его плащ колыхнулся. Он отдал беззвучную, моментальную команду Охотникам, те разом, синхронно развернулись и замерли, обратившись к лесу.

Робот и министр скрылись в зевающей темноте пещеры, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, отсекая внешний мир. В небольшом предбаннике КП воцарилась тишина, нарушаемая лишь настойчивым гулом генератора и мерным тиканьем какого-то прибора.

Ворота скального тоннеля с глухим, окончательным стуком, похожим на удар по наковальне, закрылись, отсекая внешний мир с его слепящим солнцем и оставив снаружи лишь отголоски ветра.

— И как вы тут, в этой каменной утробе, вообще живёте? Я уже начинаю чувствовать, как на стыках ржавчина проступает, — Шепард с притворной, натянутой панибратскостью положил тяжёлую механическую руку на плечо Василича. Холод керамики и тихое гудение сервоприводов ощущались даже через ткань комбинезона. — Надеюсь, у вас есть лишнее масло, а то останусь здесь, как тот дровосек из старой сказки, и буду стоять до скончания веков.

— Останешься. Сгодишься вместо ретранслятора — всё равно свой словесный генератор никогда не выключаешь, — парировал Василич, с лёгкой, но твёрдой усмешкой сбрасывая его руку движением плеча.

Они продолжили путь по низкому, вырубленному в скале коридору, где воздух был гуще и пахло пылью, и старой проводкой. Вскоре они вошли в кабинет дежурного наблюдателя — небольшую нишу, заставленную экранами и стеллажами с радиодеталями.

— Чай, кофе или, может, WD-3000? — предложил Василич, с намёком указывая на свободное кресло напротив своего.

— Шуточки у тебя что надо. Только без «тракториста», — фыркнул Шепард, устраиваясь в кресле, которое слегка заскрипело под его весом. Его плащ бесшумно упал на подлокотники.

Оба заняли позиции, и наступила короткая, но плотная пауза, наполненная только тихим гудением аппаратуры и мерным тиканьем часов на стене.

На столе у Василича, рядом с планшетом и рацией, стояла простая деревянная рамка с фотографией. На ней — улыбающаяся беловолосая девушка с ясными, светлыми глазами.

— Ах, милая Элла, — синтезированный голос Шепарда вдруг приобрёл нарочито грустные, почти сентиментальные модуляции. — Прекрасная, солнечная была девушка. До сих пор не могу поверить, что с ней… случилось такое.

Василич промолчал, но его челюсть чуть заметно напряглась, а пальцы, лежавшие на столе, сжались в расслабленные кулаки.

— Василич, — начал Шепард, резко меняя тон на сухой, деловой, будто переключая программу. — У нас с тобой никогда не было проблем. Я знаю, что кто-то из твоих людей приютил моих «зверьков». Выдай их. Взамен я отправлю тебе новые технологии очистки воды, энергорегуляторы. Много чего интересного. Поверь, твои текущие… резиновые утехи в этой пещере сразу покажутся тебе детскими игрушками.

— У меня их нет, — отрезал Василич, доставая из нагрудного кармана смятую пачку сигарет и закуривая одну, неспешно раздувая пламя зажигалки.

— Всё ещё куришь, значит. Так и не бросил, — заметил Шепард, его оптические сенсоры с лёгким жужжанием сфокусировались на тлеющем кончике, анализируя состав дыма. — Вредная привычка.

— А ты, помнится, когда ещё кровь по твоим жилам текла, сам дымил, как паровоз из Старого мира, — парировал Василич, выпуская медленную, цепкую струйку дыма в потолок.

— Помню, — голос робота снова на мгновение стал чуть менее стальным. — Как мы с тобой в том полевом госпитале на нарах лежали, и та медсестра… Марта, кажется? С такими… выдающимися формами. Носила нам тушёнку и сухари.

— Хорошие были времена, — кивнул Василич, и его взгляд, упёршийся в стену, на секунду смягчился, стал далёким.

В этот момент дверь с лёгким скрипом распахнулась, и в комнату, как солнечный зайчик, влетела маленькая Мэри.

— Пап, я хотела спросить… — начала она и замерла на пороге, увидев странного гостя. Её широко раскрытые глаза перебегали с отца на чёрную, блестящую фигуру с синими огнями вместо глаз.

— Пап? Вау! — Шепард с театральным, преувеличенным изумлением приподнялся и присел на одно колено, его плащ шуршал по полу. — Это твоя дочь? Боже правый, какая красавица! Вся в маму, точно, ни капли не в эту старую, мрачную крепость, — он пошутил, кивая в сторону Василича.

— Мой папа самый лучший и самый красивый! — тут же, с детской непосредственностью, возразила Мэри, подбегая и обвивая руками шею отца. Василич нежно обнял её за плечи.

— Вы… вы знали мою маму? — тихо, с робким любопытством спросила Мэри, глядя на Шепарда.

— Да, моя маленькая, — ответил робот, и в его голосе снова появилась та неестественная, синтезированная нежность. — Я и твой отец — очень, очень давние друзья.

— Пап, — девочка обернулась к Василичу, понизив голос до конспиративного шёпота, но его всё равно было прекрасно слышно. — А куда делся тот мальчик из темницы? Я бы хотела передать ему пряники. Он такой грустный был.

— Мы потом поговорим об этом, солнышко, — мягко, но с не допускающей возражений твёрдостью произнёс министр, ласково проводя рукой по её волосам. — Иди, пожалуйста. Взрослые разговаривают.

— Мальчик из темницы? — с притворной, сладковатой заботой поинтересовался Шепард, его синие линзы-глаза сузились, а корпус наклонился чуть вперёд, создавая давящее ощущение. Всё его внимание, словно сфокусированный луч, было теперь направлено на девочку.

— Да, вчера я видела… — начала Мэри, но отец резко, почти рывком перебил её, его голос прозвучал громче обычного, перекрывая детский лепет.

— Мэри! — Василич встал так быстро, что кресло отъехало назад с резким скрежетом. — Нам с мистером Шепардом нужно обсудить важные, скучные взрослые дела. Наедине. Бери, что тебе нужно, и жди меня дома. Я скоро приду. Обещаю.

Девочка, слегка смущённая, но послушная, потянулась к небольшому шкафчику на стене и достала оттуда коробочку с пластырями.

— Мальчик был один? — его синтезированный голос прозвучал тише, но от этого только опаснее. Механические пальцы, холодные и негнущиеся, мягко, но с неотвратимой силой обхватили её тонкое запястье, останавливая её движение. Его сенсоры, должно быть, уже анализировали ее пульс.

— Шепард! — Василич рванулся вперёд, его тень накрыла и дочь, и робота. Голос министра прозвучал низко и грубо, как предупреждающий рык крупного хищника. — Кончай вынюхивать, как сторожевой пёс. Я сказал тебе всё, что считал нужным. Всё.

Шепард замер на секунду, его синие «глаза» без моргания смотрели на Василича. Затем он медленно, с преувеличенной аккуратностью разжал пальцы, отпуская руку девочки. Его «взгляд» встретился с горящим, не отводящим ни на миллиметр взглядом министра. Воздух в комнате казался густым от невысказанных угроз.

— Я провожу тебя до выхода, — произнёс Василич уже ровным, но абсолютно бескомпромиссным тоном, в котором не было ни капли вопроса.

— Не утруждай себя, старый друг, — Шепард отступил на шаг, его плащ шелестнул. — Я прекрасно найду дорогу сам. Спасибо за… тёплый приём. И за беседу. У тебя действительно прекрасная, живая дочь. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в сыром воздухе комнаты, нагруженными скрытым смыслом. — Если вдруг… захочешь что-то добавить к нашему разговору… ты прекрасно знаешь, как меня найти.

Шепард плавно развернулся, плащ взметнулся, и он вышел из комнаты, не оглядываясь. Вскоре, под безмолвным, но напряжённым наблюдением охраны, он покинул пределы контрольного пункта.

Василич проводил его взглядом по мерцающим мониторам, наблюдая, как угловатый силуэт робота и его спутники растворяются в зелёной мгле леса, пока камеры не потеряли их из виду. Лишь тогда он обернулся к дочери, и его плечи слегка опустились.

— Мэри, — его голос стал глуше, усталее. — Сколько раз я говорил тебе не заходить в оборонный сектор без моего разрешения? Особенно когда у меня… гости.

— Пап, я просто… — девочка потупилась, теребя край платья.

— Всё в порядке, — он выдохнул, и суровость на его лице смягчилась, уступив место глубокой, запрятанной тревоге и усталости. — Всё в порядке. Идем со мной. — Василич взял её маленькую, тёплую ладонь в свою большую, шершавую руку. Его пальцы сжались вокруг её пальчиков плотно, защищающе.

Шепард вышел из зева пещеры в слепящий дневной свет, где в каменной тени, неподвижные как изваяния, уже ждали его Охотники. Воздух пахло хвоей и горячим металлом их моторов.

— Мы нашли их. Они здесь, — коротко, без радиочастот, бросил он, удаляясь к своему мотоциклу. Его жёлтый плащ резко контрастировал с тёмным камнем. — Возьмите под контроль все выходы из ущелья. Все тропы, воздушные потоки, тепловые аномалии. Не дайте уйти даже тени. Я отправляюсь к профессору за санкцией.

***

Тем временем Василич, его лицо было гранитной маской, вошёл в свои покои. Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на мальчика. Тот съёжился на диване, выглядел абсолютно растерянным и напуганным, как зверёк в свете фар.

— Значит, это вы и есть те самые птички, что сбежали из железной клетки, — Василич произнёс медленно, внимательно изучая каждую черту его лица.

— Из какой лаборатории, пап? — тут же, не понимая тяжести момента, спросила Мэри, державшаяся за его руку.

— Всё просто, — ответил отец, и в его голосе появилась странная, уставшая мягкость. — Мы отведём их к тёте Виоле. Её приборы помогут им самим рассказать, где они были и что видели. Без слов.

Василич отдал тихий приказ, и охрана, кивнув, растворилась в коридоре. Он жестом, более приглашающим, чем приказным, показал беглецам следовать за собой. Они двинулись в соседнее строение, приближаясь к суровой, милитаризованному сектору обороны.

Пока они шли по длинному, слабо освещённому каменному коридору, мальчик не отрывал огромных глаз от всего вокруг. Эта свобода, даже будучи под конвоем, была ошеломляющей. Его внимание, зацепившись за луч света из вентиляционной шахты, вдруг привлекло движение. На деревянном ящике у бокового выхода, греясь в солнечном пятне, сидела пушистая серая кошка и с философским спокойствием вылизывала лапку. Пока Василич ненадолго задерживался, принимая тихий доклад от часового, мальчик замер, заворожённый.

— Это Ами, всеобщая любимица, — пояснила Мэри, легко подскочив к кошке и начав гладить её за ухом. — Хочешь погладить? Она мягкая.

Мальчик, после мгновения нерешительности, медленно приблизился и, словно боясь обжечься, осторожно коснулся кончиками пальцев тёплой, шелковистой шерсти. Кошка заурчала, глубокое, моторное гудение, от которого вибрировала спина. Он инстинктивно отдернул ладонь, глаза расширились от удивления.

— Не бойся, ей нравится, — рассмеялась Мэри и снова взяла его руку, уверенно положив её на спину Ами.

И тогда, впервые за долгое время, может быть, впервые в сознательной жизни, на губах мальчика дрогнуло и расцвело что-то неуверенное, хрупкое — улыбка. Он смотрел не на кошку, а на девочку. В это же время его отец, стоя рядом с Василичем, наблюдал за сценой. И на его суровом, измождённом лице тоже появилось отражение той улыбки — тихое, с трудом пробивающееся сквозь слой боли и усталости.

Вскоре Василич привёл их в просторное помещение, наполненное тихим гулом энергии и мягким светом. Воздух здесь был другим — стерильным, прохладным, пахло чистым металлом. Вокруг стояли странные приборы, мерцающие экраны.

— Виола, здравствуй. У меня к тебе важное и срочное дело, — голос министра прозвучал в этой тишине особенно весомо. — Попроси коллег выйти на некоторое время.

Перед ними возникла женщина зрелого возраста с ясными, пронзительными голубыми глазами, цветом высокого зимнего неба. Её взгляд был прямым, собранным, лишённым суеты. Серебристые волосы, собранные в строгий узел, открывали высокий лоб мыслителя, а на переносице покоились круглые очки в тонкой стальной оправе.

— Уважаемые коллеги, объявляю технический перерыв, — её голос был ровным и негромким, но в нем чувствовалась безоговорочная власть.

Сотрудники, с тихим бормотанием о внезапной любви к кофе и свежему воздуху, стали покидать помещение, бросая на гостей беглые, любопытные взгляды.

Мальчик осматривал комнату, и его взгляд, скользнув по приборам, наконец остановился на министре и седовласой женщине. Василич что-то говорил профессору тихо, быстро, и та, выслушав, с внезапным, сдержанным, но ярким волнением повернулась и посмотрела прямо на Эрика. В её взгляде было нечто большее, чем научный интерес.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь здесь, — пригласила Виола, подходя к двум массивным аппаратам, напоминающим капсулы. С лёгким пневматическим вздохом их прозрачные крышки поднялись. — Не бойтесь, это не больно. Совсем, — добавила она, обращаясь в первую очередь к мальчику, и в её голосе впервые прозвучали мягкие, почти материнские нотки.

Тот вопросительно, ища опоры, посмотрел на отца и, получив короткий, ободряющий кивок в ответ, сделал неуверенный шаг вперёст.

Профессор подошла к пульту управления, и перед ней зажгся большой голографический экран, озарив её лицо мерцающим синим светом. С лёгким, упругим шипением уплотнителей крышки капсул начали закрываться, отсекая внешний мир.

***

Начинаю синхронизацию… 1… 2… 3…

Подключение к глубинным воспоминаниям установлено.

— Насколько это безопасно? Они ведь на пределе, — спросил Василич, не отрывая взгляда от капсул, где под прозрачными колпаками застыли фигуры беглецов. Его голос, обычно твёрдый, выдавал сдержанное беспокойство.

— Это всего лишь глубокий сон, Иван. И не факт, что сознание потом удержит эти обрывки, — успокоила его Виола, её пальцы с ювелирной точностью скользили по сенсорным панелям, настраивая частоты. — Они не почувствуют боли. Только память.

Прожекторы внутри капсул замерцали, переливаясь от холодного индиго до тёплого янтаря, и на центральном голографическом экране, с лёгким цифровым шумом, проступило первое изображение, колеблющееся, как мираж.

Воспоминание мальчика

— Ведите образец сюда, на процедуру! — прозвучал из динамиков чужой, металлический, лишённый высот голос.

На экране возникла сцена, выжженная в памяти кислотой: стерильная белая комната, ослепительный свет. Роботы с гладкими, обтекаемыми корпусами вытаскивали из неё, волоком, отчаянно сопротивляющуюся женщину. Её пальцы царапали дверной косяк, оставляя бессильные полосы. Ребёнок, маленький и беспомощный, тянулся к ней ручками, тонкий крик застревал в горле. Один из автоматов, беззвучно развернувшись, грубо отшвырнул его резиновой накладкой манипулятора в угол, где он смялся, как тряпичная кукла. Мужчина, находившийся там же, с рёвом бросился вперёд, но его тело, сражённое невидимым лучом электрошокера, содрогнулось в немой судороге и рухнуло на сияющий пол с глухим стуком.

Свет в комнате на экране померк, сменившись густой, утробной чернотой…

— Всем отдыхать, маленькие цыплята. Пора на боковую, — раздался успокоительный, нарочито мягкий женский голос из системы оповещения, звучащий жутким контрастом на фоне только что увиденного.

Воспоминание мужчины

Сцена сменилась, цвета стали глубже, насыщеннее. Теперь на экране была просторная столовая с высокими окнами. За одним из столов сидела темноволосая, невероятно красивая женщина с усталыми, но живыми глазами, окружённая людьми в белых халатах, которые ели, не глядя друг на друга. Мужчина — тот самый, что сейчас в капсуле — подсел к ней с подносом, на котором лежало два одинаковых брикета питательной массы и один, единственный, кусок чего-то, напоминающего яблочный пирог. Молча, не встречаясь с ней взглядом, он передвинул этот кусок к её краю подноса. Она взглянула на него, и по её лицу, как первый луч после долгой ночи, разлилась улыбка. Она нежно, почти не касаясь, провела тыльной стороной ладони по его руке.

Ещё один всплеск, резкий, как удар тока. Робот-учёный с пластиковой улыбкой на дисплее ведёт уже подросшего мальчика за руку по бесконечному белому коридору. Усаживает в специальное кресло, похожее на стоматологическое.

— Как дела, парень? Открой ротик. Хороший мальчик. Инфекционных агентов не обнаружено.

— Сейчас посмотрим глазки… посмотри на красную точку. Зрительные реакции в пределах нормы.

— Инспектор, подопытный единица-семь-семнадцать хорошо перенёс текущее испытание. Планирую оставить для дальнейшего, долгосрочного наблюдения, — обратился робот куда-то вверх, к потолку.

— При появлении отрицательной динамики — утилизируй, — прозвучал ровный, безразличный голос из решётки в углу, и экран на мгновение погас.

Воспоминания снова поплыли, сливаясь в кашу света и теней.

Новая картинка застыла, чёткая и пронзительная: та самая брюнетка, её лицо покрыто испариной, она сидит, согнувшись, и крепко держится за живот — начинаются схватки. Дверь распахивается, входят те же безликие роботы, укладывают её на каталку с мягким щелчком фиксаторов и увозят, дверь закрывается. Мужчина мечется перед этой дверью, его тень метается по стене. Часы, которых нет в кадре, тянутся мучительно. Наконец, с шипящим звуком, дверь открывается, и женщину ввозят обратно. Она смертельно бледна, измождена, но глаза её открыты. Они смотрят друг на друга, и он, падая перед каталки на колени, обнимает её, прижимаясь лицом к её плечу. Позже, в ту же комнату, вносят небольшой свёрток в стерильных белых пелёнках.

— Здесь есть ещё один, очень сильный нейронный след. Ловлю… усиливаем…

На экране возникает идиллическая, почти нереальная картина: та самая женщина, уже окрепшая, играет с подросшим, смеющимся мальчиком в той же, но теперь кажущейся менее враждебной белой комнате. Она смеётся, этот звук, чистый и звонкий, врывается в тишину лаборатории Виолы. Она подхватывает ребёнка, кружит его и целует в макушку. Мужчина подходит, обнимает их обоих, прижимая к себе. Трое образуют единое целое. Они смотрят на ребёнка, и в их взглядах — бесконечная, всепоглощающая нежность, свет которой пробивается даже через холодную матрицу экрана.

— Это… его родители, — тихо, с леденящим душу потрясением, выдохнула Виола. Её рука непроизвольно поднялась ко рту.

— Значит, мужчина в капсуле… он его отец, — Василич медленно, будто против воли, поворачивается от экрана к капсулам. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса ужаса и прозрения. Всё, о чём шептала в темноте его любимая Элла, все её безумные, казалось бы, догадки — была чистейшая правда. А он, солдат, привыкший верить только приказам и фактам перед глазами, всё это время отмахивался, не замечал её мук, не верил. В лабораториях «Эргополиса» не просто ставят опыты. Они выращивают, разводят и препарируют людей. Это не имеет ничего общего с благими речами Уиткоффа о прогрессе и чистом будущем.

— У этих людей есть сознание, Василич! Полноценное, эмоционально окрашенное, глубокое! — голос Виолы дрожал, в нём звучали и научный азарт, и человеческое отвращение. — Боже правый, страшно представить, что творилось в этих стенах все эти годы… Элла… она была права. — Сердце Виолы сжалось ледяным комом.

— Они… они первые, кому удалось вырваться из этого ада живыми. Неудивительно, что Уиткофф бросает на поимку таких псов, как Шепард, — вывод Василича прозвучал низко и зловеще, наливаясь тяжестью неизбежного выбора.

— Что нам с ними делать? — задал он вопрос скорее самому себе, глядя на мерцающий экран. — Эти консервные банки, эти «Охотники», перебьют нас всех до последнего, пока весь остальной мир будет удобно чесать затылок! Мы должны отдать их профессору. Сдать. Это не наши проблемы. Не наше дело лезть в осиное гнездо.

— Но они такие же люди, как и мы! — страстно, с внезапной силой воскликнула Виола, её ледяное спокойствие дало трещину. — Разве мы можем, зная это теперь, просто позволить этим издевательствам продолжаться? Посмотри на них, Василич! Они осознают себя! Они знают, что такое любовь, семья, боль потери! Это не бездушные «мясные роботы», как вещает пропаганда! У них есть душа! Вспомни, что говорила Элла! Она отдала бы жизнь, чтобы узнать эту правду!

Виола медленно, будто преодолевая сопротивление, отвела взгляд от потухшего голографического экрана и посмотрела на Василича. В её ясных, голубых глазах, всегда таких собранных, теперь бушевала буря — леденящий ужас от увиденного и железная, непоколебимая решимость. Она подошла к нему ближе, и её рука, холодная и лёгкая, коснулась его плеча, застывшего в неподвижности под грубой тканью комбинезона.

— Я никогда не ошибалась в тебе, Иван Васильевич, — произнесла она тихо, но так, что каждый звук резал тишину. — Ни тогда, когда ты вытащил нас всех из-под обломков старого мира. Ни когда стал стеной между нами и хаосом. И я уверена, что не ошибусь в тебе сейчас.

Василич не ответил. Его взгляд был прикован к двум капсулам, где под прозрачными куполами, словно в хрустальных гробах, покоились отец и сын — живое доказательство чудовищной лжи, на которой держался порядок нового мира. В его памяти, поверх цифр с экранов и сцен насилия, всплывало лицо Эллы — её горящие убеждённостью глаза, её шёпот в ночи, который он так старался считать бредом уставшей души. Она знала. Она пыталась рассказать. А он отмахивался.

— Виола, — его голос прозвучал хрипло, он прокашлялся. — Ты понимаешь, на что ты меня подписываешь? Это не просто укрыть двух беглецов. Это — объявить войну «Эргополису». Шепарду. Всей их машине. У них дроны, «Охотники», армия роботов. У нас — скалы, и люди, которые хотят просто жить.

— Они тоже хотят просто жить, — отрезала Виола, её пальцы слегка впились в его плечо. — Или ты думаешь, Шепард поверит, что мы их не нашли? Он уже знает. Он почуял кровь. Если мы отдадим их, он заберёт их и убьёт. А потом, чтобы замять следы, найдёт причину стереть и нас — как неудобных свидетелей. Уиткофф не терпит изъянов в своей идеальной картине.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

Василич закрыл глаза. Перед ним, будто на внутреннем экране, пронеслись лица его людей: усталые, грубые, но живые. Лицо Мэри, смеющейся с кошкой на руках. Лицо Эллы, застывшее в последней, безмолвной мольбе. И лица этих двоих — измученные, но цепляющиеся за жизнь с силой, которую не способен породить никакой алгоритм.

Он резко, почти грубо сбросил руку Виолы с плеча, но не отстранился. Он развернулся и сделал несколько шагов к капсулам. Пол под его сапогами глухо отдавался в тишине. Он посмотрел на мужчину, на его сжатую даже в сне ладонь, будто всё ещё держащую руку сына. Посмотрел на мальчика, чьё лицо теперь было спокойным, но в уголках глаз застыла влага — след невыплаканных слёз даже в искусственном сне.

— Отключай свои игрушки. Выводи их осторожно. Дай им отойти.

Виола кивнула, её пальцы уже летели по панели управления, отдавая тихие команды системам жизнеобеспечения капсул.

Капсулы с тихим шипением начали открываться. Первый, тяжёлый воздух лаборатории смешался со стерильной прохладой оттуда. Василич в последний раз взглянул на беглецов, его лицо было непроницаемым. Но в сжатых в кулаки руках, спрятанных за спиной, белели костяшки пальцев.

Война, которой он старался избежать всю свою жизнь, постучалась в его дверь. Не громом пушек, а тихим плачем ребёнка из чужого кошмара. И теперь ему предстояло решить, какой ценой будет добыта их тишина.

Василич не отрывал взгляда от капсул, где под прозрачными куполами дыхание двух тел выравнивалось, возвращаясь к тихому, ритмичному рисунку сна. Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый.

— Как им вообще удалось сбежать? И почему в воспоминаниях нет самого побега? — он спросил снова, тише, но с тем же неотступным напряжением.

Виола вздохнула, её пальцы бесшумно коснулись холодного корпуса ближайшего монитора, словно ища в нём опору.

— Психика — не жёсткий диск, Иван. Возможно, прошло слишком мало времени, а травма — слишком велика. Их сознание блокирует самые свежие и болезненные воспоминания, как последний защитный барьер. Им нужен отдых. Не просто сон, а глубокое, психологическое затишье. Сейчас их нейронные связи хаотичны, как поле после бури. Но я уверена, со временем картина прояснится. Мы узнаем больше.

— Времени, Виола, — он обернулся к ней, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь трезвого расчёта, — у нас нет. Шепард уже здесь. Его мотоциклы, наверное, ещё не остыли у наших ворот. И он вернётся не с просьбой. С ультиматумом. С требованием. И если мы откажем…

Она обернулась от капсул к нему всем корпусом, и в её обычно сдержанной позе появилась неожиданная энергия, почти вызов.

— Посмотри на них, Василич! — её голос, обычно такой ровный, задрожал от сдерживаемых эмоций. — Это не образцы, не «подопытные единицы». Это люди! Со всей их болью, страхом… и любовью, которая сохранилась даже в аду. Нас, настоящих, живых, и так осталась горстка. Половина континентов — под водой и песком, климат сходит с ума… Если мы предадим их сейчас, если своими руками вернём в этот кошмар, то какой тогда смысл во всём нашем выживании? Мы же сами забиваем последний гвоздь в крышку своего гроба! Не физического, может, а того, что важнее — в гроб собственной человечности! Ради чего тогда всё? Ради жизни в страхе и подчинении у машин?

— И что ты предлагаешь? — его голос грохнул, как обвал, резко и сухо, заставляя вздрогнуть даже Мэри, притихшую в углу. — Что я должен сделать, профессор? А? Бросить вызов целой системе? Рискнуть каждым мужчиной, каждой женщиной, каждым ребёнком в этих пещерах? Ради двоих незнакомцев? А ты подумала о других? О наших детях? Что будет с ними, если «Охотники» решат, что наше поселение — помеха, которую нужно ликвидировать? У них, Виола, есть на это полное право! Или ты забыла, какой договор мы подписывали? Кодекс Гигат! Мы сами согласились на правила, чтобы они не сравняли нас с землёй, как это сделали с бунтарями из Синдиката! Это был наш общий, чёрт возьми, выбор! Ты думаешь, только пираты с рейдерами опасны? Уиткоф и его роботы куда страшнее. Они методичны. И безжалостны. Им незнаком страх.

— Это был наш выбор! — парировала Виола, не отступая. Её щёки покрылись алыми пятнами. — Но не их! Эти люди в капсулах ничего не выбирали! Ни правил, ни законов, ни этой чудовищной «защиты»! И посмотри — в отличие от нас, зарывшихся в камень и закостеневших в страхе, они не растеряли самого главного! Веры друг в друга. Любви. Возможно, эти двое — не просто беглецы. Возможно, это наш шанс. Не просто выживать, отсиживаясь в норе, а наконец начать исправлять то, во что мы все когда-то молчаливо согласились. Рискнуть. Чтобы спасти тех, кто ещё напоминает нам, кем мы должны быть.

— Я… — голос Василича внезапно сдал, надтреснул. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная, глубокая усталость человека, десятилетиями несущего неподъёмный груз. — Я не готов заплатить такую цену. Не сейчас. Не такой ценой.

Профессор смотрела на него несколько секунд. Гнев в её глазах угас, сменившись чем-то более сложным — пониманием, грустью, солидарностью в этой немыслимой тяжести выбора. Она тихо вздохнула.

— Хорошо. — Её голос снова стал мягким, профессиональным. — Пусть пока остаются в капсулах. Сон там глубокий, терапевтический. И… — она сделала паузу, — и им там сейчас безопаснее всего. От мира. И от нас.

Чтобы разрядить нависшее молчание, она сделала шаг к выходу, поправив очки.

— Идём, я поставлю чайник. Старый, ржавый, но кипятит ещё. Мэри, поможешь мне найти те самые конфетки? Говорят, они прячутся в дальнем шкафу.

— Да! — девочка сразу оживилась, соскальзывая со стула. — Только с конфетками! Обязательно!

— Только с конфетками, — слабо, но искренне улыбнулась Виола. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Василича, всё ещё стоящего у капсул. В этом мгновенном контакте не было согласия. Было понимание пропасти между ними. И тихое, общее горе от того, что пропасть эта существует здесь и сейчас, в этой комнате, полной теней чужих воспоминаний.

Укрыть беглецов — значит разорвать хрупкий договор, подписать смертный приговор себе и каждому, кто дышал в этих каменных стенах.

— Ладно, — его голос прозвучал из глубины груди, устало, но с той самой привычной, негнущейся твёрдостью, которая заставляла подчинённых выпрямлять спины. — Окончательное решение я приму после совещания с представителями других колоний. Их голос тоже важен, — он кивнул в сторону капсул, — проверь их здоровье досконально. Все показатели.

С этими словами он резко развернулся, и он вышел из лаборатории, не оглянувшись, оставив за собой лишь тяжёлое эхо шагов по каменному коридору.

Профессор молча проводила его взглядом, потом медленно, почти машинально поправила очки на переносице. Стекла на мгновение отразили мерцание экранов.

— Их правда отдадут этим… железным? — тихо, почти шёпотом спросила Мэри, сидя за небольшим столиком и сжимая в ладонях кружку с чаем, от которого поднимался тёплый, обманчиво уютный пар.

— О, нет, солнышко. Твой папа не такой, — Виола обернулась к ней, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок — знак мягкой, печальной улыбки. — Он может бушевать, как шторм, может казаться суровой скалой. Но он всегда, всегда находит способ защитить того, кто не может защитить себя сам. Это его природа.

— Я знаю… — девочка улыбнулась в ответ, более уверенно, и сделала глоток сладкого, почти приторного чая, где на дне таяла драгоценная конфета.

Капсула с тихим, равномерным шипением пневматики отъехала в сторону, выпуская наружу струю холодного, обогащённого кислородом воздуха. Виола мягко протянула руку и помогла мальчику подняться, его ноги подкосились, будто после долгого плавания. Перед ней стоял юноша с огромными, тёмными глазами, в которых плавал неотвязный испуг и детская незащищённость — взгляд, до боли напомнивший ей её собственных сыновей в том возрасте, когда мир кажется одновременно огромным и хрупким. Материнское сердце, научное и рациональное, сжалось от острой, почти физической боли и жалости.

— Всё уже позади, — тихо сказала она, стараясь поймать его бегающий взгляд. — Вы в безопасности здесь. Никто вас не тронет.

Взяв мальчика за руку — его пальцы были холодными и цепкими — и кивнув уже поднявшемуся мужчине, Виола повела их прочь из лаборатории, по коридорам, в сторону лазарета.

Лазарет дышал ровно и бесстрастно, как хорошо отлаженный, но усталый механизм. Воздух был наполнен низким, монотонным гулом рециркуляторов, сонным шёпотом фильтров и едва слышным, но постоянным треском и писком диагностической аппаратуры. Широкие кровати на магнитных опорах с идеально натянутыми, грубоватыми простынями стояли вдоль стен, а рельсы на полу вели к массивной гермодвери операционной с круглыми, похожими на холодные, заиндевевшие глаза, иллюминаторами.

— Принесите, пожалуйста, в третью палату пайки и воды, — попросила Виола дежурного охранника, молодого парня. Тот молча кивнул, отложил журнал и направился к складу, его сапоги глухо отдавались по каменному полу.

Она привела их в палату, где свет был приглушён до мягкого голубоватого сияния, имитирующего лунный. На нескольких койках лежали перевязанные солдаты; в воздухе витали запахи йода, мази.

— Сержант Васильев, присмотрите за нашими гостями, — обратилась Виола к коренастому мужчине с забинтованной головой и живыми, хитрыми глазами. — Им нужен покой и еда. Я вернусь утром, проверю их.

— Будет исполнено, профессор, — отозвался сержант, слегка приподнимаясь на локте. — Устроим по-семейному.

— И, Васильев… — Виола сделала небольшую паузу, давя на него взглядом, — чтобы без происшествий. И без вашего «общеукрепляющего». Понятно?

— Абсолютно, — бодро ответил сержант, но в его глазах мелькнула знакомая ей искорка непослушания.

Как только профессор удалилась, в палате будто включили свет и звук. Напряжённая тишина сменилась живым, пульсирующим гулом.

— Кушать будете, путники? — к беглецам подошёл долговязый солдат с перевязанной по локоть рукой, засунутой в импровизированную перевязь.

Он посмотрел на гостей, которые молча, как две тени, смотрели на него, не понимая.

— Вы что, немые, что ли? — спросил он беззлобно и показал универсальный жест, поднеся ко рту воображаемую ложку и смачно причмокивая.

Мальчик, после секундного замешательства, неуверенно кивнул.

— Ну, отлично-то как! Сейчас братва что-нибудь придумает, не пропадём!

— Эй, калеки-инвалиды! — раздался недовольный голос с порога. Там стоял тот самый охранник, сдвинув каску на затылок, а за ним была тележка с ящиками. — Еду привезли, разгружать кто будет? Или я один тут и курьер, и грузчик?

— Ой, рука! Рвётся шов! — застонал долговязый, хватаясь за перевязь.

— Голова… голова кружится, — тут же поддержал его сосед, драматично закрывая глаза.

— Ага, как работа — так все дохлые, а как пожрать — так олимпийские чемпионы! — пробурчал охранник и, ворча, принялся в одиночку стаскивать ящики с тележки.

— Товарищ сержант! — обратился долговязый солдат, когда охранник скрылся.

— Я? — бодро отозвался Васильев, уже сидя на кровати и снимая бинт с головы, под которым не было видно никакой раны.

— Достаём, что полагается для укрепления боевого духа и сращения костей! Лечебное!

Мгновенно в палате началась оживлённая, но тихая суета. Из-под кроватей, из вентиляционной решётки, из-за тумбочки появился небольшой складной стол, на нём — хлеб, тушёнка в жестяных банках, сухари. И несколько пластиковых бутылок с мутноватой бесцветной жидкостью.

— Господа новоприбывшие, прошу к нашему шалашу! — долговязый солдат стучал ложкой по кружке, выбивая лихую дробь.

— Так вам что, персональное приглашение с гербовой печатью выписать? — строго, но с доброй усмешкой посмотрел сержант Васильев на беглецов. — Ну, давайте к нам, места хватит! Не стесняйтесь, мы тут все свои.

Беглецы, после короткого колебания, робко подсели на край свободных коек. Солдаты сразу начали накладывать им в миски тушёнки, ломать хлеб. Все принялись за еду с тихим, довольным чавканьем.

— Виола не пронюхает? — шёпотом, но так, что слышали все, спросил долговязый у сержанта, кивая на бутылки.

— Да нет, к утру всё как рукой снимет. Будем свеженькие, как огурчики парниковые, — махнул рукой Васильев, уже наливая жидкость в кружки.

Он разлил всем, налив и взрослому гостю, который смотрел на кружку с немым вопросом.

— Ну что, за ваше здоровье! За новых друзей! И за всех людей, что ещё не сдались! До дна, братва! Ура!

Солдаты дружно, но негромко хлопнули кружками. Гость, глядя на них, тоже осторожно сделал глоток — и тут же закашлялся, выплёвывая жгучую, пахнущую химией и самогоном смесь. Слёзы выступили у него на глазах.

— Крепка пошла, братишка, а? — весело хлопал его по спине сержант Васильев. — Ничего, ничего, горло прочистится… А теперь — грибочком солёным закуси! Обязательно! — он настойчиво сунул ему в руку кусок хлеба с грибом и показал, как надо правильно запивать и заедать «лекарство».

Так и началась их шумная, по-своему тёплая ночь. Мальчик, наевшись досыта впервые за долгое время, скоро крепко уснул на кровате в углу лазарета, под дружный, убаюкивающий гул негромких голосов и смеха. А его отец, которого уже учили и танцевать «яблочко» при полной тишине, и бороться на одной руке, и понимать азы преферанса по нарисованным на бумаге картам и нардам, постепенно оттаивал. Суровые складки на его лице разглаживались, в глазах, помимо усталости, появилось недоумённое, но живое любопытство.

— Тссс! Тише вы, черти! Ребёнок спит! — каждые полчаса, как заведённый, напоминал сержант Васильев, сам при этом заливаясь самым громким, раскатистым смехом. За стенами лазарета, в холодной темноте скал, маячила угроза в лице стальных Охотников, но здесь, в этом оазисе простой человеческой бравады, на время казалось, что они могут быть просто людьми.

***

Тем временем, в глубине ночи, когда даже каменные стены казались погружёнными в сонную одурь, началось экстренное совещание российских анклавов. В кабинете Василича, погружённом в тусклый красный свет аварийной подсветки и синий мерцающий отблеск экранов, воздух был густ от напряжения. На закрытый, зашифрованный канал вышел генерал Зимин.

Леонид Зимин, отвечал за безопасность всего основного Южного торгового пути между выжившими поселениями. Бывший ректор Московского военного училища имени Великой Победы, а ныне — один из Верховных командования, представлявший Западный округ на всех общих сборах. Несмотря на свои семьдесят, он был строен и подтянут, как туго натянутый тетива; в былые времена его без колебаний назвали бы богатырём.

— Здорово, Василич. Какая обстановка? — голос генерала был глуховатым, подёрнутым статикой и помехами дальней связи, но сквозь них пробивалась привычная, не терпящая суеты властность.

— Здравия желаю. Дело случилось… чёртово дело, — Василич потер переносицу большим и указательным пальцами, чувствуя, как за костьми черепа нарастает тупая, тяжёлая усталость. — Запарил я себе голову, не знаю, как поступить. Будто между молотом и наковальней.

— Выкладывай. Не томи. Разберёмся, как всегда, — отчеканил Зимин.

— У меня укрылись двое беглецов. Не наши.

— Беглецы? Рейдеры какие? Из банд? — генерал нахмурился, его густые, седые брови сошлись в одну строгую линию.

— Хуже… На порядок хуже. Сбежали из лаборатории. Из той самой, в пустыне. Из «Эргополиса».

На другом конце провода повисло тяжёлое, густое молчание, нарушаемое лишь шипением эфира. Василичу даже показалось, что он слышит, как где-то далеко, в московском бункере, скрипнуло кожаное кресло.

— Пока что укрыл их у себя, в лазарете, — продолжил Василич, спеша заполнить паузу. — Не могу же я их, раненых и обожжённых пустыней, обратно в лес вышвырнуть.

— Ты уверен, что они оттуда? А не подстава? — генерал пристально вглядывался в камеру, его глаза, острые и пронзительные даже через помехи, будто пытались прочесть каждую микротрещину на лице Василича, каждую тень под глазами.

— Так точно. За ними уже приходил, с официальным визитом, Шепард. Всё тем же павлином. Я им отказал, сослался на отсутствие.

— Интересно… — генерал медленно откинулся в своём кресле, и в тишине чётко донеслись звуки его пальцев, принявшихся отбивать неторопливый, размеренный ритм по полированной столешнице. — Так может, они и не люди вовсе? С чего бы Институту, со всем его арсеналом, за парой людей с полимерным сердцем гоняться? Может, это их новые разработки, вышедшие из-под контроля? Роботы в плоти?

— Нет, — твёрдо, почти резко перебил его Василич. — Люди. Плоть и кровь. Со страхом в глазах и шрамами на коже. Такие же, как мы

— И что, думаешь, их нужно передать? Чтоб избежать… инцидента? — в голосе Зимина не было ни осуждения, ни поддержки, только холодный, аналитический интерес стратега, взвешивающего риски на невидимых весах.

— Думаю… да, — Василич выдохнул, и это признание прозвучало как приговор самому себе, выжав из горла самую горькую, самую ненавистную правду. — Иначе будет война. Война, к которой мы не готовы. У них дроны, «Охотники», целая армия железа. У нас — скалы да винтовки. Они сотрут нас в пыль. Во имя протокола и чистоты эксперимента.

— Что ни день, то новая серия увлекательного сериала, да, Василич? — генерал усмехнулся беззвучно, лишь уголки его грозных губ дрогнули. — Ладно. Не кипятись раньше времени. Дай мне время подумать. Собрать данные. Это слишком серьёзно, чтобы решать сгоряча.

— И не говори, — фыркнул Василич, чувствуя, как камень тревоги в груди не исчез, а лишь на миг притих.

— То мутант на мине подорвётся, то пираты тропы перекрывают, а теперь вот роботы с угрозами являются. Жизни нормальной нет, — продолжил генерал с горькой, привычной как ржавчина, иронией старого солдата. — Дай мне пару дней. Я что-нибудь придумаю.

— Они не говорят на нашем, Леонидыч. Вообще не говорят. Ни на каком. Молчат, как рыбы. Или разучились, или… не учились никогда.

— Ладно не будем терять времени. Час от часу не легче. Береги себя. И поселение. До связи.

Связь прервалась с мягким щелчком, оставив после себя лишь гулкое эхо и навязчивый писк отключённого монитора. Василич тяжело, будто сбрасывая невидимую ношу, опустился в своё массивное кресло. Тишина кабинета, прежде наполненная гулом систем, теперь давила на уши. Он машинально потянулся к ящику стола, достал смятую пачку, закурил, втягивая едкий дым глубоко в лёгкие. Затем налил себе полную, до краёв, походную кружку из тёмного стекла — мутноватый, пахнущий сивушным духом самогон. Выпил залпом, ощущая жгучую, разъедающую струю, что разлилась по горлу и грудины, пытаясь выжечь оттуда холодную пустоту. Поставил кружку со стуком. Затем откинулся на спинку кресла, закинув голову. Его рука потянулась к единственному немерцающему предмету на столе — простой деревянной рамке. Он взял её в руки, и в тусклом свете перед ним проявился образ Эллы — её светлые волосы, ясные глаза, улыбка, которая даже на фотографии казалась тёплой. Он смотрел на неё, не моргая, и сквозь алкогольный туман и усталость вспоминал её всем своим израненным сердцем — её голос, её упрямую веру, её тихую, непонятую тогда боль. И в этой тишине вопрос, оставшийся без ответа у генерала, звучал в нём громче любого приказа: что же она выбрала бы сейчас?

***

На следующее утро Виола, переступив порог лазарета, застыла на мгновение, осмысливая открывшуюся картину, достойную кисти хулиганского художника-карикатуриста.

Солдаты спали в самых причудливых позах: один свесился с койки головой вниз, другой обнял табуретку, как невесту. Гость-мужчина и вовсе распластался на холодном каменном полу возле койки своего сына, одной рукой бессознательно обнимая её ножку. Воздух был густым, тяжёлым и сладковато-кислым, наполненным стойким, въедливым ароматом перебродившего зерна, пота и перегара.

— Ну что за безобразие! Дурачьё конченое! — возмущённо всплеснула руками Виола, упёршись кулаками в бока. Её голос, обычно такой ровный, прозвучал резко, разрезая спёртую атмосферу.

Сержант Васильев, услышав знакомые интонации, на инстинктах службы попытался подняться, но его тело отказалось повиноваться. Он пошатнулся, безуспешно сделал несколько гребущих движений в воздухе и, как подкошенный, рухнул обратно на койку, почти мгновенно погрузившись обратно в беспробудное, алкогольное небытие.

— Всем, кто дышит, — клизму! — скомандовала она вошедшим вслед за ней, сонным медикам, указывая пальцем на палату. — И пусть будет уроком! А сержанту, — её взгляд упал на храпящую гору, — двойную порцию! И пусть ассистент ему помогает!

Сама же она, подошла к мальчику, который чудом умудрился спать среди этого хаоса, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку. Она разбудила его мягким прикосновением, и он сел, протирая глаза, не понимая, где находится. Взяв его за руку, она решительно увела из опьяневшей палаты, направляясь в свой процедурный кабинет. Виола крепко, почти защитительно держала его холодную ладонь в своей тёплой руке, пока они шли по тихому, пустынному коридору, где воздух уже не был таким густым.

— Сейчас, солнышко, мы с тобой быстренько, как настоящие космонавты, сдадим контрольные анализы, а потом я лично отведу тебя на завтрак. Настоящий, с кашей. Ты, наверное, совсем не выспался из-за этих идиотов? — говорила она, и в её голосе, несмотря на строгие слова, сквозило больше усталой заботы, чем настоящего гнева. — Я им сегодня устрою разбор полётов, будь уверен.

Воспоминание об Эрике Хоффере

В кабинете, она усадила мальчика в мягкое, анатомическое кресло-капсулу, похожее на кокон. Перед ним на стене зажёгся большой экран. Виола запустила архивную подборку мультфильмов, и тишину нарушили весёлые, механические голоса.

— Тебе нравится? Смотри, это Карлсон, который живёт на крыше. Добрый, хоть и вредный сосед, — сказала она, наблюдая краем глаза за его реакцией. На экране шёл старый, цифрово восстановленный советский мультфильм, где толстячок с пропеллером уплетал банку варенья.

Пока мальчик, заворожённо уставившись на яркие движущиеся картинки, смотрел, Виола быстрыми, точными движениями закрепила на его голове, висках и запястьях тонкие, холодные датчики-присоски. Вдруг раздался его тихий, сдавленный смешок — на экране Карлсон, обмазанный вареньем, дразнил фрекен Бок. Услышав этот чистый, детский звук впервые, Виола не смогла сдержать ответной, широкой улыбки. Сердце ёкнуло.

В соседней, отделённой стеклом комнате она погрузилась в изучение данных, плывущих по мониторам. Её лицо озарял холодный синий свет.

— Возрастная оценка… около тринадцати лет. Плюс-минус.

— Нейронные импульсы в норме… Альфа-ритм стабильный, несмотря на стресс. Замечательно.

— Клеточный энергетический баланс… в полном порядке. Обмен веществ ускорен, но не критично.

— Родовая генетическая матрица… чиста. Никаких искусственных вкраплений или маркеров селекции. В отличном состоянии, — она пробормотала, и в её голосе прозвучало удивление.

Запустив углублённое сканирование эпифиза — так называемой «шишковидной железы», она ждала. На экране замигал текст, выведенный крупным системным шрифтом: НЕТ СИГНАЛА.

— Странно… Аппарат, что ли? Ещё раз.

Запуск. Тот же результат. НЕТ СИГНАЛА.

— Похоже, сканер снова барахлит, — вздохнула она, отключая программу. — Надо будет Вергилия попросить его починить, когда вернётся из Москвы. Вечно эти старые чипы…

Осталось заполнить электронную карту пациента. Курсор мигал в строке «ИМЯ».

— А как же тебя назвать-то, малыш? — задумалась она вслух, глядя сквозь стекло на его профиль, освещённый мерцанием экрана.

И тут в памяти, как вспышка, возникли давно забытые образы: студенческая общага в Москве, запах старой бумаги библиотеки, толстый том в потрёпанном переплёте. Работы философа Эрика Хоффера, которые она глотала в юности, поразившись его мыслям о массе, верованиях и истинной природе перемен. «Истинные убеждения…», — прошептала она.

— Эрик, — решительно, уже громко, произнесла она. — Запишем тебя Эриком. Всё же это куда лучше, чем «ничего». Пусть у тебя будет имя.

Отложив планшет, Виола вернулась в кабинет, подсела к мальчику на вращающийся стул и, забыв на время о графиках и приборах, просто рассматривала его. Наблюдала, как его глаза следят за персонажами, как губы шевелятся в такт незнакомым словам, как он улыбается, когда на экране случалось что-то смешное. От него, от всей его хрупкой фигуры, веяло чем-то неуловимо чужим — стерильностью, тишиной, дисциплиной «Эргополиса». И этот контраст с его живой, детской реакцией был разрывающим.

В чём же твоя важность для Уиткофа? — думала она, глядя на него. Что в тебе такого, ради чего он готов рисковать своими договорами с нами, посылать Шепарда? Просто сбежавший образец? Или нечто большее? Вот в чём главный вопрос, ответа на который пока не было.

***

Внезапно тишину, наполненную лишь мирным стрекотом проектора, разрезал резкий, лишённый тембра механический голос из репродукторов, вмурованных в каменные стены:

— Внимание. Всем ответственным лицам. Незамедлительно занять посты согласно протоколу «Пункт Один».

Сообщение повторилось дважды, и каждый раз металлический тембр звучал всё более настойчиво, почти угрожающе, вытесняя весёлые звуки мультфильма.

— Нам нужно идти, — сказала Виола, бросив беглый, но выразительный взгляд на наручный коммуникатор, где замигал тревожный красный индикатор. Вся мягкость мгновенно исчезла с её лица, сменившись сосредоточенной, каменной серьёзностью.

Она взяла Эрика за руку — её пальцы были теперь твёрдыми и решительными — и быстро, почти бегом, отвела его по короткому коридору в свою личную просторную квартиру.

— Посиди здесь — её голос звучал уже как приказ, но в нём всё ещё теплилась забота. Она рысью подошла к шкафу, насыпала ему в сложенные ладони целую горсть разноцветных, завёрнутых в шуршащую фольгу конфет. — Вот, держи. — Затем снова включила на стене проекцию — теперь забавную даву «Тома и Джерри». — Я скоро вернусь, обязательно.

Повернувшись к своему огромному чёрному коту мейн-куну, безмятежно распластавшемуся, как тёмное облако, на потертом диване, она бросила на ходу:

— Буби, присмотри за ним. Ты у меня ответственный.

— Мррмяу, — буркнул кот, лениво вывернувшись на спину и показав пушистое брюхо, давая понять всем видом, что его планы на ближайший час включали исключительно блаженную негу, а не какую-то там стражу.

Профессор вышла, и дверь с мягким, но окончательным щелчком захлопнулась за ней зарыв кодовый замок.

Внезапно наступившая тишина в комнате была иной — приглушённой, плотной. Эрик неподвижно сидел на краю кровати, сжимая в потной ладони конфеты, и смотрел на кота. Кот, полуприоткрыв один огромный, фосфоресцирующий в полумраке глаз, с невозмутимым любопытством смотрел на Эрика. Кто из них боялся пошевелиться первым — загадочный пришелец из стерильного ада или ленивый повелитель этого диванного королевства — оставалось загадкой.

Обоих отвлёк оглушительный, комичный визг из проектора — Тому только что прищемили хвост дубовой дверью с таким звонким треском, будто ломались доски. Эрик не сдержал короткого, вырвавшегося непроизвольно смешка, который прозвучал особенно громко в тишине.

В этот самый момент в дверь деликатно постучали. Она приоткрылась без скрипа, и в щель просунулась любопытная, увенчанная белокурыми вихрами голова Мэри.

— Мультики без меня? И конфеты… — она сделала драматическую паузу, входя и закрывая дверь, — без меня? — с комичным, преувеличенным возмущением спросила она, бесцеремонно усаживаясь рядом с Эриком на кровать.

Тот посмотрел на неё — на её живые, сверкающие глаза, на веснушки на носу — и в ответ его губы сами собой растянулись в неуверенную, но настоящую улыбку.

— Кыс-кыс-кыс, Буби, иди к нам, — позвала Мэри, щёлкая языком.

Кот, с видом монарха, снисходящего до просьб подданных, лениво поднялся, выгнул в немой арке спину, потянулся так, что когти цокнули по дереву, и, издавая глубокое, моторное урчание, устроился тяжёлым, тёплым комком у неё на коленях.

— Что, нашего Буську испугался? — весело поддразнила она Эрика, погружая пальцы в густую, чёрную шерсть.

На этот раз он лишь смущённо потупился, а затем осторожно протянул руку и коснулся кошачьего бока, чувствуя под ладонью мощную вибрацию жизни.

Из комнаты, надёжно закрытой от внешнего мира, теперь доносились не тревожные сирены, а взрывы беззаботного смеха и авантюрные гонки на экране. Горка конфет на одеяле таяла прямо на глазах, оставляя на ткани цветные пятна от фантиков, создавая внутри этого каменного улья маленький, хрупкий, но невероятно важный островок нормальной, человеческой жизни, в то время как за толстыми стенами сгущались настоящие, не мультяшные тучи.

Эрик подошёл к единственному круглому окну в комнате Виолы и прижался лбом к прохладному, слегка мутному стеклу. За ним открывался вид, от которого перехватило дыхание. Величественные горы, будто гигантские волчьи клыки, своими острыми, покрытыми вечными снегами верхушками рассекали холодный, кристально чистый горный воздух. Солнце, цепляясь за пики, окрашивало их в розовое золото. Он тяжело вздохнул, и его дыхание оставило на стекле затуманенный круг.

— Что там интересного? — подошла к нему Мэри и, встав на цыпочки, тоже уткнулась носом в стекло. — А, это вид на восточный склон. Скукота. Если хочешь увидеть всё по-настоящему, можем подняться вон к тому зданию.

Мэри показала пальцем на причудливое скальное сооружение, которое, будто железный коготь гигантской птицы, было вцеплено в отвесную скалу высоко над городом.

— Там тётя Мерфи, она добрая, хоть и ворчливая. У неё лучшая обзорная площадка во всей Вертигории. Идём.

Не дожидаясь ответа, Мэри схватила Эрика за руку и вытащила его из комнаты в коридор.

— Так, главное — чтобы Виола нас не засекла, — шептала она, крадучись вдоль стены. — Она бывает строгая, мне Витя рассказывал, сын её. Как-то раз он с братом Вовой без спроса смылся за пределы города порыбачить в дикой реке. Так тётя Виола с дядей Вергилием потом им такой нагоняй устроили, что они месяц посуду отмывали за всеми. — Болтая, они проскочили мимо поста консьержа жилого сектора управления.

— Так-так-так, деточка, куда это ты, как метеор, собралась? — раздался из-за стеклянной перегородки густой, грудной голос. Из-за стола поднялась пухлая тётушка с невероятной, воздушной причёской, напоминающей взбитые сливки, и в несколько ниток жемчужного ожерелья.

— Тётя Даша, здравствуйте! Мы идём выполнять важное стратегическое задание, — с пафосом отрапортовала Мэри, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Надо же, — прищурилась тётя Даша. — А батя-командир в курсе? — Она уже потянулась к тяжеленной чёрной трубке старого телефона.

— Конечно, в курсе! — глаза Мэри стали круглыми и невинными. — Он просто сильно устал, всю ночь не спал, охранял периметр. И сегодня утром так накричал на одного солдата, который мешал ему уснуть, что я даже испугалась. Не стала его тревожить. Оставила записку, что иду к тёте Мерфи помогать с гербарием.

Тётя Даша, услышав историю, покачала головой с материнской жалостью и положила трубку на рычаг.

— Не бережёт себя наш Иван Васильевич, совсем забыл, что он не железный, — вздохнула она.

— А это кто с тобой? Что за парень симпатичный? — её внимательный взгляд упал на Эрика.

— Это… это Том! — не моргнув глазом, выпалила Мэри. — Он из Москвы, кузен… кузен дяди Джерри! Приехал погостить.

— Только смотрите, без происшествий. И чтобы к ужину были как штык.

Она устроилась поудобнее в кресле и снова уткнулась в экран портативного телевизора, где шёл старый индийский сериал. Звук она прибавила, и мелодичная, напевная музыка заполнила помещение, под которую тётя Даша начала ритмично покачивать головой.

— Фух, пронесло, Том, — Мэри схватила его за руку и потащила дальше. — Тебе, кстати, имя подходит. В мультике они тоже вечно носятся и почти не разговаривают.

Они вышли на открытую галерею, и перед Эриком, как живая карта, развернулся величественный вид расщелины, в которой кипела жизнь города-улья. Его взгляд пополз вверх, по каменным ярусам, и замер на самой вершине центральной скалы, разделявшей поселение. Там, господствуя над всем, стояла исполинская, покрытая потеками ржавчины и поблёкшей краской пушка, её дуло, похожее на жало, было направлено в небо.

— Это «Скай-Клиф», Небесный Утёс, — сказала Мэри, следуя за его взглядом. — Папа её строил, когда был молодым, мама мне рассказывала. Говорила, он тогда всё время пах сваркой и машинным маслом.

Она снова взяла его за руку, и они пошли по узкой, вырубленной в скале улице, которая змейкой вилась вверх. Городская жизнь кипела вокруг: из открытых дверей доносились обрывки разговоров и запахи еды, мужики азартно рубились в карты за грубым столиком возле булочной, старенький дед, похожий на гнома, катил сверху на гидромопеде, который пыхтел и шипел, как гигантский, разгневанный чайник, оставляя за собой шлейф белого пара.

Чем выше они поднимались, тем сильнее становился ветер — свежий, резкий, пахнущий льдом и высотой. Сверху, с древнего ледника, цеплявшегося за самые пики, стекала и падала вниз серебристой лентой река, рождая у подножия водопад, чей гул был слышен даже здесь. Эта вода давала жизнь всему поселению. А в самой глубине расщелины, у подножия водопада, стояла компактная ядерная станция — её купола блестели на солнце; сила падающей воды крутила турбины и охлаждала реакторы, давая свет и тепло каменному городу.

Мэри и Эрик подошли к самой скале, к неприметной металлической будке. Мэри нажала на крупную, зализанную до блеска кнопку. Где-то высоко над ними раздался скрежет, и по натянутому тросу, дрожа и покачиваясь, стал спускаться старый подъёмник — кабинка, когда-то служившая на давно заброшенных лыжных курортах в соседних долинах.

— Правда, здесь красиво? — задумчиво проговорила Мэри, глядя на расстилающуюся внизу панораму. — У меня такое чувство, что я где-то тебя видела… давно. Но не могу вспомнить где.

Подъёмник с лёгким ударом достиг площадки. Мэри открыла дверцу, втолкнула внутрь Эрика и впрыгнула сама. Кабинка, скрипя, тронулась вверх, набирая высоту вдоль скалы, так близко к водопаду, что в воздухе висела водяная пыль.

— Так, окна нужно закрыть, а то вымокнем до нитки, — Мэри задвинула потрескавшиеся пластиковые створки и уселась напротив Эрика, упираясь в него носками своих ботинок.

— А вы совсем немногословны, мистер Том, — она склонила голову набок, играя. — Может, вы шпион? Или секретный агент? — Она засмеялась, и этот звук потонул в гуле падающей воды.

Эрик в ответ лишь улыбнулся, но на сей раз улыбка была чуть увереннее. Он смотрел, как её волосы колышет ветер из щелей, как её глаза горят азартом.

Во время подъёма вокруг открывался всё более грандиозный вид: зелёный океан леса у подножия гор, а за ним — бескрайнее, жёлтое, будто выжженное полотно пустыни, уходящее к горизонту.

— Папа говорил, вы пришли оттуда, — Мэри тихо сказала, указывая в сторону пустыни. Эрик медленно повернул голову. Он узнал эту бесконечную, безжизненную равнину на краю мира. Там, в мареве, начинался их путь. Там остался страх.

— Там, наверное, очень страшно, — прошептала Мэри, глядя в ту же сторону.

— Мы приехали! — кабинка дёрнулась и замерла на маленькой площадке, вбитой прямо в скалу.

Мэри выскочила первой, протянула руку Эрику и повела его по узкому мостику с шаткими перилами к тому самому скальному зданию. Оно, подобно гигантскому орлиному гнезду на огромных стальных опорах-кронштейнах, впивалось в каменную грудь утёса, предлагая панорамный вид на всё, что осталось внизу и впереди.

— Мэри, я так и думала, что это ты, — сказала тётя Мерфи, появившись в дверном проёме, чтобы посмотреть, кто пожаловал на подъёмнике в такую погоду. Её голос был хрипловатым от постоянного шума водопада, но тёплым, как плед.

Тётя Мерфи была небольшого роста, крепко сбитая, с пышной шапкой огненно-рыжих кудряшек, торчащих в разные стороны, и короткой, практичной стрижкой. Она тепло, по-матерински обняла Мэри, а затем, не смущаясь, и Эрика, прижав его к себе на секунду. От неё пахло древесной смолой, мокрой шерстью и чем-то сладким.

— А это что за красавец с тобой? Жених, что ли, наметанный? — спросила тётя Мерфи, подмигнув Мэри.

Мэри покраснела так, что её веснушки почти исчезли на алом фоне, и смущённо заёрзала.

— Тётя Мерфи, ну что вы так сразу! Это мой друг. Он из Москвы, в гости. И он… он не разговаривает.

— О, как. Поняла, поняла, — кивнула Мерфи, не становясь серьёзнее. — Ну, заходите, заходите, пока совсем не намокли. Сегодня ветреница — водопад в такое время превращается в настоящего разбушевавшегося духа.

И вправду, от порывистого ветра могучий водопад, низвергавшийся с головокружительной высоты, распускался веером ледяных брызг, которые, словно холодные, мокрые руки, накрывали полгорода колючей пеленой.

Внутри у тёти Мерфи было просторно и невероятно уютно. Почти всю стену занимало панорамное, слегка изогнутое окно, открывающее захватывающий вид на всю горную систему. Возле окна на треноге стоял внушительный телескоп с потёртой от времени бронзовой отделкой. Это была и метеостанция, и пост наблюдения, а тётя Мерфи, её бессменная хозяйка, жила здесь же.

Мэри и Эрик скинули ботинки у порога и ступили босыми ногами на пушистый, вязаный крючком ковёр, растянутый по центру комнаты.

Мэри сразу же подбежала к телескопу, вертя колёсико настройки.

— Я разогрею вам блинчиков, с вареньем из голубики, — сказала тётя Мерфи и скрылась на кухне, откуда сразу же послышалось уютное шипение.

Эрик медленно подошёл к самому окну. Его отражение, бледное и нечёткое, наложилось на грандиозный пейзаж. От помещения по скале, как стальные лианы, расходились толстые, в чёрной изоляции кабели: одни тянулись вверх, к массивному основанию пушки «Скай-Клиф», другие уходили вниз, в тело города, питая его светом и связью. Высота вызывала лёгкое головокружение, и Эрик инстинктивно отступил на шаг от стекла.

— Не бойся, посмотри сюда, — Мэри, не отрываясь от окуляра, поманила его рукой. Эрик подошёл, и она подвинулась, давая ему место. Он наклонился, прильнул к холодному металлу. В кружке зрения плавали облака, а вдали, в мельчайших деталях, виднелся край леса, где каждое дерево казалось отдельным, резным.

— Красиво, — тихо сказала Мэри, как бы за него.

— Дом тётушки Мерфи — одно из самых моих любимых мест во всём мире, — призналась она, отходя от телескопа и плюхаясь на пол, скрестив ноги по-турецки. Она уставилась на горизонт, где горы встречались с небом.

— Мэри, деточка, я надеюсь, ты предупредила папу, что ты у меня? — спросила тётя Мерфи, возвращаясь с подносом, на котором дымились тарелки с румяными блинчиками и стояли кружки с парящим чаем, пахнущим травами и мёдом. — В прошлый раз он, помнится, был не в полном восторге от твоих самостоятельных полётов на подъёмнике.

— Нет, не говорила, — Мэри сделала невинное лицо. — Но если спросит — скажу, что была у вас. Это же не ложь!

— Какая хитрая девчонка растёт, — покачала головой Мерфи, но в её глазах светилось одобрение. — Ну, копия мамы, один в один. Расскажи теперь про своего молчаливого друга.

— Том, пойдём есть, — Мэри вскочила, взяла его за руку и усадила за низкий столик рядом с диваном, заваленным подушками. — Он недавно здесь, но сколько я его знаю — он не разговаривает. Совсем. Щекотки боится, смеётся иногда, но слов — ни одного.

— Я думаю, ты, Мэри, вполне справляешься с разговором за вас двоих, — пошутила тётя Мерфи, подливая им чаю.

— Обожаю ваши блинчики с ягодами, тётушка. Спасибо, — набивая рот, проговорила Мэри.

— Можно, мы побудем у вас до заката? Я хочу показать его Тому. Такой закат он точно нигде не видел.

— Конечно, солнышко, — улыбнулась Мерфи, прислоняясь к косяку и глядя в окно. — Это нужно увидеть. Закаты здесь каждый раз разные — то огненные, то лиловые, то будто всё небо в синяках. Я вот уже больше двадцати лет тут живу, а до сих пор смотрю на эту красоту, будто в первый раз. Как на чудо.

И пока за стёклами бушевал ветер и пел свою ледяную песню водопад, внутри, в этом тёплом, пахнущем блинчиками и мёдом гнезде, было тихо и безопасно. Горка блинчиков таяла, чай остывал, а на горизонте медленно, неумолимо начало клониться к зубцам гор огромное, багровое солнце, готовящееся подарить им прощальное, незабываемое шоу. И где-то далеко, в этом же багровом свете, на опушке леса, возможно, уже замерли, слившись с тенями, безликие стальные фигуры, терпеливо ждущие своего часа. Но здесь, на высоте, этого ещё не знали.

***

— Командир, дозорные на западном рубеже сообщают об активности сил «Эргополиса» в приграничном секторе. Есть признаки мобилизации лёгких ударных групп, — доложил связист, не отрываясь от радара, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение.

Василич, стоявший перед большой тактической картой, не повернулся, лишь слегка наклонил голову.

— Продолжайте отслеживать. Держите связь с наблюдательными постами. Возможно, это просто демонстрация силы. Игра мышцами перед переговорами.

— Что по лесному угодью и долине у Мёртвого ручья?

— Тишина. В фотоловушки за последние шесть часов попадались только мутанты-шатуны да местная фауна. Ни одного теплового следа крупнее медведя, — последовал чёткий ответ.

— Доклад принял. На связи, — отозвался Василич, делая пометку на карте восковым карандашом.

Дверь в командный пункт приоткрылась.

— Командир, к вам майор Фёдоров, — доложил дежурный.

— Пусть проходит.

— Здравия желаю, Василич, — в кабинет зашёл коренастый, седеющий мужчина с умными, уставшими глазами — майор Фёдоров.

— Здорово, дорогой, — Василич наконец оторвался от карты, и его суровое лицо смягчилось. Он обнял Фёдорова за плечи, похлопал по спине. — Как семья? Как здоровье? Старые раны не тревожат?

— Спасибо, всё в порядке, — Фёдоров слабо улыбнулся. — Супруга здорова, детишки шумят. Кости по привычке ноют к непогоде, но это ерунда. А у тебя как?

— Терпимо. Работа есть, голова болит, — отмахнулся Василич. — Что-то случилось? Смотрю, с нелёгким видом.

— Нет-нет, ничего экстренного, — поспешил заверить Фёдоров. — Хотел отпроситься у тебя — с семьёй съездить к родне, в Ново-Тихвинск. На пару недель. Мила, очень бабушку хочет увидеть, скучает. Да и жене отдохнуть от скал не помешает.

Василич внимательно посмотрел на него, изучая лицо. Искал следы скрытой тревоги, но увидел лишь обычную усталость и искреннее желание.

— Если ты говоришь, что всё нормально, — медленно произнёс Василич, — значит, у меня нет повода откладывать твою поездку. Поезжай, конечно. Только Димку, своего заместителя, оставь за себя. Парень толковый, справится. Документы оформите.

— Спасибо, Василич, — облегчённо выдохнул Фёдоров. — Обязательно привезу оттуда свежего вяленого мяса, знаю, ты его любишь. И домашней настойки от тёщи.

— Договорились. А выезд-то когда планируете?

— Через три дня. Как раз караван с припасами туда идёт, под их прикрытием и двинемся. Пойду обрадую Милу с женой, — Фёдоров крепко пожал руку Василича, кивнул и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

Василич остался один. Его взгляд снова скользнул по карте, к отметкам у западного рубежа. «Демонстрация силы», — мысленно повторил он. Но в глубине глаз, скрытых от всех, вспыхнула и погасла тревожная искра. Он глубоко вздохнул, разглаживая ладонью морщины на лбу.

— Так, — громко произнёс он в тишину кабинета, будто отдавая самому себе приказ. — Время ужинать. Пойду-ка я.

Он аккуратно сложил карты, закрыл зашифрованные файлы на своём терминале, нажав серию клавиш, и с привычной, тяжёлой походкой вышел из командного пункта, оставив за собой мерцающий полумрак экранов и тихий гул аппаратуры. В коридоре пахло каменной пылью и варёной крупой из солдатской столовой. Обыденный запах. Обыденная жизнь.

Виола зашла в свою комнату, и её встретила лишь тишина, нарушаемая мерным гулом вентиляции. На кровате, где она оставила Эрика, осталась лишь помятая подушка да целая гора ярких, шуршащих фантиков, разбросанных по ковру, словно след какого-то сладкого пиршества. Эрика — и след простыл.

— Так… — с глухим раздражением пробормотала она, проводя ладонью по лицу.

Она развернулась и быстрым шагом спустилась вниз, к посту консьержки. По мере приближения по каменному коридору нарастал экзотический звуковой коктейль — залихватские песни и быстрая, эмоциональная речь на незнакомом языке, смешанные с ритмичной музыкой. Виола появилась перед стеклянным окошком поста внезапно, как тень, и замерла, наблюдая картину: за пультом тётя Даша, отбивая такт каблуком и покачивая плечами, с увлечением повторяла движения за танцорами на экране своего портативного телевизора.

— Я не помешала репетиции? — сухо спросила Виола, постучав костяшками пальцев по стеклу.

Консьержка вздрогнула, смущённо засмеялась и тут же начала лихорадочно крутить ручку громкости, пока музыка не стихла, сменившись тихим шипением.

— Ой, Владимировна, простите старую дуру! Эти индусы, они такие… подвижные, зажигательные! Вот бы мне мужа такого, ну или хоть похожего, — смущённо оправдывалась тётя Даша, поправляя свою воздушную причёску.

— Ашотик, наш механик, как раз в активном поиске. Может, и не индус, но при большом желании в нём можно разглядеть определённую… ритмичность, — парировала Виола, и её губы дрогнули в почти улыбке.

Обе женщины на мгновение рассмеялись, но смех Виолы быстро угас.

— Ты не видела здесь незнакомого мальчика?

— Тома, что ли? Видела, конечно, — кивнула тётя Даша. — Мэри сказала, они поедут по канатной дороге к Мерфи. Важное, говорит, стратегическое дело у них.

— Так, Мэри. Понятно. Ладно, спасибо, — коротко бросила Виола и уже разворачивалась, чтобы идти, когда в узком проходе буквально столкнулась с массивной фигурой.

— Куда так торопишься, профессор? Чуть не впечатала меня в каменную кладку, — пошутил Василич, но в его голосе не было веселья, лишь усталая оболочка шутки.

— Да вот, дочь твою ищу. Вместе с нашим молодым беженцем. Устроили самоволку.

— Не понял, — лицо Василича сразу стало каменным. — Куда делись?

Виола молча, с выразительным взглядом, показала пальцем вверх, в направлении скальной лаборатории Мерфи, прилепившейся где-то под самыми облаками.

— Вот же пузырь бесшабашный! — голос Василича, не повышая тона, приобрёл опасную, сжатую густоту. — Я же ей настрого запретил самостоятельно на том древнем гробу кататься!

— Ну, ты же знаешь, что твои запреты её интересуют примерно в той же степени, в какой кота — расписание поездов. Она вся в матушку, — с лёгкой, но усталой усмешкой заметила Виола.

— Да… это точно, — выдохнул Василич, и в его глазах на миг мелькнула знакомая боль, смешанная с гордостью.

— Ну что ж, идём тогда, — он кивнул в сторону своего кабинета. — Свяжемся с мадам Мерфи. Узнаем, что за «стратегическое дело» они там вершат на высоте птичьего полёта.

— Сегодня связь просто издевается, — ворчала тётушка Мерфи, не отрываясь от окуляра телескопа. Её голос терялся в гуле водопада за стеклом. — Уже второй раз с управления пытаются дозвониться. Слышу только треск и обрывки фраз. Надеюсь, там ничего серьёзного. — Она откинулась и с раздражением постучала пальцем по корпусу старого проводного телефона. — Сколько дней я прошу починить этот проклятый кабель! «Завтра, Мерфи, завтра». Кормят завтраками, а сейчас экстренно связаться не могут.

***

— Хватит валяться, браток. На, выпей, прояснится, — сержант Васильев протянул отцу Эрика запотевший стакан.

Тот с трудом поднялся, сел на край койки и схватился за голову, где, казалось, маленькие гномы били в наковальни.

— Давай, не бойся, проверенное средство. Опохмелиться надо правильно.

Мужчина взял стакан, с недоверием посмотрел на мутноватую жидкость на дне и сделал осторожный глоток. Его лицо тут же скривилось в гримасу, будто он откусил лимон.

— Вот, вот, теперь водичкой запей, сгладь удар, — Васильев ловко подсунул ему кружку с чистой водой.

— Ну вот, теперь полегчало, гляди.

— Я, брат, тоже вчера, считай, на вертолёте ночном летал, да на карусели перед сном покатался, — хрипло шутил сержант, усаживаясь рядом. — Чувствовал, как земля-матушка из-под ног уезжает.

— Метод, братан, есть верный, — отозвался с соседней койки солдат по имени Валера, растирая виски.

— Какой ещё метод? — скептически хмыкнул Васильев.

— Заземлиться надо. По-настоящему. Босой ногой на камень встаёшь, лучше на сырую землю, и орешь что есть мочи: «Я тут! Меня тут! Остановите-и-те!». И всё как рукой снимает. Проверено.

— Ты, Валера, вчера не самогон ли с техническим спиртом мешал? Что за шаманские практики? — расхохотался Васильев.

— Лучше гляди, как раньше гепарды за антилопами гонялись, — отмахнулся Валера, хватая пульт и прибавляя громкость на старом телевизоре, висящем на стене.

Багровый час на краю мира

Наверху, в обсерватории, приближался закат. Мэри, Эрик и тётя Мерфи, завернувшись в один большой шерстяной плед, молча смотрели, как небо на западе превращалось в полыхающую мастерскую. Багрянец, золото и глубокий индиго смешивались в причудливых разводах, отражаясь в миллиардах брызг водопада.

— Это… невероятно, — прошептала Мэри, и в её голосе звучало благоговение.

Внезапно резко зазвонил телефон, заставив всех вздрогнуть.

— Наконец-то! — выдохнула Мерфи и подошла к аппарату. — Да, у аппарата.

— Хорошо.

— Я дважды оставляла заявку на ремонт.

— Хорошо. Сейчас отправлю.

Она положила трубку, и её лицо стало серьёзным.

— Мэри. Звонил папа. Голос… очень суровый. Сказал, ждёт тебя внизу, у площадки подъёмника. Немедленно.

— Эмм… Ладно. Нам пора, Том, — Мэри сорвала с себя плед и потянула за руку Эрика. — Спасибо за чай и гостеприимство, тётя Мерфи, я вас безумно люблю!

— И ты мне ничего не хочешь сказать? — остановила её Мерфи, скрестив руки на груди.

— Эмм… Серьёзные дела лучше решать на свежую голову. Оставим на другой раз! — выпалила Мэри, уже запихивая ноги в ботинки.

— Вся в матушку, — тётя Мерфи покачала головой, но в уголках её глаз дрогнула улыбка.

— Том, шнурки! — заметила Мэри. Эрик смотрел на свои ботинки с потерянным видом. — Смотри: это сюда, это вокруг, затянул — готово! — её пальцы проворно завязали двойной бантик.

Быстрые объятия, и вот они уже в холодной, скрипящей кабинке. Дверца захлопнулась.

— Пока-пока! Берегите себя! — крикнула им вслед Мерфи, её фигурка быстро уменьшалась в проёме двери.

Подъёмник с лязгом тронулся вниз, в наступающие сумерки.

— Ну всё, — глухо произнесла Мэри, глядя, как уплывает вверх освещённая окнами обсерватория. — Внизу нас ждут серые волки. Прямо скажем, не сахар. Конец нашей прекрасной авантюре. — Она взглянула на Эрика. — А ты всё молчишь. Хоть бы сказал, понравилось тебе или нет.

Эрик смотрел на неё внимательно, его тёмные глаза в полумраке кабины казались ещё больше. И Мэри вдруг показалось, что в них мелькает не просто испуг, а понимание — будто он улавливал суть её слов, даже не зная языка.

— Приехали, — сказала она, когда кабинка с глухим стуком остановилась.

Ворота открылись. На небольшой площадке, залитой холодным светом фонарей, стояли две фигуры. Василич — огромный, неподвижный, с лицом, высеченным из гранита. И Виола рядом — строгая, с плотно сжатыми губами, но в её позе читалась не злость, а глубокая усталая тревога.

— Дома поговорим, — прозвучал голос Василича. Он был тихим, ровным и оттого в сто раз страшнее любого крика.

Эрик инстинктивно, защищаясь, схватил Мэри за руку. Его пальцы были ледяными.

— Всё хорошо, Эрик, — мягче сказала Виола, делая шаг вперёд и протягивая ему руку. — Пойдём со мной.

— Эрик? — фыркнула Мэри, на мгновение отвлекаясь от отцовского гнева. — Что за дурацкое имя?

— Домой. Сейчас же, — не повышая тона, повторил Василич, и его интонация не оставляла пространства для возражений.

— До завтра, — быстро шепнула Мэри Эрику, прежде чем отец взял её за плечо.

— Никаких «завтра», — уже удаляясь, говорил Василич, его слова терялись в шуме водопада. — Будешь сидеть все выходные. И учить математику. Чтобы мозги на место встали.

Мэри, бросая назад один последний взгляд, позволила увести себя. Эрик остался стоять, чувствуя, как холодный вечерний воздух вползает под одежду, а тёплая ладонь Виолы осторожно, но настойчиво ведёт его в противоположную сторону, прочь от света и смеха, обратно в каменные стены, где его ждала неведомая, тревожная тишина.

Виола взяла Эрика за руку, и они не спеша зашагали вниз по пыльной дороге, утопая в мягких сумерках. Воздух, ещё хранящий дневное тепло, пах полынью и нагретой землёй. На небе, подобно крошечным серебряным гвоздикам, зажигались первые звёзды, и Эрик, запрокинув голову, не сводил с них глаз, так что то и дело спотыкался о невидимые выступы.

— Тебя ждёт много открытий, мальчик мой. Мир всё ещё красив, несмотря на всё происходящее вокруг, — проговорила Виола, и её голос, низкий и бархатистый, слился с шепотом наступающей ночи. Она тоже подняла взгляд к небу, где разливалась молочная река Млечного Пути.

— Останешься пока у меня, в комнате моих сыновей, пока они в отъезде. Но сперва — в баню. Там тебя ждут дед Витя-банщик и твой папа.

***

— Мэри, сколько раз я просил тебя не ходить никуда без спроса. Особенно на подъёмник. — Василич говорил негромко, но каждый звук в маленькой комнате, залитой тёплым светом настольной лампы, отдавался напряжённой чёткостью. Он стоял посреди комнаты, и тень от его широких плеч ложилась на цветочные обои. — Почему так сложно прийти ко мне и сказать, как есть? Почему я постоянно должен переживать за тебя?

— Ну, пап, я не хочу тебя отвлекать, — прозвучал ответ, тонкий, как паутинка, из-под опущенной головы. Мэри сидела на краю кровати, теребя край подушки.

— Милая моя, я тебя очень люблю, и мама тебя очень любила. Если с тобой что-то случится, я не прощу себе этого и не переживу. Поэтому я прошу тебя не делать больше так.

— Хорошо, папочка.

Василич тяжело вздохнул, пахнув на мгновение ветром и табаком, наклонился и обнял дочь, ощутив под ладонью хрупкость её плеч. Потом выпрямился и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.

***

— Температура — сто градусов, заходим, не стесняемся! — гремел банщик дед Витя, стоя обмотанный белой, грубой на вид простынёй, похожий на доброго древнего духа. Эрик с отцом, уже раздевшись и укутавшись в аналогичные простыни, стояли перед ним, смущённые и немного потерянные.

Дед Витя был небольшого роста, с округлым, торчащим пузиком и плечами, будто вырубленными из гранита. Его баня, которую он сложил своими руками по старинке, дышала, как живое сердце из дерева и камня. Половицы под ногами тихо покрякивали, словно вспоминая прошлое, и этот уютный звук, как старый друг, проводил к пышущей жаром каменке. Чугунный котёл на ней шептал и поскрипывал, выпуская тяжёлый, густой пар. Он поднимался к потолку, шевелил ресницы запотевших окон, и в этом молочном, обволакивающем дыхании растворялись все заботы — как соль в кипятке.

Дед Витя ловко усадил гостей на самую верхнюю, самую горячую полку.

— Так, шапочки надеваем. — Он протянул две валяные шапки, а третью, свою, лихо нахлобучил на голову.

— Ну, шо, погнали! — рявкнул дед Витя и плеснул на раскалённые камни воды из ковша. Шипящий вздох пара обжёг кожу, и воздух стал плотным, как шерсть. Эрик и отец мигом покрылись крупными каплями пота, с них потекла вода настоящими ручьями.

— И ещё, и ещё! — весело командовал дед Витя, поддавая снова. Гости распарились докрасна, как раки, переглядывались в молочной мгле и, не понимая, блаженство это или пытка, покорно сидели.

— Ложитесь, щас я вас дубовыми вениками! — дед Витя взял в каждую руку по пушистому венику и начал хлестать с такой сноровкой, что в клубах пара казалось, будто у него не две, а четыре руки, отбивающие мерный, очищающий ритм.

— Теперь за мной!

Обмотавшись простынями, вся троица высыпала на улицу, в прохладный, обжигающе свежий двор. От их тел валил густой пар, похожий на видимое дыхание морозным утром. Дед Витя скинул с себя простынь и, сверкнув наготой в лунном свете, с гиканьем прыгнул в чернильную гладь купели, вынырнул, отфыркиваясь, и закричал:

— Давайте сюда, чего стоите!

Эрик с отцом переглянулись, увидев в глазах друг друга отвагу и безумие, и прыгнули следом. Ледяной удар сжал грудь, выгнал из лёгких весь жар и воздух. Они вскочили из купели, обжигаемые теперь холодом, и тоже закричали, захлёбываясь смехом и новыми ощущениями, побежав за простынями.

— Ха-ха-ха! — раскатисто смеялся дед Витя, и его смех был таким же чистым и звонким, как вода в ковше.

Хоть это и было делом непривычным, диким, но оба, отец и сын, засмеялись вслед за ним, и их охватило невероятное чувство лёгкости, будто они сбросили с плеч невидимый груз. Виола забрала их с бани, от которых ещё парило чистым жаром, и поселила в комнате своих сыновей. Эрик и его отец заснули в ту же секунду, как коснулись головами подушек, пахнущих сеном и тишиной. Банька знала своё дело.

***

Ночь над Вертигорией укуталась в тишину, когда пошёл снег. Воздух стал лёгким, почти стерильным, и застыл в полной неподвижности; ни малейшей дрожи, ни шелеста. Василич сидел на крыльце своего дома, и свет фонаря, дрожащий за его спиной, превращал каждую снежинку в искрящуюся пылинку. Они кружили в медленном, почти церемониальном вальсе, бесшумно касаясь земли, веток, его потёртых сапог — и с каждым мгновением мир становился мягче, чище, дальше.

Этот тихий, гипнотический танец вызвал в нём давнее, отчётливое воспоминание. Перед глазами встал Владивосток. Первый снег, ложащийся на гранит набережной, стирая границы между морем и сушей. Гуляющие парочки, смех, замирающий в морозной дымке, семьи с раскрасневшимися детьми, тянущими санки. Тишина, обволакивающая город, и особая, зимняя романтика, наступающая, когда ветер с Амурского залива затихал, перестав обжигать лицо солёной колючестью.

В той памяти он снова был молодым Иваном, а рядом — его Элла. Они стояли, тесно обнявшись, под размытым ореолом уличного фонаря. Он до сих пор чувствовал, как прикоснулся губами к её холодным, алым от мороза щекам, как смеялся, согревая их своим дыханием и поцелуями, а она прижималась к нему, пряча нос в складках его старого демисезонного пальто. Тоска по тому времени, по той беззаботной, доверчивой нежности, медленной, тягучей волной поднялась из самого сердца, сдавила горло.

«Не слишком ли я строг к Мэри?» — пронеслось в голове, и он явственно услышал эхо своего собственного, сухого и жёсткого тона. Грань между заботой и излишней строгостью всегда была для него тонкой, как натянутая струна, готовая сорваться в фальшивую ноту. Он любил дочь больше жизни и потому боялся за неё каждый миг, каждое её отсутствие превращалось в немую панику.

Потушив сигарету о скрипучую ступеньку, Василич тяжело поднялся и зашёл в дом. Тепло встретило его плотной, уютной волной, пахнущей хлебом и воском. Он на цыпочках, глуша скрип половиц, подошёл к двери в спальню Мэри, приоткрыл её и заглянул внутрь. В полосе света из коридора был виден её силуэт под одеялом. Подойдя к кровати, он поправил сбившееся покрывало, укрыв дочь плотнее, его шершавые пальцы на мгновение коснулись подбородка, тронутого детским пушком. В этот миг вся его внутренняя суровость растаяла без следа, сменившись всепоглощающей, тихой нежностью, от которой щемило в груди. Он ещё мгновение постоял, слушая её ровное, безмятежное дыхание, вторившее тиканью часов в гостиной, потом так же бесшумно закрыл дверь и отправился к себе, унося в сердце сложную, неразделимую смесь грусти, безграничной любви и щемящей, как холод, тревоги.

Глава 3: Сердце ледника

Утром Мэри, ещё вся в мягкой дремотной неге, вышла из своей комнаты, потирая кулачком глаз. Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь морозный узор на окне, золотили пылинки в воздухе. Она потянулась, косточки её сладко хрустнули, и, шаркая тёплыми носками по прохладному полу, направилась к умывальнику.

— Доброе утро, пап, — промурлыкала она сквозь глубокий, сладкий зевок.

Василич как раз снимал со скрипевшей чугунной плитки сковороду, от которой валил соблазнительный пар. Воздух в маленькой кухне был густым и вкусным — пахло топлёным маслом, поджаренной колбасой и свежезаваренным чаем.

— Доброе утро, солнышко. Садись, уже почти готово.

Мэри, освежённая холодной водой, с капельками на ресницах, подошла к столу. На вытертой до блеска деревянной столешнице дымилась пышная яичница с аппетитно подрумяненными, хрустящими по краям кусочками колбасы. Рядом шумел, выпуская струйку пара, пузатый чайник в вязаной грелке, и, как маленькое личное сокровище, лежало несколько завернутых в шуршащую фольгу конфет.

— Всё, как я люблю! — обрадовалась девочка, и её лицо озарилось безоблачной улыбкой.

— А у меня для тебя сюрприз, — с притворно-таинственным видом сказал Василич, присаживаясь напротив и положив на стол свои широкие, ещё пахнущие дымом ладони.

— Вау! Говори скорее, пап!

— Сегодня мы возьмём твоего нового друга и отправимся на Ледяную Чашу, — объявил он, внимательно наблюдая за её реакцией.

— Правда? На само озеро? — глаза Мэри загорелись таким восторгом, что, казалось, затмили утреннее солнце.

Василич лишь утвердительно кивнул, и морщинки в уголках его глаз сложились в лучики от широкой, невольной улыбки, которой он уже не в силах был сдержать.

— Спасибо, папа! Это круто! — Мэри подскочила с места, стул заскребся по полу, и она крепко обвила его шею руками, уткнувшись носом в грубую ткань его свитера.

— Ого, как сильно! Папка уже старенький для таких объятий, — пошутил он хрипловато, похлопывая её по спине и ощущая под ладонью тонкие, живые лопатки.

— Неправда! Ты всегда будешь самым сильным и самым лучшим!

— Ладно, ладно, — засмеялся он, и смех его звучал легко и свободно. — Иди собирай вещи. Коньки возьмёшь?

— Конечно!

— Бери тёплую одежду. Останемся там на пару дней.

Мэри просияла, от радости сделала маленький, вприпрыжку танец на месте, от которого звякнула чашка на столе, и стрелой умчалась в свою комнату собирать рюкзак. Василич смотрел ей вслед, прислушиваясь к весёлому грохоту ящиков и её счастливому бормотанию, и на секунду в его сердце, отогретом этим утром, воцарился тот самый, давно забытый покой — чистый, безмятежный и хрупкий, как первый снег, что искрился сейчас за стеклом в лучах восходящего солнца.

***

Утром Виола приготовила завтрак, и ароматы медленно поползли по тихому дому. Эрик и его отец не могли проснуться — сон после вчерашней бани был сладким, тяжёлым и липким, словно тёплая смола, затягивающая обратно в тёмные, уютные глубины покоя.

— Ребята, пора вставать, а то завтрак простынет, — мягко, но настойчиво прозвучал голос Виолы, и дверь в их комнату с тихим скрипом приоткрылась.

Отец Эрика мгновенно открыл глаза, и его сознание, словно вынырнув из глубокой воды, метнулось в растерянности. Он сел на кровати, потирая ладонями лицо, смывая остатки сна. Виола, оставив дверь приоткрытой, вышла, и вслед за ней в комнату потянулся тонкий, соблазнительный шлейф — пахло свежей, румяной выпечкой с лёгкими фруктовыми нотками, чем-то вроде яблок и корицы.

Эрик тоже заворожённо открыл глаза, уставленные в потолок, где танцевали солнечные зайчики. На него смотрел отец, и на его обычно серьёзном лице медленно, как рассвет, расплывалась улыбка, тёплая и немного сонная.

— Идём, — тихо жестом кивнул он сыну.

Они поднялись, ощущая в мышцах приятную, тягучую ломоту, и оделись в чистую, выглаженную одежду, аккуратно разложенную Виолой на спинках стульев. Ткань была мягкой, пахнущей солнцем и свежестью. Выйдя в гостиную, они увидели накрытый стол: румяные, ещё тёплые печенья, дымящаяся золотистая каша с двумя горками — из варенья и густой, тягучей сгущёнки. Отец Эрика жестом, полным немой благодарности, спросил Виолу, указывая на своё лицо, где можно умыться.

— Я как раз хотела вам предложить, — спохватилась она, отходя от плиты, и провела их в небольшую, ярко освещённую уборную.

Там она протянула им небольшие прозрачные пластинки, похожие на тонкие ледяные осколки.

— Новые зубные пластины. Прикладываете к зубам — они растворяются.

Она наглядно показала: прижала пластинку к передним зубам, набрала в стакан прохладной воды, прополоскала рот и выплюнула в раковину белую, быстро исчезающую пену.

— Вот так.

Эрик тихо захихикал, наблюдая за этой миниатюрной, серьёзной инструкцией. Виола улыбнулась в ответ его смешку и вышла, оставив их наедине с новым опытом.

Эрик приложил прохладную пластинку к зубам и почувствовал на языке взрывной, освежающий вкус мяты и чего-то кисло-сладкого, цитрусового. Пластинка на его зубах начала тихо шипеть и таять. Он хихикал с закрытым ртом, который мгновенно наполнился обильной, разрастающейся пеной. Он взглянул на отца в зеркале — и не сдержал нового приступа смеха. Пена брызнула на раковину и забрызгала зеркало.

Отец Эрика округлил глаза, пытаясь сохранить строгость, но углы его губ предательски дёргались. Стараясь не рассмеяться, он начал быстро смывать пену струёй воды. Он налил сыну стакан, протянул ему, потом взял полотенце, вытер Эрику испачканное пеной лицо, привёл в порядок зеркало и раковину. Их взгляды встретились в чистом теперь отражении — оба видели в них озорной блеск и понимание. Обменявшись последними, сдавленными ухмылками, они, наконец, вышли из уборной, освежённые и проголодавшиеся, и отправились к столу, где ждал тёплый, гостеприимный завтрак.

***

Через несколько минут после начала завтрака, когда чай в кружках уже перестал обжигать губы, в дверь раздался сдержанный, но чёткий стук.

Виола подошла и открыла.

На пороге, подёрнутом утренней морозной дымкой, стоял сержант Васильев. В его руках был пучок полевых цветов, бережно завёрнутый в бумагу, и аккуратная упаковка сладостей, перевязанная лентой.

— Виола Владимировна, простите, что так рано, — заговорил он, чуть смущаясь и переминаясь с ноги на ногу. — Хотел принести извинения за тот инцидент в лазарете.

Он почтительно протянул подарки, и в его глазах читалась искренняя, солдатская прямота.

— Проходи, Васильев. Тебе повезло — как раз завтракаем, — Виола отступила, впуская в дом струю холодного, свежего воздуха.

Она закрыла дверь, и морозный дух тут же смешался с тёплыми запахами кухни.

Отец Эрика, увидев гостя, встал, и стул его тихо отъехал по полу. Он, как его учили, встретил сержанта крепким, коротким рукопожатием. Эрик тут же повторил жест, стараясь пожимать руку так же твёрдо.

— А я всё думал, куда делся мой новый друг, — сказал Васильев, его лицо расплылось в широкой, открытой улыбке, и он присаживался за стол, сняв фуражку.

— Твой друг в надёжных руках, — спокойно ответила Виола, ставя перед гостем дополнительную чашку.

— Виола Владимировна, повторюсь — такого больше не повторится. Бес попутал, — Васильев с искренним раскаянием приложил руку к груди, и его голос прозвучал тише.

— Кушай, сказочник. Приятного аппетита, — улыбнулась Виола, и в её улыбке была не только снисходительность, но и прощение.

— Всё, вопросов нет, — заявил сержант с облегчением и принялся за чай, отламывая хрустящее печенье.

— Виола Владимировна, хотел у вас кое-что попросить, — снова заговорил он после первой глотки, ставя чашку на блюдце.

— И что же?

— Меня сегодня в наряд ставят на «Скай-Клиф». Можно возьму с собой друга? Пусть развеется, посмотрит.

— Я не против, но согласуй всё с Иваном Васильевичем, — нахмурилась слегка Виола.

— Уже согласовал. Он сказал — только с вами утвердить, — Васильев вытянулся, как по команде.

— Ну… а что ему тут сидеть? Мужик здоровый, мышцы — как у атлета, — добавил он, уже расслабляясь и беря очередную печеньку.

— Хорошо, — после паузы кивнула Виола. — Но если будет очередная выходка с твоей стороны — санкции будут серьёзными. Ей-ей.

***

В этот момент снова постучали в дверь — на этот раз звук был более лёгким, но нетерпеливым.

Виола вопросительно посмотрела на Васильева, но тот лишь развёл руками и пожал плечами: не его люди.

Она открыла — на пороге, запыхавшиеся и розовощёкие от мороза, стояли Мэри и Василич. У Мэри за спиной болтался походный рюкзак, набитый до отказа.

— Здравствуйте, тётя Виола! У нас важное дело, — деловито поправила лямки Мэри, и её голос прозвучал звонко и радостно.

— Здравствуй, Мэри. Здравствуй, Василич.

— Привет, дорогая, — кивнул Василич, и в его глазах светилась та же предвкушающая радость, что и у дочери.

— Заходите.

Услышав голос Мэри, из-за стола выскочил Эрик, чуть не задев свою чашку.

— Эрик, смотри, что у меня есть! — Мэри поспешно скинула рюкзак на пол и, расстегнув его, торжествующе достала коньки, блеснувшие на свету стальными лезвиями.

— Мэри, не думаю, что ставить его на коньки — хорошая идея. И где вы собрались кататься? — спросила Виола, скрестив руки на груди.

— Как где? Мы едем на горное озеро! — воскликнула Мэри, словно это было само собой разумеющимся.

Виола перевела вопросительный взгляд на Василича. Тот утвердительно, спокойно кивнул, и в его молчаливом согласии читалась полная уверенность.

— Здравия желаю! — выпалил сержант Васильев, рефлекторно вскакивая и выпрямляясь по струнке, услышав голос Василича.

— Здорово, — спокойно, чуть хрипловато ответил Василич, кивнул ему и пожал протянутую руку твёрдым, кратким рукопожатием.

— Виола Владимировна дала добро? — спросил Василич, его голос прозвучал негромко, но с привычной, командной прямотой. Его взгляд скользнул с сержанта на отца Эрика.

— Так точно. Сегодня идём вместе, — отрапортовал Васильев, подбородок его непроизвольно приподнялся, и спина выпрямилась.

Отец Эрика вышел вперёд, и его большая, ещё не привыкшая к церемониям рука крепко обхватила ладонь Василича. Пожатие было сильным, честным, без лишних слов.

— Тебя, силача, можно было бы смело в спецназ к майору Фёдорову отправить, — заметил Василич, и в его прищуренных глазах мелькнуло одобрение, пока он оценивающе оглядывал статную, широкоплечую фигуру мужчины.

— Вот, думаю, подойдут, — раздался голос Виолы из глубины коридора. Она вышла, держа в руках пару старых, но ухоженных коньков. Кожа на них была мягкой, а лезвия аккуратно наточены. — Мои сыновья давно из них выросли.

Она присела, примерила конёк к ноге Эрика, аккуратно надавила на носок и убедилась — в самый раз, с запасом на тёплый носок.

— Так, рюкзак и тёплые вещи, — проговорила она себе под нос и снова скрылась в комнате, её быстрые шаги отдались глухим стуком по половицам.

— Сержант Васильев!

— Я! — тот вновь вскочил, будто из пружины.

— Сходи с нашим крепышом на склад. Попроси выдать ему полный комплект полевой формы. Сегодня заступаете на «Скай-Клиф», всё должно быть как положено. Тем более там холодно — нужно утеплиться, — распорядился Василич, и в его тоне не было обсуждения.

— Будет выполнено! Айда, друг, у нас первое задание! — сказал сержант, уже натягивая в прихожей ушанку и хлопая отца Эрика по плечу.

Тот обернулся, погладил сына по голове, задержав ладонь на тёплых волосах на мгновение, и молча двинулся следом за Васильевым в открытую дверь, на морозный воздух.

— Вот вещи, надеваем. И рюкзак, — сказала Виола, возвращаясь с охапкой тёплой одежды: толстый свитер, шапка, варежки, всё пахло нафталином и покоем.

— А печенье можно с собой забрать? — хитренько спросила Мэри, указывая взглядом на оставшееся на столе.

— Можно, иди бери, — с улыбкой разрешила Виола, и морщинки у глаз её стали глубже.

— Мэри, ну куда ты всё забираешь? — покачал головой Василич, но в его укоре звучала явная нежность.

— Пусть берёт, я их для них и пекла, — отозвалась Виола, помогая Эрику натянуть свитер через голову.

Мэри, не теряя ни секунды, деловито набила хрустящим печеньем все карманы своей пухлой куртки, отчего она стала оттопыриваться ещё забавнее.

— Печенька моя, — с напускной суровостью протянул Василич, но рука его уже сама потянулась к дочери.

— На сколько дней? — спросила Виола, завязывая Эрику шарф.

— На два. Меня заменит капитан Жданов. Но я в любом случае буду на связи, — Василич постучал пальцем по комм-устройству на запястье.

Виола тем временем присела на корточки и сосредоточенно помогла Эрику зашнуровать высокие, утеплённые ботинки, крепко затянув каждую петлю.

— Ну вот, вы готовы. Хорошего вам отдыха, — сказала она, выпрямившись и мягко похлопав Эрика по плечу, а затем потрепала Мэри по шапке.

Тёщин Язык

Вся компания, перебрасываясь последними короткими фразами и улыбками, вышла из тёплой, пахнущей чаем и печеньем квартиры в яркий, морозный день. Вездеход, массивный и покрытый инеем, уже ждал их у дома, испуская густые клубы пара. Воздух был холодным, колким и невероятно прозрачным, пахло свежевыпавшим снегом, далёкой хвоей и металлической чистотой зимы — большое приключение начиналось.

Улица встретила их ослепительной, почти болезненной белизной и звонкой какофонией детских голосов. Снег, выпавший за ночь, лежал пушистым, нетронутым одеялом, искрясь под низким утренним солнцем миллиардами алмазных блёсток. Ребятишки носились между домами, их крики, визги и безудержный смех разбивались о холодный, неподвижный воздух. Атмосфера была живой, по-настоящему весёлой и беззаботной — редкий, драгоценный момент простой человеческой радости в суровом, размеренном быту Вертигории.

Эрик заворожённо наклонился, сгрёб пригоршню девственного, сверкающего снега. Он сжал его в ладонях, ощутив мгновенный, обжигающий укус холода и мелкий, удовлетворяющий хруст ломающихся кристалликов. Потом разжал пальцы, наблюдая, как рассыпающаяся масса падает обратно, навстречу своему белому царству. На его лице застыло сосредоточенное, почти научное удивление.

— Холодно? — с весёлой улыбкой спросила Мэри. Она ловко достала из его кармана тёплые шерстяные перчатки и надела ему на озябшие, покрасневшие руки, бережно расправляя каждый палец. — А теперь лови!

Слепленный ею снежок метко попал Эрику в плечо, рассыпавшись звёздочкой ледяной пыли. Он вздрогнул от неожиданности, а потом засмеялся — тихим, хрипловатым, ещё непривычным звуком. С азартом новичка он нагнулся, с трудом слепил свой неровный комок и неловко швырнул в Мэри. Снежок пролетел мимо и с мягким, глухим шлёпком угодил в спину Василича, который как раз проверял крепление на багажнике вездехода.

— Упс, — смущённо выдохнула Мэри, прикрыв рот варежкой.

Василич обернулся, неспешно отряхивая полушубок. В его глазах, прищуренных от солнца, мелькнула быстрая искорка озорства, но голос прозвучал с напускной, отчётливой строгостью:

— Ну всё, детвора, на посадку. Наверху этого добра, — он кивнул на бескрайние снежные просторы за пределами городка, — ещё навалом. Кончайте баловаться. Садимся.

Дверь вездехода с низким металлическим скрипом открылась. Эрик и Мэри, переглянувшись с одним и тем же блеском в глазах, забрались внутрь. Водитель, суровый мужчина с обветренным лицом, почти полностью скрытый меховой ушанкой, бросил на них оценивающий, быстрый взгляд и, молча убедившись, что все на месте и пристегнуты ремнем безопасности, плавно тронул с места.

Огромная машина, урча глубоким басом двигателя, поползла вниз по узкой, вырубленной в скале улице, её шипы с хрустом вгрызались в наст. Вскоре они подъехали к главной артерии города — массивному железному мосту, нависавшему над горной расщелиной. Ажурная, но невероятно прочная конструкция из стальных балок и бетона соединяла две части Вертигории на головокружительной высоте, заставляя сердце замирать.

— Смотри, Эрик, — прошептала Мэри, прижавшись лбом к холодному, слегка мутному стеклу.

Вездеход выехал на мост, и внизу внезапно разверзлась бездна. Там, в синеватой глубине ущелья, с глухим, непрекращающимся рёвом неслась ледяная река, рождённая в высочайших глетчерах. Вода была цвета мутной бирюзы и молока, она сокрушала скальные выступы, вздымая гривы бешеной пены, а брызги, поднимавшиеся с порогов, застывали в воздухе сверкающей ледяной пылью. Вид был одновременно пугающим, подавляющим и величественным.

— Этот распадок называется «Тёщин Язык», — с деловым, невозмутимым видом заметила Мэри. — Так папа однажды сказал.

Василич и водитель одновременно фыркнули — один сдержанно, другой — с громким сопением.

— Дочка, он называется «Дедова Борода», — поправил Василич, указывая через стекло на длинный, седой от намерзшего льда водопад, низвергавшийся с одного из уступов. — Потому что похож на седую бороду до самого низа. А «Тёщин Язык» — это я пошутил. Когда-то. Давно.

— А мне нравится твоё название, — стояла на своём Мэри. — Только я не знаю, кто такая эта Тёща.

— Ладно, спорщики, лучше смотрите на другое чудо, — Василич махнул рукой в противоположную, солнечную сторону.

За крутым поворотом каньона, встроенная прямо в базальтовую скальную породу, предстала гигантская, поражающая воображение структура. Это была атомная гидроэлектростанция Вертигории. Она не выглядела чужеродной; её бетонные массивы, стальные трубы и купола срослись с горой, будто были высечены той же древней силой. Из контролируемых водосбросов с оглушительным, раскатистым грохотом били мощные, точно направленные потоки, сливаясь с неистовой рекой внизу.

— Всё здесь связано в одно целое, — с тихой, неподдельной гордостью сказал Василич, не отрывая взгляда от этого зрелища. — Река даёт силу, сила даёт свет и тепло, тепло даёт жизнь. Круг замкнулся. И мы все — внутри него.

Вездеход, тем временем, съехал с моста, и дорога резко ушла вправо, начала крутым серпантином взбираться вверх, петляя между последними жилыми кварталами, цеплявшимися за склон, словно ласточкины гнёзда. Затем и дома остались позади. Машина свернула на укатанную грунтовую дорогу, ведущую прямо в подножие горной гряды, и начала медленный, упорный, натужный подъём, её двигатель напряжённо ревел на низких оборотах.

— С утра грейдер прошёл, снег расчистил, — прокричал водитель, перекрывая рёв мотора и скрежет шипованных колёс по плотному насту.

— Наверху не завалило? — уточнил Василич, всматриваясь в дорогу вперёд, где белизна сливалась с небом.

— Несильно. Проедем, — бросил в ответ шофёр, и в его голосе звучала уверенность бывалого человека.

Путь впереди вздыбился стеной. Подъём становился всё круче, и дорога, вцепившись в склон ледяными когтями серпантина, уходила прямо в облачную пелену, нависшую над перевалом. Вездеход, тяжело кренясь на затяжных поворотах, упрямо и методично полз вверх, его мотор ревел низким, надрывным гулом, отражаясь эхом от ближайших скал. Постепенно последние призрачные следы города — тонкие дымки из труб, редкие жёлтые огоньки в окнах — канули за острым поворотом гранитной гряды. Им на смену пришло нечто величественное и безмолвное.

Широкая, дух захватывающая панорама всей горной системы развернулась перед ними во всей своей подавляющей, первозданной мощи. Белоснежные пики, острые, как зубья разорвавшего земную твердь исполина, пронзали холодное бирюзовое небо. Их склон, по которому с трудом карабкалась машина, был лишь крошечной, ничтожной царапиной на чешуйчатом боку этого древнего каменного дракона. Солнце, уже клонящееся к западу, било в ледники, застывшие в высоких цирках, и те вспыхивали ослепительным, почти ядерным, неземным светом — слепящим серебром и пронзительной синевой. Воздух стал настолько чистым, что резал лёгкие, и таким холодным, что металлические детали салона покрывались изнутри тончайшим узором инея. Здесь царила и правила безмолвная, вечная красота, абсолютно равнодушная к маленьким, хрупким людям в их грохочущей железной коробке, отважившейся бросить вызов её склону. Настоящее путешествие в поднебесье, в царство льда и камня, только начиналось. С каждым метром высоты мир за окном становился всё грандиознее, пустыннее и прекраснее, а вибрация моторов и скрежет шин по укатанному снегу звучали дерзким вызовом этой великой тишине.

***

На самом верху горы, на самом краю бездны, стояла небольшая двухэтажная метеостанция. Она, словно упрямый часовой, вросла в скалу и неотрывно следила не только за настроением неба, но и за сдержанным дыханием, за глухими вибрациями многовекового ледника. Тот ледник, массивный и синевато-белый, будто спящий исполин, тяжелой плитой нависал над горной расщелиной, готовый в вечности своего движения.

Прямо под ним, укрытое от ветров каменными стенами, лежало небольшое озеро — Ледяная Чаша. Летом оно наполнялось талой водой, превращаясь в зеркально-голубой источник жизни для всей Вертигории. Из Чаши через расселину вырывалась река, низвергалась водопадом, чью мощь дозировали службы гидростанции, а затем несла свои холодные воды через весь город и дальше, в леса, питая их. Сама же Чаша покоилась на высоте за две тысячи метров, и с её края открывался вид, от которого захватывало дух: вся Вертигория лежала внизу, как игрушечная, а за ней простирались бескрайние, заснеженные хребты и ледяные пустыни.

Вездеход, сдавленно зарычав, остановился на утоптанной площадке возле бревенчатого дома.

Мэри первая распахнула тяжелую дверцу и выскочила на снег, который здесь был сухим и скрипел под ногами, как стираный полистирол.

— Дядя Слава, привет! — обняла она вышедшего им навстречу старика в потертой шапке-ушанке, из-под которой выбивалась седая, пушистая борода, запорошенная инеем.

— Какие гости! — его голос, хрипловатый и тёплый, прозвучал с неподдельной радостью, и он крепко обнял девочку, похлопав её по спине варежкой.

Затем так же тепло, молчаливым крепким рукопожатием и кивком, он поздоровался с Василичем и водителем.

— А это мой друг Эрик, — торжественно представила его Мэри, подталкивая мальчика вперед.

Дядя Слава без колебаний протянул свою большую, исчерченную морщинами и холодом руку.

— Меня зовут Слава.

Эрик молча смотрел на его ладонь, а потом перевёл взгляд на Мэри, ища подсказку.

— Да он не говорит, мы работаем над этим, — быстро объяснила Мэри.

— Что ж вы сразу не предупредили, я ставлю парня в неловкое положение, — сокрушённо покачал головой дядя Слава, но в его глазах не было и тени неловкости, только доброта. Он поправил на Эрике сползшую шапку, заботливо закрыл ему ушки полями. — Чтобы не продуло.

В доме, пройдя через крыльцо, с которого открывался захватывающий вид прямо на Ледяную Чашу, было по-домашнему уютно и тепло. Стены изнутри были обшиты тёплым деревом, темным от времени, а сразу в прихожей стоял большой, сложенный из дикого камня камин, в котором потрескивали и гудели настоящие поленья. От него тянуло сухим жаром и запахом дыма. Четыре комнаты расходились по сторонам: две направо и две налево. Справа располагалась техническая часть: сейсмические приборы с мерцающими лампочками, заваленный бумагами и картами стол, мониторы, показывающие зелёные графики и цифры температуры. Во второй комнате справа стоял котёл для отопления станции, тихо постукивающий и издававший ровный гул.

По левую сторону в первой комнате была маленькая, но очень опрятная кухня с плитой и массивным самоваром на столе, а во второй — архив с металлическими шкафами, доверху забитыми папками.

На втором этаже, куда вела крутая деревянная лестница, скрипевшая каждой ступенькой, находилась гостиная. На стене, над диваном, весело и немного грозно смотрело чучело головы бурого медведя — Потапыч. Кроме того, здесь были четыре спальни: одна — дяди Славы, а остальные — для рабочих целей и гостей. В гостевых комнатах стояли практичные двухъярусные кровати с плотными матрасами, по столу, стулу и лампе на каждом.

Дядя Слава деловито стал размещать прибывших.

— Эрик, чур, я сплю на верхней кровати! — крикнула Мэри, уже скинувшая сапоги, и забежала в отведённую им комнату, её носки проскользили по гладкому полу.

— Девочка-метеор, всегда на высоте, — усмехнулся дядя Слава, обращаясь к Василичу.

Эрик же задержался в гостиной, его взгляд притянуло чучело. Он стоял и молча смотрел на стеклянные глаза зверя и на оскал, застывший в вечном рыке.

— Это Потапыч. Его не мы подстрелили. Это было давно, до нас. Сейчас мы бережём зверюшек, не тронем, — пояснил дядя Слава, стоя рядом. — Он теперь наш страж. Смотрит, чтобы всё было в порядке.

Эрик кивнул, как будто поняв, и зашёл в комнату. Он снял рюкзак, ощущая приятную усталость в плечах, и положил его на нижнюю кровать, на толстое шерстяное одеяло.

— Пап, можно уже надевать коньки? — не выдержала Мэри, выскочив в гостиную. Она уже держала в руках свои блестящие лезвия.

— А чай? — с притворным укором спросил Василич, разбирая вещи в соседней комнате.

— Да потом, пап, пойдем! Сейчас самое время, солнце же!

— Хорошо, уговорила, — сдался он, и в его голосе послышалось оживление. Только одевайтесь как следует — ветер с ледника злой.

Ледяная Чаша лежала перед ними ослепительным, отполированным до зеркального блеска плато. На этой высоте ночной ветер вымел все снежные намётки, обнажив лёд — густой, плотный, пронизанный внутренним сиянием голубизны, как замёрзшее небо. По его поверхности змеились тонкие, прихотливые трещинки, похожие на узоры на старинном стекле. Василич, присев на корточки, туго затянул шнурки на коньках Эрика, проверил каждый узел, а затем быстро обул свои. Мэри, едва защёлкнув последний замок, выпорхнула на зеркальную гладь и сразу, словно пойманная невидимым потоком, пустилась в легкие, стремительные пируэты. Эрик и Василич замерли на берегу, любуясь тем, как тонко и уверенно её лезвия режут лёд, оставляя замысловатые белые следы — будто призрачный лебедь парил над хрустальным прудом, касаясь его лишь кончиками крыльев.

Василич не выдержал и рывком выкатился на лёд. Его катание было другим — мощным, с резкими, рубящими дугами и жёсткими торможениями, взметавшими веером искрящуюся ледяную пыль. Он стал описывать широкие круги вокруг дочери, создавая живое, двигающееся ограждение из звуков и брызг.

Эрик же, сделав глубокий вдох, осторожно поставил одно лезвие на лёд, почувствовав его обманчивую твёрдость и абсолютную гладкость. Затем второе. Неуверенный шаг, потеря равновесия — и он мягко шлёпнулся на холодную, упругую поверхность.

— Ой, Эрик, ты же не умеешь! — звонко крикнула Мэри, мгновенно развернулась и плавной дугой подкатила к нему.

Василич был уже рядом. Он легко подхватил мальчика под мышки и поставил на ноги. Эрик, отряхиваясь, не заплакал — он засмеялся, смущённо и откровенно, над нелепостью своего падения. Этот смех, чистый и звонкий, подхватила Мэри, и он рассыпался над озером, как хрустальные колокольчики.

— Правильно, — с одобрением сказал Василич, смахивая с его плеча ледяную крошку. — Мужики не плачут. Они встают и пробуют снова.

Тогда они вдвоём, Мэри и Василич, взяли Эрика под руки — его левая рука утонула в Мэриной варежке, правую сжала твёрдая ладонь отца. И медленно, осторожно, они повели его вперёд, постепенно набирая лёгкий, скользящий ход. Лёд запел под их коньками негромкой, шипящей песней.

— Вот так, Эрик, — отъехав вперёд, Мэри наглядно показала плавное, отточенное движение: толчок ребром лезвия, перенос веса, скольжение.

Эрик стал пытаться. Его первые попытки были похожи на конвульсии выброшенного на берег кальмара — ноги разъезжались в немыслимых направлениях, руки метались, и он снова и снова распластывался на льду. Но каждый раз Василич терпеливо поднимал его, отряхивал, и они начинали снова. И вот, дрожащими от усилия ногами и с лицом, искажённым сосредоточенной гримасой, Эрик сумел проехать несколько метров, удерживая шаткое равновесие.

— Ла-ла, ла-ла-ла, — пропела Мэри, проносясь мимо него задом наперёд, невероятно ловко и грациозно, её тень скользила рядом по синему льду.

Погода, вопреки суровым горным законам, была по-настоящему тёплой и безветренной. Солнце, хоть и нежащее, а лишь золотящее вершины, дарило необыкновенное спокойствие. Дядя Слава, наблюдавший за ними с крыльца станции, позже скажет, что такой день — редкая милость, штиль, вкрапленный в череду бурь. Они катались больше часа. Эрик понемногу приноравливался: его толчки становились увереннее, хотя на поворотах он всё ещё часто терял равновесие и падал, но уже без страха, а с готовностью подняться и продолжить. День тек, наполненный звонким смехом, счастливыми возгласами и впечатлениями, которые, казалось, навсегда врезались в память, как лезвия врезаются в гладь Ледяной Чаши.

Белый король

В это время сержант Васильев и отец Эрика получили новые, пахнущие казённой шерстью и морозом комплекты полевой формы для заступления на дежурство. Впереди предстоял подъём на «Скай-Клиф» с помощью старой подъёмной системы — той самой, что когда-то использовалась при монтаже орудия, а теперь служила для его обеспечения.

«Скай-Клиф» находился на высоте чуть более полутора тысяч метров. Гора, на которой он стоял, называлась «Китовый хребет»; этот хребет каменным мостом соединялся с основной массой, где спал вечный ледник и сверкало озеро. Китовый хребет буквально рассекал Вертигорию надвое, как гигантский спинной плавник.

На самом его краю, нависая над пропастью, возвышалась громадная пушка, прозванная «Скай-Клифом» или «Белым королём» — за сходство с огромной, абстрактной шахматной фигурой. Она была выкрашена в матово-белый, сливающийся со снегом цвет и обладала длинным, стройным стволом. Это орудие контролировало весь периметр и могло сбивать любые воздушные цели, включая малые дроны, с помощью ракетных пусковых установок, спрятанных в укреплённом бункере у его основания.

— Каждый раз поражаюсь, как наши смогли такое построить здесь, — восхищённо сказал Васильев, сидя в тесной, скрипящей кабине подъёмника рядом с отцом Эрика и ещё тремя сменщиками.

— Я даже видел его испытание, — сказал один из пожилых сменщиков, его лицо было изрезано морщинами, как ледниковыми трещинами.

— Да ну? Наверное, стреляет так, что горы дрожат?

— Да нет, он уникален, — инженер мне говорил — стреляет будто шипение: «шик-шик». Всё из-за уникального дула-гасителя, который вон виднеется на носовой части пушки, — показал пальцем сменщик, и его варежка скользнула по запотевшему стеклу.

— А я и не знал, — ответил Васильев.

— Он же специально сделан так, чтобы не вызвать сход лавины или ледника. Поэтому он хоть и громадный, но очень осторожный «товарищ», — с уважением пояснил про «Скай-Клиф» старый сменщик.

Через две пересадки на разных ярусах, под аккомпанемент скрежета лебёдок и завывания ветра, сменщики прибыли к посту у самого основания «Белого короля».

— Построиться! — сдавленно скомандовал дежурный офицер, его голос уносило порывом.

— Рядовой Санечкин! — начал обходить строй дежурный, сверяя имена со списком на планшете.

— Я!

— Младший сержант Проводников!

— Я!

— Сержант Васильев!

— Я!

— Прапорщик Голубев!

— Я!

— А ты кто, пятый? — подошёл дежурный к отцу Эрика, безуспешно пытаясь найти его в списках.

— Товарищ лейтенант, вот держите боевое распоряжение, — Васильев ловко достал из нагрудного кармана и протянул сложенный лист бумаги.

— Хорошо. — Увидев личную подпись Василича, дежурный лишь кивнул и переключился на остальных.

Новые сменщики приняли дела у старой смены, отправив тех на выходные в гулком, промозглом коридоре, и расположились в зоне своей ответственности — как в самом теле «Скай-Клифа», так и на прилегающей, заметённой снегом территории.

Первой задачей Васильева стала загрузка ящиков с провизией, которые прибыли следом за ними на грузовом подъёмнике.

— Эх, как я не люблю это дело! — с тоской смотря на аккуратные зелёные ящики, бормотал себе под нос Васильев.

— Ладно, давай таскать, — вздохнул он, обращаясь к отцу Эрика.

Они взяли ящики за холодные металлические ручки с разных сторон и стали заносить их в башню «Скай-Клифа». Дверь захлопывалась с тяжёлым металлическим стуком.

— Сейчас погоди, мне надо отдохнуть немного, — сказал сержант Васильев, сгибаясь и держась за поясницу. Он опустился на бетонные ступени перед грузовым лифтом внутри башни. Ступени уходили вдоль глухой стены, в которой зияли стальные двери в различные помещения. По стенам, словно лианы, тянулись пучки кабелей в защитной оплётке и мигали датчики. Посредине стоял железный корпус грузового лифта — единственная артерия, связывающая все уровни этой стальной крепости вплоть до самой башни наведения.

Увидев, как Васильев присел отдохнуть, отец Эрика молча вышел наружу и вскоре зашёл обратно с новым ящиком в руках. Казалось, вес груза не доставлял ему особых хлопот.

— Ну, машина! — показал Васильев одобрительно, подняв большой палец вверх.

Отец Эрика улыбнулся, повторил этот жест в ответ и снова вышел за следующим ящиком. Принеся ещё несколько и уйдя за очередным, Васильев вслед за уходящей широкой спиной прищурил глаз и оценивающе посчитал количество оставшихся снаружи ящиков.

— Ага, ещё штук десять, это минут пятнадцать, ну или в его случае десять. Ладно, — пробормотал он, что-то просчитывая в уме.

— Слушай, — обратился он к вернувшемуся отцу Эрика. — Ты принесёшь эти ящики, а я пойду спину полечу, — сказал Васильев и скорчил гримасу, изображая боль в пояснице. — Я поднимусь на второй этаж, а потом, когда ты закончишь, я спущусь за тобой. Хорошо? — спросил Васильев и снова показал палец вверх, вопросительно приподняв бровь.

Получив кивок в ответ, Васильев улыбнулся и, слегка прихрамывая, стал подниматься по крутой лестнице.

Как только отец Эрика снова вышел за очередным ящиком, Васильев, словно ни в чём не бывало, выпрямился и бодрым шагом засеменил наверх, к теплу и уюту дежурного помещения.

Закончив заносить последний ящик, отец Эрика тяжело опустился на один из них, снял шапку и вытер тыльной стороной ладони пот со лба, на котором тут же выступила лёгкая испарина от резкой смены температур. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. С этажа сверху, сквозь перекрытия, доносились приглушённые всплески смеха и обрывки разговоров — смазанный звук человеческого тепла.

К перилам, обрамлявшим лестничный пролёт, сверху склонился Васильев.

— Друже, поднимайся к людям, — показал он широким жестом, и в его голосе звучало радушие.

Отец Эрика поднялся по холодным бетонным ступеням, оставляя на них мокрые следы от подошв.

Второй этаж открылся ему пространством камбузной, или «кандейки» — душного, пропахшего табаком, растворимым кофе и варёной колбасой убежища, где собралась дежурная смена и часть технического персонала. Из узкой, толсто застеклённой бойницы падал последний полоумный отсвет угасающего дня. Под потолком тускло горели лампы дневного света, мерцая и гудя; на стареньком холодильнике с выщербленной эмалью стоял портативный телевизор, где беззвучно двигались тени чёрно-белого фильма. Посреди комнаты, под висящей лампой, стоял грубый стол, заваленный кружками и пепельницами. По разные стороны сидели люди, а в центре внимания лежала деревянная доска для игры, по которой с сухим стуком скакали кости.

— Вот же не везёт! — сдавленно крикнул один из игроков, бросая на стол свою шапку.

— Я заказывал семь!

— Неправильно ты, Федя, кости кидаешь, — с невозмутимым видом ответил его соперник, выбросив на доску две идеальные шестёрки.

Наблюдавшие, сгрудившиеся вокруг, ответили сдержанным, понимающим смехом.

— Присядь здесь, брат. Я следующий, у меня есть план — сегодня я их всех обдеру как липку, — сказал Васильев, усаживая отца Эрика на старинный диван с просевшими пружинами, обтянутый колючим красным дерматином.

— Ну всё, Федя, кокс тебе, — задвинув в «дом» последнюю шашку, произнёс оппонент.

— Да блин! — проигравший Федя схватился за голову, и его лицо исказилось подлинным страхом. — Это была вся моя зарплата, Танька меня точно прибьёт.

— Могу дать в долг, — почти шёпотом предложил победитель, избегая смотреть в глаза.

Федька заёрзал на стуле, его пальцы нервно барабанили по коленям.

— Никаких долгов! — властно вмешался Васильев, оттесняя Федю от стола. — Давай, Федька, подвинься. Теперь моя очередь вытрясти из удачи этот джекпот!

На освободившееся место сел Васильев, потирая руки.

— Василь, ты же только на той неделе долг закрыл. Снова на рожон лезешь? — спросил сидевший напротив коренастый мужчина по имени Семён.

— Ты не заводи, Сеня, долги оплачены. У меня есть кое-что получше денег. — Васильев с таинственным видом достал из внутреннего кармана небольшое устройство, похожее на толстую флешку из тёмного металла.

— И чё это? — недоверчиво скосился Сеня.

— А это, дружок, ключ-кошелёк. Крипта. Там лежат не просто цифры, а настоящие, редкие сокровища, — ответил Васильев, вращая устройство в пальцах.

— Харэш заливать! Откуда у тебя, вечного должника, сокровища? Небось надуть меня решил.

— А ну-ка, дай-ка сюда свой планшет, — нетерпеливо сказал Васильев.

Семён нехотя протянул ему потертый планшет. Васильев вставил флешку в разъём, быстрыми движениями ввёл пароль. На экране всплыли ряды иконок: несколько десятков криптомонет сети Nook, яркие NFT-картинки с фантастическими пейзажами, а также… стилизованные, дорогие NFT-портреты женщин в дымке.

«Общая стоимость: пятьсот пятьдесят железных рублей» — холодно высветилось на экране встроенным виртуальным оценщиком.

— Зарплата за пару лет моей работы, — тихо, с почтительным ужасом, произнёс кто-то из толпы, снимая шапку.

— Ну? Что ты можешь предложить взамен? Твоя ставка? — спросил Васильев, откинувшись на спинку стула.

Семён задумался, зашёл в своё приложение, вытащил из-под стола потертую кожаную сумку и высыпал на стол пачку старых, но хрустящих советских рублей.

— Ну, здесь около двухсот… плюс моя крипта, там немного.

— Этого мало! — категорично заявил Васильев и сделал вид, что собирается встать.

— Стой! — почти выкрикнул Семён. Он торопливо распахнул ворот гимнастёрки и снял с шеи толстую декоративную цепь, сплетённую в виде виноградной лозы. На ней висел массивный золотой крест. — Вот! Это розовое золото. Распятый Христос на нём. Работа мастера, 2050 год. Бесценная вещь! — заявил он, и крест, тяжелый и глянцевый, закачался в воздухе, поймав тусклый свет лампы.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Все разглядывали сияющую драгоценность. Настоящее, весомое золото в этом мире цифровых ставок выглядело архаично и невероятно убедительно.

— Принимаю, — без колебаний ответил Васильев и положил свою флешку на стол рядом с крестиком.

Воздух в комнате сгустился. Стало душно — не только от накала страстей, но и от тела сбившихся людей. Несколько человек расстегнули бушлаты, будто на время забыв о ледяном дыхании «Скай-Клифа» за стенами.

— Только у меня есть условие, — сказал Семён, прикрывая крест ладонью.

— Сперва мы играем на то, что у меня уже на столе, но без крестика. Если ты выигрываешь, я добавляю его к ставке. Моя ставка внушительнее, — закончил он, глядя Васильеву прямо в глаза.

— Соглашайся, Василь, о чём думаешь? Это же золото! — зашипели у него за спиной.

Недолго думая, Васильев кивнул.

— Но! Есть и у меня условие. Если я выиграю первую партию, я смогу поставить часть своего выигрыша в обмен на твой крест! Не всю сумму разом.

— Идёт, — Семён протянул руку для быстрого, крепкого рукопожатия.

Началась партия. Маленькая комната была забита до отказа; новость о супер-игре с золотым крестом на кону облетела все уголки поста. Игроки делали с костями всё, что только можно: заговаривали их шёпотом, целовали перед броском, сжимали в кулаках, чтобы передать удачу. Атмосфера накалилась до предела. Большинство зрителей, казалось, внутренне не желали джекпота хвастливому Васильеву, но обыграть везунчика Семёна стало для всех делом принципа. А Семён в эту игру будто заколдованный — удача не отворачивалась от него.

— Ну, ну, давай же! — торопили Васильева, который заканчивал свой решающий ход. И когда его последняя шашка с глухим стуком встала на нужную клетку, в комнате раздался общий выдох — он забрал первую победу.

— Да ну, как же так?! — Семён схватился за голову, его пальцы впились в коротко стриженные волосы. Сигарета в углу его рва дрогнула, осыпая пеплом на стол.

Комната взорвалась гулом. Все наперебой принялись хвалить и хлопать по плечу Васильева, который с торжествующим видом сгрёб на свою сторону стола звенящие монеты и железные рубли. Затем он положил перед собой свой планшет, куда Семён, стиснув зубы, только что перевел всю свою цифровую наличность. Экран холодно светился подтверждением транзакции.

— Вот это поворот! — прошептал человек, стоявший за спиной у Семёна, и в его голосе звучало нечто среднее между ужасом и восхищением.

— Если крест сейчас выиграет, то легенды будут слагать, — сказал кто-то из толпы, и в этих словах была горькая зависть к возможной славе.

— Ну что, Сеня, играем на главный приз? — спросил Васильев, и его голос прозвучал нарочито спокойно, но в глазах плясали искорки азарта.

Семён тяжело выдохнул, и струйка дыма заклубилась вокруг его бледного лица. Он медленно затушил недокуренную сигарету в переполненной пепельнице.

— Договор дороже денег, — хрипло произнёс он, глядя на золотой крест, лежавший между ними, будто разделяя два мира. — Играем.

— Что ставишь в ответ? — уточнил Семен, его пальцы уже лежали на краю игровой доски.

— Ставлю… твоё же железо обратно, — немного помедлив, Васильев снова пододвинул на середину стола платок, туго набитый монетами и банкнотами.

Семён пристально, почти гипнотически посмотрел на Васильева, словно пытался прочесть в его глазах секрет удачи. Воздух сгустился до состояния желе. Слышно было лишь гудение лампы и чьё-то нервное покашливание.

— Начнём, — наконец выдохнул Семён, и его рука потянулась к кубикам.

***

Вечернее небо над Ледяной Чашей усыпалось звёздами с неестественной, горной яркостью. В доме дяди Славы затопили камин, и густой, душистый дым, подхваченный порывами ветра, смешивался с колючим, стерильным воздухом высоты, создавая знакомый запах уюта посреди дикой пустоты.

Эрик, Мэри и Василич сидели на массивной деревянной лавке, вырубленной из распиленного кедра. Древесина, тёплая на ощупь даже на морозе, источала слабый, смолистый аромат. Последний тонкий, бордовый луч солнца, похожий на огненную лисью шерсть, медленно ускользал за зубчатый горизонт, уступая место бархатной темноте. Контраст между ослепительной, алмазной россыпью звёзд и призрачной белизной заснеженных вершин создавал меняющуюся, почти мистическую картину, которая завораживала тишиной.

— Пап, а мама сейчас на небе и, как звезда, смотрит на нас? — спросила Мэри, её голос прозвучал тихо и задумчиво в этом огромном звёздном пространстве.

Василич обнял её за плечи, прижал к своему боку, ощущая под толстой тканью курки хрупкость её детского плеча.

— Она всегда с нами, солнышко. Здесь, — он положил ладонь себе на грудь, а затем мягко коснулся пальцами её куртки над сердцем. — Это бесконечная любовь, она не уходит. Она просто стала частью всего этого, — он кивнул на небо.

— Ты любил её сильно-сильно?

— Очень. Она подарила мне то, за что я буду любить её до моего последнего дня, — голос Василича стал глубже, и он не отводил взгляда от россыпи звёзд, будто ища среди них знакомое сияние.

— И что же это?

— Не что, а кто. Ты, моя дорогая доченька. Ты и есть моя самая живая любовь к твоей маме, — он повернулся к ней, и в его глазах, отражавших небесный свет, стояла невысказанная нежность и грусть.

— Пап, ты никогда не оставишь меня?

— Пока я жив — никогда. Это обещание, — он сказал это твёрдо, но без пафоса, как констатацию самого главного закона своей жизни.

Мэри, не говоря ни слова, крепко обвила его руками, прижавшись лицом к его прохладной куртке.

Эрик, сидевший рядом, молча смотрел в бездонную чашу неба. По его лицу, освещённому звёздным светом, было видно, как в нём борются восторг и тихая, щемящая тоска. Ему не хватало сейчас отца рядом, чтобы разделить увиденное величие и те тёплые, смешанные эмоции, что щекотали сердце от сегодняшней радости и невиданного веселья.

— Мои дорогие друзья, ужинать будете? Или на одной звёздной пыли сыты? — раздался из дверей хрипловатый, добродушный голос дяди Славы.

— Да, Слав, спасибо, уже идём, — отозвался Василич.

Перед тем как встать, он легонько потрепал Эрика по шапке, сдвинув её мальчику на самые глаза. Эрик, смущённо улыбнувшись, поправил её обратно, и их взгляды встретились. Василич посмотрел на него долгим, добрым, принимающим взглядом — в нём не было вопроса, только молчаливое понимание и решение, которое уже созрело.

В доме царила спокойная, почти сонная атмосфера. Камин гудел ровным пламенем, освещая гостиную неровными, танцующими отсветами, которые скользили по деревянным стенам, оживляя тени. После простого, сытного ужина вся компания снова собралась в гостиной у огня. Они пили горячее, густое какао из глиняных кружек, а Василич с дядей Славой тихо разговаривали о своём — о работе станции, о старых временах.

Эрик сидел немного в стороне и наблюдал, как отблески камина играют на лице Мэри: золотили её щёки, вспыхивали искорками в глазах, которые она то и дело отводила от огня, будто ослеплённая не столько яркостью, сколько глубиной своих собственных мыслей.

***

Тем временем в каменной утробе «Скай-Клифа» атмосфера накалилась до предела. Воздух в камбузной стал спёртым, пропитанным запахом пота, табака и металлического напряжения.

— Был договор: победитель уходит со всем, проигравший — с пустыми карманами! Ты проиграл мне две решающие партии подряд, теперь ставь свою крипту, без разговоров! — Семён ударил ладонью по столу, и костяшки подпрыгнули.

— Ты же отыграл почти всё обратно, до копейки. Фактически у нас ничья. Можем разойтись — каждый остаётся при своём, и никто не в обиде, — парировал Васильев, но в его голосе уже слышалась слабина.

— Я что, зря здесь три часа торчал? Чтобы просто покивать и развести руками? — возмущённо фыркнул Семён.

— Василь, ты что, сливаешь? Сам затеял, на кон золото поставил, а теперь отступаешь? Давай всё на кон, раз уж начали! — поддакивал кто-то из плотного кольца зрителей, и в его словах слышалось кровавое нетерпение.

— Смотри, — Семён обвёл глазами притихшую комнату. — Здесь вся смена собралась. Насмотрелись. Дело нужно довести до конца. Иначе ты просто… пустой трёп.

— Ладно, ладно! — Васильев взмахнул руками, словно отмахиваясь от мошкары. — Но давай перекур. Голова гудит от этих цифр и ходов. Через полчаса — здесь же. Решающая.

— Добро. Через полчаса. Без опозданий, — кивнул Семён.

Люди стали расходиться, их приглушённые, возбуждённые голоса гудели в коридорах, обсуждая каждую ставку и каждый промах.

Оставшись один за столом, Васильев опустил голову на руки.

— Чёрт, вот вляпался по уши. Играть совсем не хочется, — прошептал он себе под нос, глядя на пустую доску.

Отец Эрика, молча наблюдавший за всем из угла, приблизился. Он тяжело опустился на стул напротив Васильева, взял в свои крупные ладони игральные кости и стал медленно перебирать их, ощущая вес и грани.

— Вот кто меня вечно за язык тянет! Надо было брать выигрыш после первой партии и сливаться. Нет же, жадность фраера сгубила! Договорился играть до полного краха, — бормотал Васильев, не обращая внимания на соседа.

— Похоже, всё. Проиграл. И дедово наследство, и репутацию. Чую, что Сеня вошёл в раж, его теперь не остановить.

Краем глаза он заметил движение. Отец Эрика, не глядя, бросил кости о деревянный бортик доски. Костяшки, стукнувшись, замерли: два-два. Он поднял их, бросил снова: шесть-шесть. Ещё раз: один-один.

— Так… стоп. Ты как это делаешь? — Васильев наклонился, внезапно заинтересовавшись.

Он выхватил кости у отца Эрика и попробовал повторить бросок. Кубики беспорядочно кувыркнулись, выдав случайные цифры.

— Показалось, — разочарованно выдохнул Васильев, откинувшись на спинку стула.

Но отец Эрика снова протянул руку. Взяв кости, он прицельно, почти небрежно щёлкнул ими о бортик. Снова дубль: четыре-четыре.

— А ну-ка, погоди! — Васильев резко выпрямился. Он пристально посмотрел на молчаливого великана, прищурившись. — Выбей-ка вот это.

Он расставил на доске фишки, обозначив ставку на «три-три».

Отец Эрика взвесил кости на ладони, его пальцы легли на грани особым образом. Лёгкий, отточенный бросок — и костяшки, ударившись, замерли, показывая две тройки.

— Погоди! — ахнул Васильев. — А вот так сможешь?

Он поставил один кубик четвёркой вверх, другой — единицей.

Отец Эрика вновь взял кубики. Его пальцы, казалось, чувствовали их центр тяжести. Он разложил их на подушечках, сделал едва заметное движение кистью. Кости, ударившись о борт, покатились и застыли: четыре и один.

— Ты… ты появился здесь сегодня не просто так, — прошептал Васильев, и в его глазах вспыхнул азарт уже иного рода — холодный и расчётливый.

Ровно через полчаса зеваки и Семён, хмурый и собранный, вновь столпились вокруг игрового стола. Воздух сгустился от ожидания.

— Готов к финалу? — спросил Семён, постукивая костяшками по дереву.

— Готов, но возникла… неловкая ситуация, — с деланным смущением начал Васильев.

— Какая ещё ситуация? — брови Семёна поползли вниз.

— Видишь ли, игра вышла за рамки. Мой компаньон, — Васильев кивнул на отца Эрика, — против продолжения. Значительная часть средств в том кошельке — его доля. Он считает, что я превысил полномочия.

— И? Зачем мне твои внутренние разборки? — отрезал Сеня.

— Мы не сошлись характерами. Я — за игру, он — против. Он забрал у меня флешку-кошелёк и заявил, что если играть, то ему. А он, знаешь ли, в этих делах не силён… — Васильев развёл руками с видом полного поражения. — Я с ним драться не стану. Хочет играть — его право. Только учти, он человек… своеобразный.

— Да мне всё равно, Василь! Договор был о крипте. Кладёшь кошелёк на стол — и играем. Хоть ты, хоть он, хоть оба по очереди, — нетерпеливо отмахнулся Семён.

— Что ж… Я умываю руки. Свой шанс я упустил. Пусть теперь он сам несёт ответственность, — с театральным вздохом Васильев поднялся и жестом пригласил отца Эрика занять его место.

— Здорово. Как звать-то? — Семён с недоверием протянул руку через стол.

Отец Эрика молча пожал её. Его хватка была не просто крепкой — она была сокрушающей, медленной и неумолимой, как сдвиг ледника. Пальцы Семёна захрустели, суставы побелели.

— Молчишь… Серьёзный ты мужик, — Сеня с усилием высвободил руку, слегка её потряхивая, и с новой ноткой уважения в голосе взял кости для первого броска.

Два — четыре.

Отец Эрика, не меняя выражения лица, принял кости из его рук. Его пальцы сомкнулись вокруг кубиков, и в комнате повисла тишина, густая, как смола. Все взгляды прилипли к его большой, спокойной руке.

***

На ледяном озере воцарилась тишина, и детвора, утомлённая воздухом и движением, давно уснула. Василич прикрыл дверь в спальню лёгким, почти невесомым щелчком и спустился вниз, где в гостиной его ждал дядя Слава.

На столе вместо чайника уже стоял графин с тёмным коньяком, мерцавшим в свете камина, и стояли скромные закуски — открытые баночки с маринованными грибами, ломтики вяленого мяса.

— Детское время закончилось. Теперь наше, мужское. Посидим, отдохнём, — протянул Слава стопку, и хрусталь звонко встретился с его ногтем.

Сделав первый глоток, Василич почувствовал, как жаркая волна растекается от горла к желудку, вытесняя внутренний холод. Он откинулся в кресло, и кожаный ремень мягко затрещал под его весом.

— Знаешь, Слав, хорошо всё-таки иметь возможность вот так, по-человечески, посидеть. По-душам.

— Ещё бы! Сколько я звал тебя сюда, ты всё дела, да планы, да отчёты. А жить-то когда собрался? — спросил Слава, разминая затекшие плечи.

— Ладно, не ворчи. Сейчас не те времена, чтобы раскисать. Проблем хватает — и в Вертигории, и за её пределами. Как грибы после дождя.

— За всё сразу не ухватишься, Иван. А себя беречь надо. И для чего тебе, скажи, целая туча заместителей? — Слава прищурился, наливая ещё.

— Один у меня заместитель, и тот, похоже, в Москву собирается, повышения просит.

— Жданов, что ли?

— Он самый, — кивнул Василич, вращая стопку в пальцах, наблюдая, как в жидкости пляшут огненные блики.

Слава поднял свою рюмку.

— Ну, за долгожданную встречу! За то, что выбрался!

Они выпили, закусили хрустящим солёным грибком, и тишина стала немного теплее, немного доверительнее. Решили выйти покурить — проветрить мысли.

Накинув на плечи пуховики, они вышли на застеклённую веранду. Холод встретил их мгновенно, пробираясь сквозь щели, но внутри было уютно от выпитого. Василич прикурил, и дым смешался с его парящим дыханием.

— Странное у меня предчувствие последние дни, Слав, — тихо начал он, глядя на сигаретный тлеющий кончик.

— Что случилось? Говори.

— Да вот… Тоска. Груз на сердце. Очень переживаю за дочь. И за поселение. Будто что-то надвигается, — голос его звучал приглушённо, почти растворяясь в ночной тишине.

— Выкладывай. Ты же знаешь, мне можно, как себе, — Слава прислонился к косяку, внимательно глядя на друга.

— Знаю. Меня гложет… нет, болит изнутри. Я не верил Элле, делал вид, что разделяю её взгляды. Даже когда она вскрыла ту историю с испытаниями на людях в Эргополисе. Я думал: зачем тебе это? Зачем лезть? У нас из-за этого стены выросли. На меня давило начальство, на них — их руководство, а я… я давил на неё, просил замолчать, — Василич сделал глубокую затяжку, и дым вырвался клубами в ледяной воздух. — А теперь этот мальчишка, что спит наверху… первый, кому удалось сбежать оттуда. И пришёл именно сюда. И сошёлся с моей Мэри.

— Этот-то молчун — беглец? Как же он умудрился? Я-то думал, просто странный паренёк, — прошептал Слава, и его брови поползли вверх.

— Да, он. Неизвестно, как им удалось. Его отец сейчас под присмотром в городе.

— Мистика какая-то, — выдохнул Слава.

— Не то слово. Я уже несколько дней ломаю голову, что делать. Приходил Шепард, требовал вернуть их. Я взял паузу, но она заканчивается.

Луна в эту ночь плыла особенно низко и ярко, её холодный, серебристый свет отражался от глади замёрзшего озера и падал на их лица, выхватывая морщины, тени под глазами.

— Не знаю, как поступить. Если не отдам — последствия будут тяжёлыми. Отключат от союза, прекратят поставки… Мы и так на ладан дышим, каждый болт на счету. Любые санкции нас добьют, — голос Василича звучал устало и беспомощно.

— Да, ситуация… не сахар, — констатировал Слава, докуривая.

— А с другой стороны… эта вина перед Эллой. Она словно копьё в груди. Если отдам их, то предам её снова. Окончательно, — Василич глубоко вдохнул, и выдох его был долгим, белым облаком.

— Знаешь, — после паузы начал Слава, — давно, когда я ещё по заброшкам лазил, старьё искал, встретил одного старика. В Рязани.

— Помню тебя тогда — лихого и дерзкого, — слабая улыбка тронула губы Василича.

— Сидели мы с ним в наручниках в одном казённом помещении. Обоим вменяли контрабанду. Я ему говорю: «Батёк, ты-то зачем в это дело ввязался? Куш сорвать хотел?» А он смотрит на меня спокойно такими усталыми глазами и говорит: «Нужда. Жена заболела. Денег на операцию нет, очередь на искусственные органы — полгода минимум». И рискнул. На старой работе квантовый процессор вытащил, продал чёрным ребятам. Оплатил всё. Жена жива осталась. А его, конечно, накрыли, кто-то сдал.

— Дело, в общем-то, благое, — заметил Василич.

— Я его тогда и спрашиваю: «А сейчас-то что будешь делать? Сидеть ведь придётся». А он отвечает: «Ничего. Я перестал думать об этом. Я здесь, внутри, всё отдал. Моя жена жива, внуков нянчит, солнцу радуется. Я ей всю жизнь портил пьянством и гулянками, и если бы она из-за моей трусости умерла… я бы себе этого не простил. В тот миг у меня не было времени думать. Сердце кричало: „Спаси!“ Я спас. Теперь мне легче. Готов ответ нести — со спокойной душой». Вот так. А потом я его кражу на себя взял, его отпустили. Он к жене уехал, а я год на «централе» откинулся. — Слава замолчал, снова закуривая, его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня.

Тишина повисла между ними, густая и значимая, нарушаемая лишь далёким скрипом льда на озере и биением собственных сердец.

— Робин Гуд, — тихо, с лёгкой усмешкой, произнёс Василич, глядя в темноту за стеклом.

— Я был молод, вся жизнь — как непочатый край. А дед тот уже последнюю дорогу вышагивал. Он дал шанс жене, а я… я дал шанс ему. И ни капли не жалею. Ни тогда, ни сейчас, — голос Славы звучал ровно, без пафоса, лишь с глубинным, выстраданным пониманием.

Василич слушал, не перебивая, и в его молчании была огромная концентрация.

— Только сердце знает настоящую нужду. Голова потом оправдывается, боится, считает риски. А сердце уже всё решило, — сказал Слава, его взгляд, казалось, пронзал ночное стекло и терялся в бесконечности звёзд и льда.

— Спасибо за приём, Слав. И за разговор. Пойду, прилягу, — Василич поднялся, кости его тихо хрустнули от долгого сидения.

— Давай, брат. Доброй ночи. А я ещё посижу, подумаю, — кивнул Слава, уже наливая себе ещё немного коньяка в опустевшую стопку.

Они обнялись крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спине, и Василич медленно поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. В комнате пахло деревом и сном. Он разделся, не зажигая света, и лёг на кровать, уставившись в потолок, где уже успели появиться тени от луны, пробравшейся в окно.

Сон не шёл. В голове, будто на закольцованной плёнке, прокручивались картинки: улыбка Эллы, такой же ясной, как звёзды над Чашей; испуганные, но доверчивые глаза Эрика; решительное личико Мэри; холодное, непроницаемое лицо Шепарда. Воспоминания и возможные будущие сценарии сплетались в тугой, беспокойный клубок. Но сквозь этот шум мыслей, тихо и настойчиво, будто поддувая из самых глубин, стучало сердце. Оно не приводило доводов, не строило логических цепочек. Оно просто указывало путь — тяжёлый, опасный, но единственно возможный. Василич закрыл глаза, подставив лицо холодному лунному свету, струившемуся через окно. Беспокойство не уходило, но к нему добавилось странное, почти обречённое спокойствие — как у человека, который наконец увидел перед собой единственную тропу и приготовился ступить на неё.

***

Тем временем в душной камбузной башни «Скай-Клифа» наступил финальный, решающий раунд. Воздух был густым от дыхания толпы, табачного дыма.

— А ну-ка, покажи-ка руки! Давай сюда! — внезапно рявкнул Семён, его голос сорвался на хрип. Он вскочил, схватил кисти отца Эрика и стал сжимать их, выворачивая, вглядываясь в каждую линию, каждый сустав. Семён сидел уже без куртки, его лицо лоснилось от испарины, а расстёгнутая рубашка открывала вздувшиеся на шее вены. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.

Отец Эрика позволил осмотреть свои большие, спокойные руки, а затем, не торопясь, взял кости. Лёгкий, почти небрежный бросок — и кубики, стукнувшись о борт, замерли, показывая именно ту комбинацию, что была нужна для окончательной победы.

— Да как же так?! — Семён с глухим стоном схватился за голову и обрушился на стол, упираясь в него локтями.

Комната взорвалась гулом. Зрители зааплодировали — кто с искренним восторгом, кто с горьковатой завистью.

— На каждого матёрого волка найдётся свой медведь, — с философским видом заметил кто-то из старых служащих.

— Кто-нибудь ещё хочет испытать удачу? — с деланной невинностью спросил Васильев, обводя взглядом столпившихся мужчин.

— Нет-нет, спасибо, хватит с нас, — зашумели они, признавая безоговорочное превосходство нового чемпиона.

— Его бы в большой город — стал бы королём казино за неделю, — шептались за спиной у Васильева.

— Всё в процессе, друзья. Мы с ним теперь не разлей вода. Я, можно сказать, его официальный менеджер — важно заявил Васильев.

— Извини, Сеня. Проигрыш — это не конец света, — сказал он, уже собирая со стола разбросанные деньги и крипто-ключ.

Когда его пальцы потянулись к золотому кресту, рука Семёна, холодная и липкая, молниеносно схватила его за запястье.

— Если хоть одним глазком замечу, что это был обман… я тебя убью. Понимаешь? — прошипел Семён, и в его налитых кровью глазах горела неподдельная ярость. Затем он резко отшвырнул руку Васильева, встал и, не оглядываясь, вышел из комнаты, увлекая за собой своих мрачных напарников.

— Ишь, распсиховался. Его бы самого проверить на честность — половина мужиков у него в вечных долгах как в шелках, — проворчал один из техников, провожая их взглядом.

Васильев и отец Эрика, наконец, вырвались из душной камбузной и поднялись по узкой лестнице на пятый этаж, в комнату радиосвязи.

Это было небольшое, уютное убежище с двухъярусной деревянной кроватью, поскрипывающей при каждом движении, и рабочим столом, заваленным мониторами, мигающими датчиками и стопками технической документации. Единственную лампу под зелёным абажуром склонился над тетрадью дежурный.

— Серый, как дела? — спросил Васильев у человека, не отрывавшего взгляда от экранов.

— Пока тихо, без происшествий. Ну, как там ваша битва титанов? — парень по имени Сергей отвлёкся, снимая наушники.

— Ты просто не поверишь. Мы ему, Семёну-то, по первое число всыпали! — не скрывая ликования, выпалил Васильев.

— Да ладно? Не верю.

— Давай сюда лапу, — Васильев сунул руку в карман, набитый монетами, и высыпал Сергею в протянутую ладонь целую горсть звонкого металла.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Здесь, считай, твоя зарплата за полгода. Не зря же ты за меня отдувался, когда мне нужно было, — деловито пояснил Васильев.

— Охренеть… Завтра же конвертирую и маме переведу. Спасибо, братан! — Сергей крепко обнял Васильева, и по его лицу расплылась широкая, счастливая улыбка. — А это кто с тобой?

— Это мой новый друг. Из дальнего селения, на нашем не говорит.

Сергей без лишних вопросов протянул руку отцу Эрика. Тот ответил крепким, но коротким пожатием.

— А звать-то как?

— Зовут его Гудини. Настоящий фокусник, я бы даже сказал — волшебник, — с пафосом произнёс Васильев.

— Гудини? Крутое имя. Ты где будешь спать — наверху или внизу? — кивнул Сергей на кровать.

— Сегодня, брат, я спать не буду вообще. Глянь, у меня до сих пор адреналин колотит, — Васильев протянул руку, и она действительно слегка дрожала.

— Я сегодня до утра в наряде, так что, Василь, отдыхай со спокойной душой. Тем более, про меня не забыл.

— Про друзей не забывают, — похлопал его по плечу Васильев.

— Так, брат, — обратился он к отцу Эрика, — теперь тебя будут звать Гудини. Примеряем имя, — Васильев плюхнулся на нижнюю койку. — Вот, говорю: «Эй, Гудини!» Или: «Это Гудини». Или: «Ты Гудини знаешь?» — он проговаривал вслух, прислушиваясь к звучанию. — Да, хорошо звучит. Куда лучше, чем «молчун» или «силач». Теперь так и будем называть.

Гудини молча снял ботинки и ловко забрался на верхний ярус. Снизу доносился тихий, успокаивающий гул разговора — Васильев и Сергей о чём-то беседовали, смеялись. Постепенно глаза Гудини отяжелели, дыхание выровнялось, и он погрузился в глубокий, заслуженный сон.

Через несколько часов его разбудили звуки суеты. Голоса внизу стали резкими, встревоженными.

— Совсем нет? Никакого сигнала? — Васильев стоял, склонившись над одним из мониторов, его лицо было напряжённым.

— Нет. И тревога пришла по третьему магистральному тоннелю, — ответил Сергей, быстро печатая что-то на клавиатуре.

— Докладываем наверх, — Васильев схватил чёрный, тяжёлый проводной телефон и, набрав номер, прижал трубку к уху. — Товарищ командующий… А, товарищ капитан, докладываю: прервана связь по третьему магистральному каналу. Датчики фиксируют физическое повреждение на участке семь. Связь в черте города есть, но с внешним миром — полная тишина.

Выслушав короткие указания, он положил трубку.

— Что сказали?

— Поднимают аварийную группу инженеров. Вышлют на место, — ответил Васильев, проводя рукой по лицу.

— Оборудование древнее, рано или поздно должно было дать сбой, — вздохнул Сергей.

— Может, крыса погрызла, — попытался пошутить Васильев, но шутка не удалась.

— Ага, ты видел эти кабели? Толщиной с мою ногу. И напряжение там такое, что любая крыса мгновенно превратится в уголь, — мрачно ответил Сергей.

— Ладно, приляг, Серёг, я подежурю. Ты своё уже отстоял.

Васильев сел на его место перед мониторами, но глаза его скользили не по экранам, а по страницам старого технического учебника, который он раскрыл наугад. Он листал его, не видя слов, вслушиваясь в тревожную тишину эфира, которая оказалась куда громче любого шума.

Цена гостеприимства

Утро заглянуло в дом у Ледяной Чаши холодным, кристально-чистым светом. Солнечные лучи, преломляясь в инее на стёклах, рисовали на деревянном полу причудливые сверкающие узоры. Мэри, ещё тёплая от сна, вышла из комнаты, потирая кулачком глаз. В гостиной она увидела отца, уже полностью одетого в походную куртку и высокие сапоги. Он стоял у входа и негромко, о чём-то серьёзном договаривался с дядей Славой.

— Пап, ты куда? — её голос прозвучал немного осипшим от сна и тревожно.

— Доброе утро, моя маленькая, — Василич обернулся, и его лицо, суровое мгновение назад, смягчилось. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и обнял её — Мне нужно ненадолго вернуться в город. Появились срочные дела.

— Пап, ты же обещал, что мы побудем здесь вместе, — в её голосе послышалась дрожь разочарования, и она уткнулась лицом в жесткую ткань его куртки, пахнущую морозом.

Василич перевёл взгляд на дяди Славу, потом снова на дочь. В его глазах боролись долг и нежность.

— Я постараюсь решить всё как можно скорее и вернусь. А пока за вами присмотрит дядя Слава. Он тут главный, — Василич попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой.

— Хорошо, только постарайся побыстрее, — прошептала Мэри, крепче обвивая его шею руками.

В этот момент в приоткрытую дверь, впустив струю ледяного воздуха, заглянул водитель. Его лицо, обветренное и усталое, было серьёзно.

— Командир, машина к спуску готова.

— Слав, — Василич поднялся, не отпуская дочь, а потом мягко высвободился из её объятий и положил свою большую ладонь ей на голову. — За нашей грозой — в оба глаза. Я постараюсь вернуться к вечеру.

— Поезжай, Иван. Не переживай, тут всё будет под самым пристальным контролем, — дядя Слава протянул руку, и они обменялись крепким, коротким рукопожатием, в котором была вся мужская договорённость. Василич ещё раз кивнул дочери, надел шапку и вышел, хлопнув тяжёлой дверью. Через мгновение за окном прогрохотал, натужно завывая, двигатель вездехода.

Мэри стояла, глядя на захлопнувшуюся дверь, а дядя Слава подошёл и положил руку ей на плечо.

— Ну что, метеор, не тумань взгляд. У меня для тебя и твоего друга есть сюрприз, — он повернул её к себе, и в его морщинистых глазах зажглись тёплые искорки. — На кухне припрятан настоящий торт. С орехами и мёдом. Так что буди-ка своего молчуна, будем завтракать как короли.

***

Дежурный кабинет Василича встретил его тяжёлой, застойной тишиной, пропитанной запахом старой краски, пыли и горьковатым шлейфом табака.

— Докладывайте, — сказал Василич, опускаясь в скрипучее кожаное кресло. Его голос прозвучал глухо, приглушённый давлением четырёх стен и тяжестью ожидавших решений.

— Нам дали двадцать четыре часа, — глухо, почти шёпотом, ответил капитан Жданов, стоявший навытяжку. Его тень, искажённая тусклым светом, колыхалась на стене, будто живое, тревожное существо.

— На что?

— Чтобы передать беглецов. Я получил прямое сообщение из Эрополиса. От самого Уиткофа. Они там… крайне недовольны. Наши разведдроны засекли фрегат. Он движется со стороны пустыни. И если мы не выполним требование… они имеют полное право применить силу.

— Они не могут просто так начать стрелять! Объяви переговоры! Эту ситуацию нужно решать дипломатией, а не угрозами! — голос Василича на мгновение сорвался, разрезая затхлую атмосферу кабинета, но тут же снова осел, наткнувшись на непробиваемую стену реальности. Жданов, молча кивнув, резко развернулся и вышел, притворив дверь так, что вздрогнули стеклянные перегородки шкафа.

Василич снова закурил. Спичка чиркнула с сухим треском, вспыхнув ослепительным заревом в полутьме, и тут же погасла. Дым от папиросы заклубился медленным, тяжёлым облаком, вбирая в себя запах жжёной бумаги и табака, и повис в неподвижном воздухе, словно призрачная печаль.

— Я всё это понимаю, — прошептал он в пустоту, глядя на тлеющий кончик. — Я ведь не отдал их сразу, хотя должен был, как управляющий, думать в первую очередь о безопасности своих людей. И теперь знаю, чем это всё закончится.

— Эти двое — тоже «свои люди». Ты не отдал их, потому что ты не предатель. Я знаю это, старый друг. Знаю, — тихо сказала Виола, зашедшая в кабинет без стука. Её платье мягко шуршало, пока она опускалась в кресло рядом с ним, и в комнате пахнуло тонкими духами — ноткой лаванды и холодного утра.

— В любом случае я останусь козлом, — горько усмехнулся он. Морщины у его глаз, глубокие и резкие, будто прочерченные иглой, отбросили тени. — Отдам — стану козлом для тебя, для Мэри, Эллы и себя. Не отдам — стану козлом для роботов и подведу под удар всех нас.

— В такие моменты важно слушать не устав, а своё сердце и душу, — её слова повисли в воздухе, тихие, но невероятно плотные, наполненные теплом, которого так не хватало в этом кабинете.

Василич посмотрел на Виолу. Его глаза были измождёнными, красными от бессонницы, а в морщинах у глаз читалась вся тяжесть ночи, проведённой в раздумьях, и невыносимого выбора, впившегося в плечи каменной хваткой.

— В Москву доложил? — спросила Виола, переплетая тонкие пальцы на коленях.

— Доложил.

— И какой ответ?

— Тишина. Связь прервана с утра. Повреждена магистраль. Жданов отправил туда группу с инженерами, никто не вернулся и нет связи.

— Где дети? — спросила Виола, и в её голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая трещинка беспокойства.

— Остались наверху со Славой. Отправлю за ними машину в обед.

— Я помогу тебе, чем смогу.

— Мне нужна твоя помощь. Если начнётся эвакуация… уведи с собой Мэри. И этого паренька.

— Я дала ему имя. Эрик.

— Эрик… — Василич повторил имя, медленно, будто пробуя на вкус, и в его охрипшем голосе прозвучала какая-то отстранённая, почти несвойственная ему нежность. — Ты можешь на меня рассчитывать.

— Знаю, — так же тихо ответил он, глядя в затуманенное окно, за которым копошился серый двор. — Знаю…

— Василич, вызывали? — в кабинет, не скрывая стука сапог, зашёл майор Фёдоров. Его массивная фигура на мгновение перекрыла свет от двери, отбросив тяжёлую тень на стол.

— Вызывал, брат, вызывал, — тяжело произнёс Василич, не отрывая взгляда от пепельницы, где догорал его бывший покой.

***

Майор Фёдоров собрал свою группу специального назначения в низком бетонном ангаре, где пахло машинным маслом, холодным металлом и напряжённым ожиданием. Бойцы, тенистые и подтянутые в тусклом свете ламп, слушали своего командира, и в их неподвижности чувствовалась сосредоточенная сила сжатой пружины.

— Братья, задание — сопроводить двух инженеров по подземной секции к пункту связи, — голос Фёдорова был низким, рубленым, без лишних нот. Он обвёл взглядом каждое лицо, устанавливая тихий, не требующий подтверждения контакт. — С собой берём тепловизионные средства и ночники. Разрывные и усиленные патроны. Комплекты батарей для защиты от ближнего боя. Выход через десять минут.

Тоннель дышал ржавой, едкой влагой. Капли конденсата рождались во тьме и с тяжёлым, размеренным щелчком падали в лужи, нарушая гнетущую тишину. Свет из редких аварийных люков над головами резал пространство, как лезвиями: холодный, пыльный луч, затем густая, почти осязаемая тень, снова слепящий разрез. Воздух был неподвижен, тяжёл и пах сырой землёй, озоном и вековой плесенью.

Группа двигалась сжатым, отлаженным строем, сливаясь в единый, многоногий организм. В наушниках шуршал коротковолновый эфир, прерываемый редкими, шипящими голосами

Командир группы майор Савелий Фёдоров шёл первым, его массивная, но собранная фигура казалась неотъемлемой частью подземелья. Легендарный командир, под чьим началом войска Альянса людей освобождали южные селения от рейдеров, двигался сейчас не по бескрайним степям, а в каменных кишках земли. Взрослый мужчина с седой, тщательно подстриженной бородой и густыми, нависшими бровями.

Подземная сеть была кровеносной системой выживания. Эти тоннели, построенные предками как убежища от ядерного апокалипсиса, теперь служили защитой от всевидящих оков ИИ. «Отказники» восстановили и расширили их, создав тайные технические артерии связи между некоторыми поселениями. «Тёмные коридоры» между станциями, тянущиеся на сотни километров, были лишены освещения ради экономии энергии, превратившись в царство вечной ночи, где ориентировались лишь посвящённые.

— Странная аномалия, — первый инженер, худой и бледный, оторвался от портативного сканера, голос его дрогнул. — Сигнал пульсирует. То есть, то нет. И он… пустой.

— Сканер показывает множественные повреждения на станции, — добавил второй, поправляя очки. — Дежурный не выходит на связь.

— Не к добру это, — мрачно заключил первый, и его слова повисли в сыром воздухе, как предсказание.

Добравшись до гермодвери станции, они обнаружили, что их никто не встречает. Молчание по ту сторону было густым и угрожающим. Инженер дрожащей рукой приложил электронный ключ. Дверь с долгим, шипящим стоном отъехала в сторону, открыв картину немого хаоса: развороченные консоли, искорёженные панели, разбросанные детали, блестящие на полу лужи масла и… тело дежурного инженера, буквально разрубленное пополам от плеча до бедра. Рядом, в ещё более чудовищных позах, лежали разорванные тела второй группы, вышедшей ночью на устранение неполадок.

— Внимание! — Фёдоров мгновенно, плавным движением, оттолкнул инженеров за свою спину, его голос стал тихим, острым и смертельно-холодным, как отточенная сталь. — Саймон, Виктор — прикрыть инженеров! Дима, Андрей — со мной вперёд. Включаем ночники.

Группа, словно единый механизм, переместила со шлемов на глаза тяжёлые блоки тепловизоров. Мир погрузился в зелёно-чёрную психоделическую карту, где холодные стены отливали тёмной синевой, а остаточное тепло трупов мерцало жутковатыми жёлтыми пятнами. Заняв боевой порядок, группа стала вгрызаться в пространство станции, каждый шаг отдаваясь приглушённым эхом. Фёдоров наклонился над телом, не касаясь его. Его лицо в мерцании экрана казалось вырезанным из камня.

— Разрублен… — его голос был ровным, диагностическим, но в глубине глаз, видимых за стёклами прибора, застыла сконцентрированная, ледяная ярость. — На две части. Чем-то невероятно острым и мощным. Не оружием из наших арсеналов.

— Далеко до комнаты контроля? — не отрывая взгляда от тёмного, зияющего прохода вглубь станции, спросил он, не повышая тона.

— Ч-через следующий коридор, — пролепетал один из инженеров, его дыхание хрипело в наушниках.

— Выдвигаемся. Витя! — Фёдоров резко обернулся к одному из бойцов. — Возвращайся к дежурной трубке. Передай в базу код «А». Пусть высылают вторую группу немедленно. Жди их и двигайся навстречу. Только в полной темноте и полной тишине. Понял?

— Принял! — боец, лишь кивнув, без лишних слов развернулся и растворился в чёрной пасти тоннеля, его шаги мгновенно затихли.

Фёдоров повернулся к оставшимся, его рука, обтянутая перчаткой, со скрипом легла на предохранитель автомата, переводя его в боевое положение. Перед ними, как стальная, уходящая в никуда полоса, лежал длинный, абсолютно чёрный коридор. Тишина в нём снова затаилась, но теперь она была иной — звонкой, насыщенной, многообещающей. Она впитывала в себя их дыхание, стук сердец и готовилась к новой встрече. Тепловизоры выхватывали лишь холодные, ровные стены, но в горле стоял металлический привкус опасности, острой и неоспоримой.

***

Смех в комнате, где находились Эрик и Мэри, звенел, как хрустальные колокольчики, наполняя тесное пространство тёплым, беззаботным светом. Они носились по выгоревшему ковру, изображая двух отчаянных мышонков, улепётывающих от величественного и неуклюжего кота дяди Славы — рыжего Барсика, который лишь лениво помахивал хвостом, наблюдая за их беготней. Они прыгали по пружинной кровати, пока не рухнули на неё в изнеможении, задыхаясь от смеха и счастья, их щёки пылали румянцем.

— Хотите к леднику? — в комнату, пропуская струю холодного воздуха и запаха борща из коридора, заглянул дядя Слава, утирая руки об фартук.

— Да! — закричала Мэри, мгновенно подскакивая.

Собравшись за считанные минуты, завёрнутые в шарфы и пуховики, они стояли у выхода, похожие на двух взволнованных пингвинят.

— Так быстро? — удивился дядя Слава, его добродушное лицо расплылось в улыбке. — Я только залил чай в термос.

— А чего сидеть на месте? Впереди нас ждёт путешествие! — довольно крикнула Мэри, подняв маленький кулак вверх.

Поправив Эрику нахлобученную до самых бровей шапку, она стояла и переминалась с ноги на ногу, от нетерпения постукивая валенком о порог.

— Так, метеор, я готов, — провозгласил дядя Слава, выйдя во двор, который ослепительно сиял под слоем пушистого, нетронутого снега. Дядя Слава, кряхтя, надел на них жёсткие лыжные шлемы и большие, затемнённые лыжные очки, превратив детские лица в загадочные лики инопланетных исследователей. Он отёр потёртой рукавицей замок и распахнул тяжёлую дверь гаража. Внутри, под слабым светом лампочки, стоял, сверкая красной эмалью и хромом, снегоход.

— Вау, что это? — прошептала удивлённо Мэри, её дыхание превратилось в маленькое облачко.

— Это «Ямаха», раритет, — с гордостью провёл ладонью по блестящему капоту дядя Слава. — Но лучшее средство для движения по снегу. Живой ещё, как я.

Дядя Слава, с трудом взобравшись, уселся вперёд, жестом приглашая их занять место на широком сиденье сзади.

— Айда за мной, цепляйтесь крепче.

Мэри и Эрик устроились позади, Мэри обхватила дядю Славу за толстую талию куртки.

— Все готовы? — рявкнул он, и его голос прозвучал особенно громко в хрустальной тишине двора.

— Да! — звонко ответила Мэри, зажмурившись.

Дядя Слава поправил ушанку, клюнувшую набекрень, и плавно тронул с места. Снегоход, с глухим урчанием мотора, выскользнул из гаража и нырнул в сверкающее белое пространство. Они проезжали по ледяной чаше замерзшего пруда, и дядя Слава, хихикнув, слегка дал бочком, заставив снегоход скользнуть в веселом вираже. Ветер свистел в ушах, брызги снежной пыли били в козырьки шлемов, а мир вокруг превратился в ослепительную, летящую навстречу белизну.

***

В дежурном кабинете Василича воздух был густым от беззвучного напряжения. Он пригласил к себе командира «Скай Клифа» Константина Соколова. Дверь открылась, пропуская высокого, сухого человека с выправкой стального прута.

— Здравия, Василич, — протянул он руку, и его ладонь была твёрдой и холодной, как металл.

— Здорово, Кость. Присядь, — Василич указал на стул.

Комната будто сжалась, поглотив свет. Василич, облокотившись на стол, смотрел на Соколова тяжёлым, изучающим взглядом.

— В каком состоянии находится «Скай Клиф»? — спросил он без предисловий.

— Техническая часть идеальна, боевая — в теории обслужена, но последний контрольный выстрел был произведён более двадцати лет назад, — отчеканил Соколов, глядя в пространство над головой Василича.

— Что-то случилось? — в его голосе прозвучала профессиональная, настороженная чуткость.

— Пока рано переживать, но сани нужно готовить с лета, — отозвался Василич, и поговорка прозвучала зловеще. — Сделай полный круг на башне. Проверь дроноводов, цепи подачи, систему наведения. И заложи снаряд в основную камору.

Он сделал паузу, давая команде осесть в сознании.

— Я понял, — медленно кивнул Соколов. — Размер примерный, цели?

— Транспортный корабль. Фрегат «Эргополиса», — ровно, без интонации, ответил Василич.

Соколов тяжело, почти слышно сглотнул. В кабинете стало так тихо, что стал различим далёкий, приглушённый рокот генераторов где-то в подземелье.

— Я принял, — сказал он, поднимаясь. Лицо его было каменным. — Разрешите идти?

— Иди, Кость, — кивнул Василич, и его взгляд на мгновение смягчился чем-то, похожим на усталую солидарность. — Проверь состояние орудия. Доложи лично по результатам.

***

Тем временем группа солдат и инженер продвигались по последнему коридору, прижимаясь к холодным, покрытым инеем стенам. Их дыхание, сгущаясь в пар, смешивалось с шипением повреждённых трубопроводов, из которых сочился едкий, маслянистый пар. Каждый шаг отдавался глухим эхом в запертом пространстве, а тусклый свет от налобных фонарей, пробивая мрак, выхватывал из темноты ржавые балки, оборванные кабели и лужи непонятной жидкости на бетонном полу.

Внезапно из темноты впереди, за поворотом, донесся отчётливый, сухой шорох, а затем — резкий, металлический скрежет, будто кто-то провёл когтями по листу жести. Винтовки мгновенно взвылись, стволы выстроились в одну линию, целясь в непроглядную муть в конце прохода. Пальцы лежали на спусковых скобах. Но из пробоины в стене, окутанной клубящимся паром, выскочила лишь испуганная, тучная крыса. Увидев людей и красные точки лазеров, она отчаянно, пронзительно пискнула и юркнула обратно в своё укрытие, оставив за собой лишь шелест и чувство леденящего, стыдного облегчения.

— Продолжаем движение, — тихо, но чётко, без тени дрожи в голосе скомандовал Фёдоров, не опуская оружия. Его глаза за стёклами тепловизора сузились.

Продвинувшись ещё на несколько десятков метров, группа обнаружила в боковом техническом отсеке второго убитого инженера. Картина была ужасающе чёткой в зелёном свечении приборов: его тело лежало в неестественной позе, а голова — аккуратно, почти клинически отсечённая одним режущим ударом чудовищной силы — покоилась в метре от него на луже масла и крови, смотрела вверх стеклянными, застилавшимися плёнкой глазами. В воздухе стоял сладковато-медный запах.

Инженер Володя, побледнев так, что его лицо стало серым даже в тепловизоре, сделал шаг вперёд.

— Васька… — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный неверия. — Господи, Вась, что тут творится? Кто это с тобой сделал?

Он наклонился над телом товарища, не в силах сдержать содрогание, сжимая кулаки от бессильной ярости и боли. После быстрого, но тщательного осмотра, не давшего новых зацепок, кроме страшной чистоты разреза, Фёдоров резко мотнул головой.

— Двигаемся. Тихо. Как тени.

— До основной станции метров пятьдесят, за этим поворотом, — глухо, будто сквозь вату, проинформировал Володя, всё ещё не отрывая потрясённого взгляда от искалеченного тела друга.

— Идём внимательно, — приказал Фёдоров, бросая на инженера строгий, прижигающий взгляд. — Ты — в середине строя. При контакте — немедленно падаешь на пол и не шевелишься. Понял?

Кивнув, Володя прижался к спине впереди идущего бойца, ощущая сквозь куртку жёсткие пластины бронежилета.

Обогнув поворот, группа замерла, будто врезавшись в невидимую стену. Массивная бронированная дверь, ведущая в машинный зал, была не просто взломана — она была выворочена внутрь взрывом или ударом невероятной силы и лежала, искорёженная, как бумажная, на полу, перегораживая проход. Из-за неё валил едкий дымок тлеющей изоляции.

И тут из соседней дежурки, приоткрывшейся на жалкий сантиметр, донесся испуганный, срывающийся на визг голос:

— Кто здесь?! Я… у меня граната! Я всех к ебеням взорву, клянусь!

Володя выдвинулся на полшага, резко подняв руку с открытой ладонью.

— Сергеич, это свои! Морозов! И со мной Сашка! Открывай, чёрт!

За дверью послышался резкий, судорожный вздох облегчения, смешанный с рыданием.

— Володь?.. Б-быстро сюда, пока оно не вернулось! Быстро!

Дверь в комнату отдыха персонала распахнулась, и группа, как один, буквально ввалилась внутрь тесного помещения, заваленного ящиками и обломками. Инженер Володя, не теряя ни секунды, тут же захлопнул её за собой и, оглядевшись, с силой подпер массивным металлическим стулом, уперев его спинкой под ручку. Звук казался оглушительно громким в новой тишине.

***