электронная
99
18+
Анна Каренина против живых мертвецов и другие рассказы

Бесплатный фрагмент - Анна Каренина против живых мертвецов и другие рассказы

Объем:
164 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-0288-0

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

В ТЕМНОТЕ

…горячее железо под моими босыми ногами было лучшим стимулом, чтобы заставить меня бежать, не зная куда и даже не предполагая этого. Лишь вперед, в конец тоннеля, где слабо виднелся тусклый свет…


***

Узкая труба, стены которой пылали нарастающим жаром, была моей колыбелью, местом моего рождения; не помня себя, я очнулся в этом пахнущем затхлым кипятком темном коридоре, где не было ничего, кроме гниющей ржавчины и духа приближающейся смерти.

Руководствуемый лишь болью, обжигающей мою плоть, я устремился к далекому свету, обещавшему покой и безопасность. Я чувствовал себя пушинкой, подгоняемой свирепым ветром; небывалая мощь заключалась в моих ногах. Мне нравилось нестись вперед, ни на мгновение не оглядываясь назад. Я бы даже мог получать от этого удовольствие… если бы не дыхание старухи с косой, что не отставала от меня ни на шаг, несмотря на свой весьма и весьма преклонный возраст. Видит Бог, она была в гораздо лучшей форме, чем я.

Стенки трубы завибрировали, и тут же грозный рев раздался из глубины тоннеля; утробный, он напоминал стенания умирающего доисторического чудовища. В то же мгновение меня обдало жаром, словно кто-то подбросил дровишек в каменку — это Нечто высвободилось наружу. И что хуже всего — оно шло за мной по пятам.

Преследуемый, я старался, как мог, чтобы успеть нырнуть в мягкое белое свечение, прежде чем пламенный демон поглотил бы меня целиком. Но силы вдруг стали покидать мое тело, которое до сего момента выказывало невиданные чудеса. Из-за обволакивающей духоты стало трудно дышать, железо под ногами превратилось в конфорку. Я почувствовал себя глупой отбивной, что вдруг ожила и, смешно перебирая кусками поджарившегося мяса, искала выход там, где он даже не задумывался.

Безжалостная дрожь моей ловушки, этой длинной-предлинной могилы, усилилась. Температура повысилась, и, к своему ужасу, я ощутил, как опалились кончики моих волос. Вот только скорости это не придало. Заряд энергии, дарованный мне неведомыми силами, исчерпался, и тот спасительный рывок, жизненно необходимый, прошел меня стороной. Сзади подпирало огненное дыхание, сжигавшее остатки кислорода и кожу моей спины.

В голове, отдавая предсмертную дань, возник образ дороги и дымящегося асфальта. Я чувствовал его горький вкус и влажный пар, заполоняющий мое горло так, что дышать уже было невозможно.

Но вдруг в какое-то мгновение белый свет оказался совсем рядом, и я всего на миг замедлился, просто, чтобы сделать секундную передышку и ринуться дальше, однако тонны кипятка захлестнули меня и понесли за собой. Вода была столь горяча, что враз сожгла мои нервы, превратив тело в жалкий безвольный манекен. И будучи куклой, я падал вглубь манящего света, даже не пытаясь сопротивляться или кричать от ужаса.

Долго, невыносимо медленно шло время, казалось, прошла вечность и еще полчаса, прежде чем я рухнул на твердую гладкую поверхность. Вдогонку на меня обрушился бесконечный водный поток, уничтоживший последнее желание сопротивляться. Даже то, что я умираю, не зная о себе ровным счетом ничего, не имело значения. Боль кончилась, и это единственное, что меня волновало. Лежа на спине и глядя в белый небосвод, я готовился к смерти, думая о том, что ничему уже не смогу удивляться — слишком поздно. Однако в этот миг надо мной наклонилось бледное громадное существо. Лицо его было сплошь покрыто отвратительными порами, в которые легко могла бы пролезть рука целиком. Бездонные темные зрачки уставились прямо на меня — с удивлением и страхом. Похоже, ЭТО не хотело, чтобы я здесь находился. В подтверждение догадки, существо издало пронзительный вой, едва ли взорвавший мои ушные перепонки. Не слышащий и не чувствующий, то есть попросту уже не существующий, я закрутился в бешеном водовороте, который уносил меня в глубокую пропасть, обратно во тьму, но на этот раз уже навсегда.

***

Оксана рассеяно смотрела телевизор, когда услышала визгливый крик, доносящийся из ванной, где ее дочь чистила перед сном зубы. Женщина неловко вскочила с дивана и бросилась на помощь, ударившись мизинцем ноги об угол стены в коридоре. Одной рукой она схватилась за ушибленный палец, другой в то же время открыла дверь и чуть было не растянулась на полу, но вид заплаканной, однако абсолютно невредимой дочери помог ей сохранить равновесие.

— Мамочка! — закричала девочка. — Там паук! Большой и страшный паук!

Женщина крепко обняла ребенка, продолжавшегося ужасаться, и много-много раз его поцеловала. Когда же девочка со смехом выбралась из маминых объятий, Оксана подошла к раковине: там, возле самого стока, безжизненно лежал необычайно крупный мизгирь. Женщину передернуло, и она поскорее включила воду, которая, стекая в лабиринт сотен труб, потянула за собой несчастное насекомое.

АННА КАРЕНИНА ПРОТИВ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

Всю ночь Анне снились кошмары: в одном толпы обезумевших людей прыгали с мостов в реку, в другом она бегала по лабиринту от неведомого зверя, что, рыча, поджидал ее за каждым углом.

Утром, наблюдая из окна экипажа силуэты прохожих, поглощенных туманом, она не могла избавиться от ощущения всеобщей предрешенности, скорого Апокалипсиса, какой ей рисовался в отрочестве при чтении Библии. Однако, думала она, все это касается только ее одну и как нельзя лучше соответствует ее настроению и даже укрепляет в верности задуманного. Будто сговорившись, и погода, и город, и жители его обрамляли последний день Анны своим испуганным молчанием и мрачными взглядами.

Экипаж миновал мост над рекой, и на миг, заметив тяжелые темные воды, Каренина испытала желание покончить со всем сейчас же и едва не велела извозчику остановиться, но вдруг одернула себя: давний образ растерзанной грудой железа человеческой плоти не давал ей покоя — в этом была своя, особая символика, которой она должна подчиниться вопреки собственной воле.

На вокзале, также укутанном белесой хмарью, стояла мертвая тишина. По неясной причине все люди чувствовали скорую угрозу и говорили меж собою вполголоса, словно боясь пробудить дремавшее неподалеку чудовище.

Анна вышла на полупустынный перрон, скорее угадывая, чем действительно различая фигурки провожающих и встречающих. Она приблизилась к самому краю платформы и, разглядывая мокрые рельсы, пыталась представить, как выглядело т о тело и как будет выглядеть е е тело после трагедии. Пожилой господин с кроткой улыбкой попросил ее отойти от края, ибо в «тумане, особенно таком плотном, пространство искажается, и мы зачастую ошибочно рассчитываем расстояние, что может привести к печальным последствиям». Все это он проговорил с неподдельной тревогой в глазах, и Анна, не желая препираться, уступила ему. Но пожилой господин, хотя и украдкой, все равно следил за нею, так что она подумала, не из-за нее ли царит это странное напряжение, не ее ли смерть предчувствуют и готовятся оплакивать окружающие?

Внезапно раздался паровозный гудок. Эхо от него пронеслось из одного угла вокзала в другой. У Анны забилось сердце, сама собой ее ладонь потянулась к крестику на шее и сжала его. Гудок повторился вновь, стал явственнее слышен шум приближающегося паровоза. Фигурки на перроне зашевелились, и на мгновение оцепенение спало, наступило деловое оживление, точно треснула кромка иррациональной пелены. Шум нарастал, заглушая все прочие звуки, и Каренина ощутила, как дрожит земля под ногами. Начав задыхаться, она набрала в грудь побольше воздуха и постаралась справиться с внезапным головокружением. Резко прозвучал третий гудок — нервный, протяжный, больше напоминающий вопль, и в то же мгновение туман прорезали визг и скрежет тормозов — они вонзились в барабанные перепонки как тонкие металлические нити, проникая в самую мякоть мозга. Анна вскрикнула, зажала уши руками; поблизости кто-то застонал от боли.

Визг прекратился, как и начался — неожиданно; его место заняло тихое перестукивание колес, раздававшееся уже где-то совсем рядом. Анна, все еще не опуская руки, вгляделась в туман, из которого, постепенно размывая бледно-серую завесу, выплыло огромное черное существо с единственным глазом и вздернутым кверху носом. Оно двигалось так медленно, что даже не достигло Карениной, сделавшей пару шагов навстречу, и замерло, тяжело остановившись и отдуваясь — его члены шипели и трещали, как граммофонная пластинка.

С опаской обступив паровоз, люди ждали, когда начнут выходить пассажиры. Но внутри, казалось, никого нет: ни в одном из окон не наблюдалось движения, царило полное безмолвие. Зачарованная этой картиной, Анна встала напротив кабины машиниста, внимательно изучая железные ступеньки. Ей подумалось, что она видит какое-то багровое пятно, еще не до конца высохшее и смешанное с мазутом.

Неожиданно дверца машиниста распахнулась. Каренина вздрогнула, тут же почувствовав чужую ладонь на плече: пожилой господин со страхом смотрел на нее.

— Вы тоже слышали это? — спросил он. Анна напрягла слух и вскоре различила жалобное «помогите!». Господин вскарабкался по ступеням. Каренина заметила, как его ботинок, наступивший в пятно, окрасился темно-красным. Голос, звавший на помощь, умолк. Господин в нерешительности оглянулся и хотел было что-то сказать, но внезапно его схватили чьи-то руки и утащили в кабину, из которой мгновение спустя раздался жуткий треск и нечеловеческий вопль. На Анну упало несколько капель крови.

Не успела она закричать, как из-под паровоза показался покойник с наполовину оголенным, без единого кусочка кожи черепом — он протянул гниющую лапу, облепленную жирными склизкими червями, и схватил женщину за щиколотку. Анна отшатнулась, кисть мертвеца оторвалась от его тела, оставшись на ноге Карениной. Судорожными, нервными движениями она стряхнула с себя эту мерзость. Покойник между тем вылез на платформу и заковылял к ней, ухмыляясь левой стороной изорванного рта.

Анна огляделась в поисках подмоги, но ее глазам предстала ужасная картина: из вагонов выползали живые трупы и вгрызались в глотки ждавших их друзей и родных. Высокий англичанин обгладывал бедра юной красавицы, потерявшей сознание; два чудных ангелочка лакомились собственной матерью, пока гувернантка истязала их отца; несколько барышень копались во внутренностях морского офицера, охрипшего от крика.

Понимая, что не выдержит и сейчас сойдет с ума, Анна бросилась прочь с перрона, миновала вокзал, где еще не было такой вакханалии, но где у одного из пассажиров пошла горлом кровь, и ничего толком не понимающий врач склонился над ним, чтобы в следующую секунду лишиться глаз.

Очутившись на улице, Каренина поспешила к ближайшему экипажу и, назвав извозчику адрес, попробовала отрешиться от безумного воя боли и страха за ее спиной. Извозчик хлестнул лошадей, и те испуганно понесли по взволновавшемуся городу.

Анна никак не могла унять свою дрожь; она до сих пор ощущала прикосновение мертвой кисти, ее острые искривленные пальцы, все еще вдыхала запах свежей и старой крови и снова и снова видела, как кадавры пожирают живых.

Хмарь за окном колыхалась. словно белый саван, под которым время от времени можно было разглядеть силуэты бегущих людей и догоняющих их тварей. На повороте, когда лошади замедлились, к карете подпрыгнул несчастный и принялся умолять впустить его, но почти сразу несколько бледно-зеленых трупов обхватили бедолагу и растворились в тумане. Анна опустила шторки, дабы не видеть этого кошмара, затем крепко сжала крестик и начала читать молитвы.

Проехали мост: река бурлила и пенилась, готовая выйти из берегов; она буквально закипала от горячей крови, лившейся в нее сегодня без передышки. В воде плавали и вертелись вокруг своей оси разбухшие тела утопленников, сталкиваясь меж собой и переплетаясь уродливыми узорами.

Внезапно экипаж стал на месте. Анна дернула колокольчик, но тут же заглушила его ладонью, прислушиваясь к окружающему. Прошаркали чьи-то шаги и стихли. Каренина робко приподняла шторку, всмотрелась в плотную пелену: на башенке светло-голубого собора беззвучно раскачивался огромный колокол.

Вдруг дверца с противоположной стороны отворилась, и внутрь ввалился извозчик с ощерившейся пастью. Он протянул к женщине руку, зацепившись за оборки ее платья. Каренина взвизгнула, подалась назад, давя на ручку выхода. Мертвец, оставляя на ее одежде мутные красно-черные следы грязи и слюны, целиком залез в экипаж и уже собрался вонзить жадные зубы в мягкую плоть своей жертвы, но тут Анне удалось справиться с заклинившим механизмом. Она выдернула ногу из лап чудовища и вылетела наружу. Тварь завыла ей вслед.

Каренина бросилась по бульвару; выплывающие навстречу силуэты деревьев очерчивали ей путь. Хруст и чавканье доносились со всех сторон, несколько воронов с пронзительным карканьем пересекли ей дорогу. Анна прикрыла голову ладонями и помчалась с удвоенной силой. Несколько раз из тумана, прямо перед ней, вырастали похожие на раздавленных ежей мертвецы с раскуроченными ребрами. Она миновала их и неслась дальше.

Неожиданно Каренина обо что-то споткнулась, рухнула наземь.

— Анна, — прошептал слабый голос.

Каренина обернулась.

— Господи! — вскрикнула она и подползла к окровавленному мужчине с оторванными ногами.

— Анна, — только и смог повторить тот.

— Ах, Лева, ах, Левушка, — бормотала Каренина.

Мужчина захрипел, пытаясь что-то сказать. Анна склонилась еще ближе, почти вплотную к его лицу.

— Беги, — наконец вымолвил тот и мгновенно оскалился.

Каренина отшатнулась, упала на спину, а челюсти мужчины прокусили воздух. Зарычав, он перевернулся на живот и на руках двинулся к женщине. Он схватил ее за икры, подтянулся, и его голова оказалась на уровне ее груди.

— Лева! — простонала Каренина.

На секунду-другую тот замер, недоуменно глядя на Анну: какой-то проблеск разума мелькнул на задворках его сознания, но сейчас же погас. Мертвец раскрыл пасть, обнажая твердые крепкие зубы, и сделал бросок вперед. Однако цели он не достиг, напротив, его внезапно затрясло, он закашлялся, оттолкнулся от Анны, издал предсмертный вопль, и в один миг его тело сгнило, оставив на тропинке горстку праха.

Анна ощупала то место, где раньше висел крестик, и, закрыв глаза, пару раз глубоко вздохнула.

Поднявшись, она устремилась вперед и, когда, наконец, бульвар был пройден, увидела высокий дом из красного кирпича. Она перешла улицу, толкнула дверь, которая сразу поддалась и открылась. Анна зашла внутрь.

Из темной прихожей она позвала слуг и окликнула мужа по имени, но ответом ей была тишина. Каренина двинулась вдоль коридора, миновала пустую кухню и очутилась в гостиной. Никто до сих пор не вышел к ней, казалось, она в доме одна. Было слышно только, как царапают в окно ветви деревьев во дворике да бьют настенные часы.

Опоздала, подумалось Анне, он не стал дожидаться ее и уехал один. После всего, что случилось, он имел право так поступить.

Сверху послышался глухой звук, словно что-то упало на ковер. Анна вздрогнула, посмотрела в стороны лестницы: со второго этажа явственно доносилась какая-то возня. Каренина в нерешительности подошла к ступеням и стала осторожно подниматься. Если бы не монотонный гул ветра и мерное тиканье часов, она бы давно лишилась рассудка, будучи не в силах вынести этого напряжения.

Стараясь идти так, чтобы доски не скрипели, она приблизилась к кабинету, откуда раздавался странный шум: теперь он превратился в густое омерзительное хлюпанье. Приотворив дверь, она заглянула внутрь и первым делом, как всегда, уставилась на ее, Анны, портрет, висящий над столом. Раньше он неизменно поднимал ей настроение, показывая, сколь щедро природа наделила ее красотой. Однако сейчас Каренина себя не узнавала: ее белое личико было сплошь в багровых пятнах, с отвратительными лиловыми подтеками, глаза словно застилала пелена, а по нежной шейке струились полоски крови, напоминая вздувшиеся яремные вены. Пирующий каннибал — так можно было бы назвать это полотно. Анна отвела взгляд и тут же застыла на месте от куда более ужасной картины: в зверином исступлении Каренин грыз распростертое на полу тело домработницы — ее ноги и руки подергивались в такт его челюстям.

Увидев Анну, Каренин медленно поднялся и, не обращая внимания на растерзанный под ногами труп, двинулся к ней. Анна успела заметить, что кто-то откусил ее мужу оба уха, и теперь по бокам его черепа торчали жалкие окровавленные огрызки, неряшливые комочки плоти. Каренин открыл пасть и издал хриплый протяжный вой, будто пробуя произнести ее имя.

— А-а-н-н-а-а, — наконец выговорил он и бросился на нее.

Но у Анны больше не было сил бегать — она не сделала ни единой попытки спастись. Она просто закрыла глаза и почувствовала, как существо обхватило ее и повалило на пол. В нос ей ударил запах смерды и гнили, однако она не отвернулась. Мгновение, когда зубы Каренина, чуть тепловатые от крови прислуги, коснулись ее щеки, показалось ей вечностью. Она пожалела, что до сих пор оставалась в живых или хотя бы не потеряла сознание.

Прозвучал сухой выстрел и последовавший за ним треск черепной коробки. Каренин забился в судорогах, замер на миг и вдруг рухнул недвижим. Анна, как в тумане, наблюдала за Вронским, подбежавшим к ней и скинувшим мертвеца. После чего Вронский помог ей подняться, и они крепко обнялись. «Едем сейчас же», — сказал он. Минуя кадавров, ломящихся в окна, они покинули гостиную и вышли на улицу, где их ждали верховые.

Был полдень. Город утопал в крови.

МОНСТР

Я делаю эти записи в надежде, что они помогут не только пролить свет на произошедшее, но и понять причины моего, без сомнения, чудовищного поступка. Несмотря на то, что сегодняшний рассвет мне не суждено будет встретить, я отдаю (и всегда отдавал) себе полный отчет в собственных действиях. И хоть я отрицаю существование загробной жизни, тем не менее, не хочу прослыть свихнувшимся на почве опытов профессором химии. Также я должен заверить, что вины моей сестры Натальи в случившемся нет. О моих намерениях она не знала и не имела ни малейшего понятия.

Все началось в тот день, когда из лаборатории меня срочно вызвали на кафедру — звонила сестра. Я сразу почувствовал в ее необычно подавленном тусклом голосе что-то неладное. Мы давно не виделись, и с момента нашей последней встречи я хранил в сердце образ веселой и жизнерадостной молодой женщины, посему был крайне удивлен тому, как робко она спросила разрешения приехать ко мне в гости со своим сыном. Вместе с изумлением я испытал, в некотором роде, даже возмущение: о каком разрешении идет речь? Пусть тотчас же садится на поезд и берется с собой и сына, и мужа! Стоило мне упомянуть про последнего, я услышал нечто похожее на всхлип. Нетрудно было догадаться, что их семья переживает нелегкое время. Меня это смутило, но не испугало, поскольку Вадим (супруг сестры) всегда казался мне мужчиной уравновешенным и положительным. Так или иначе, я уверил Наталью, что с нетерпением ее ожидаю.

Следующим (весьма дождливым) вечером мы встретились на вокзале. Я горячо обнял сестру, шутливо пожурил за то, что она меня совсем забыла, и попробовал сделать комплимент по поводу ее внешности, однако она остановила меня грустной улыбкой. Оба мы почувствовали неловкость: я никак не мог увязать прекрасную некогда внешность с той болезненно серой маской, всего за четыре года пришедшей на смену здоровому румяному лицу. Затем я протянул руку ее сыну, Диме, который никак не отреагировал и просто глядел с запрокинутой головой и разинутым ртом на медленно ехавший состав. Здесь необходимо заметить, что Дима родился идиотом, и в разговорах с людьми ему на помощь всегда приходила мать, подсказывая, что нужно сделать в ответ. В этот раз она молчала и вообще всячески старалась не замечать моих попыток общения с мальчиком. Я отнес это на счет плохого настроения и решил до поры до времени не вмешиваться.

Взяв такси, мы скоро очутились в моем холостяцком жилище, коему для полного уюта недоставало разве что немного сутолоки, приносимой шумными детьми и ворчащими на них родителями. Не успел я предложить гостям отдохнуть с дороги, как Наталья холодно отправила сына играть в гостиную — по дороге он выпросил набор зеленых солдатиков. Было очевидно, что радость материнства, переполнявшая Наташу в былые годы, бесследно исчезла.

Потом мы заперлись на кухне — да-да, в прямом смысле: я доставал из шкафа чашки, а когда обернулся, увидел, как сестра старается тише и плотнее притворить дверь. Это выглядело бы даже забавно, если бы не жуткий страх в ее глазах, словно мы прятались от некоего чудовища. Тогда я предложил ей объяснить, наконец, в чем дело, и чем я могу помочь. Но ей, видимо, еще требовалось набраться сил, поэтому мы сели пить горячий чай с лимоном и просто вспоминали наше детство, проведенное вместе и полное радости, обид, примирений. Это ее несколько успокоило, она уже собиралась перейти к тревожащей ее теме, как внезапно за ее спиной раздался шум. Наташа вздрогнула, я же улыбнулся и впустил Барсика, который, к моему удивлению, не пошел сразу к миске, а взобрался на колени сестры, принявшейся гладить кота и будто бы забывшей на несколько минут о невзгодах.

Все еще лаская животное, она сказала: «Вадим ушел от меня». И тут же добавила: «Я его не виню. То, что погубило наш брак, сидит сейчас в соседней комнате и притворяется, что играет — ребенок ведь должен играть. Когда врачи сказали, что у меня родится умственно отсталый, мы с мужем ни минуты не сомневались, как поступить: мы полюбим наше дитя, хоть это будет тяжело и физически, и морально. Конечно, нас всяческих пугали. Врачи, знакомые, друзья — все советовали отказаться от ребенка или сделать выкидыш. Но мы стояли на своем. Это даже сблизило нас, и иногда мне кажется, что то было лучшее время, трудное, зато полное настоящей нежности и любви.

Первые года три после рождения Димы прошли не так ужасно, как ожидалось: мы подготовились почти ко всем проблемам и неплохо справлялись с ними. Да и Дима выглядел обычным младенцем, ты ведь помнишь, приезжал тогда, качал его. А потом… Он начал говорить — но не с нами. Почти каждую ночь мы просыпались от дикого смеха из детской; он не просто смеялся, а хохотал, словно его черти щекочут. Иногда казалось, что он кому-то задает вопросы и… получает ответы. Он мог так разговаривать до самого утра и замолкал лишь, когда я входила в комнату. Точнее, мы с Вадимом входили: одной у меня просто не хватало духу. Я спрашивала у Димы, что его рассмешило, что за веселый сон ему приснился, но он только смотрел на меня, либо за меня, за мое плечо и улыбался, как улыбаются друг другу дети, довольные общей проказой.

В остальное время он обычно молчал — его ничто не интересовало, он не любил гулять, нигде не ползал. Зато оживлялся, когда видел насекомых. Правда, это было не совсем здоровое любопытство. Однажды я обнаружила под его кроваткой кучу иголок (которые до этого никак не могла найти и все переживала, что кто-нибудь случайно наступит), воткнутых в игольницу. Ни них, как на шампур, были насажены десятки жуков, пауков, мух, даже пчел — целый частокол! Некоторые еще шевелились, дергали лапками, но что самое ужасное — они пахли и так мерзко, что я едва-едва заставила себя убрать эту дрянь. Я бы никогда не подумала, что насекомые могут издавать подобный запах.

Диме я прочитала целую лекцию о том, как можно пораниться, играя с острыми предметами, взяла с него слово не приближаться к шкафчику, где у меня хранились вещи для шитья. Однако это не помогло. Не знаю, откуда он брал их, но иголки торчали повсюду: из нашей обуви, нашей мебели, наших подушек — мы жили как на атомной бомбе, боялись лишний шаг ступить. Однажды иголка оказалось в тарелке Вадима — я поздно заметила какой-то странный блеск, когда он зачерпнул суп ложкой, и едва успела предупредить, прежде чем он ее проглотил. Она так разодрала ему щеки, что весь вечер Вадим плевался кровью.

Той ночью Дима смеялся без остановки, а на утро мой муж собрал вещи, поцеловал меня и ушел. Я осталась один на один с этим исчадием, которого боюсь так, как, наверное, не боялась никого в жизни. Ты же понимаешь, что это значит, когда мать боится или… ненавидит своего ребенка. Это ведь всегда что-то ненормальное — быть может, во всем виновата я сама, может, я сошла с ума и уже не отображаю реальность, может, меня надо положить в больницу. Я бы хотела, чтобы так было. Все лучше, чем желать смерти собственному сыну».

И моя сестра заплакала. Не помню, когда еще я был так растерян. Мне положительно нечего было ей сказать! Между тем, время приближалось к полуночи, и я рассудил, что утро вечера мудренее. Наталью, отказывавшуюся находиться в одной комнате с мальчиком, я положил в свой кабинет (служившей мне одновременно и спальней), мы же с Димой расположились в гостиной: он на диване, я на надувном матрасе. Барсик ушел к сестре — видимо, не хотел менять привычного ночлега.

Стрелки часов показывали уже около часа, но сон бежал меня. Я не думал, что Наталья говорила неправду, однако с выводами она явно поторопилась. Все, что ни делал Дима, являлось следствием его врожденного недуга, посему никакого злого умысла или тем более чего-то сверхъестественного в его поступках искать не стоило. Только вряд ли подобная формулировка могла помочь загруженной всякого рода проблемами матери-одиночке, поэтому, немного поразмыслив, я принял единственное правильное решение. Таким оно мне казалось тогда и таким кажется сейчас, несмотря на трагический финал данной истории.

Утром я объявил: следующий месяц Дима поживет у меня. А пока его мама отдохнет как следует, то есть походит по салонам, магазинам, просто погуляет, главное — в свое и только свое удовольствие. Я не богач, но кое-какие деньги имею, и раз детей, внуков у меня нет, то побалую свою сестру. Я, конечно, не ожидал мгновенного согласия, как бы то ни было, ей приходилось на длительное время оставить ребенка без заботы, и если ее не укорял материнский инстинкт, то явно тревожило банальное чувство долга. Мне пришлось сильно постараться, чтобы убедить: в таком состоянии, в каком пребывала измученная Наталья, отдых совершенно необходим, иначе неизбежны плачевные последствия.

После уговоров и того, как я наизусть выучил распорядок приема Диминых лекарств, она, наконец, согласилась. Правда, от денег отказалась наотрез, и я поступил согласно лучшей из русских традиций: незаметно засунул купюры во внутренний карман ее куртки.

На вокзале сестра крепко обняла меня и сказала, чтобы я себя берег. Взглянув на мальчика, она некоторое время колебалась, затем погладила его по голове и ласково (но с каким-то подобострастием) попрощалась. Что касается самого Димы, то он выглядел довольно растерянным. Теперь я понимаю: он, точнее оно, просто-напросто боялось потерять своего раба, к которому присосалось и вытягивало все соки под личиной невинного больного ребенка.

Пока же я думал, что мы с пареньком еще можем поладить: я легонько похлопал его по плечу, сказал, чтобы он не вешал нос и что мы еще повеселимся.

Дима посмотрел на меня: его большая плешивая, словно старый палас с выпавшими ворсинками, голова переломилась на тонкой шее, маслянистые глаза уставились на мою переносицу, а губы, покрытые беловатой коркой, чуть-чуть растянулись.

***

Через несколько дней я прекратил прогулки в общественных местах. Чувство, которое я испытывал, прохаживаясь с маленьким уродцем, катаясь с ним на аттракционах, обедая в пиццериях, сравнимо, разве что, с чувством от чтения лекции в полной аудитории с расстегнутой ширинкой: все пялятся, но никто ничего не говорит. Я не выдержал всех этих жадных, растроганных, насмешливых взглядов и смалодушничал — мы стали сидеть дома.

Уже в первую ночь я услышал то, о чем с таким трепетом упоминала сестра: не проронивший до сих пор ни слова, он вдруг заговорил — за стеной раздавался его глухой голос, то монотонный, то вопрошающий, то внезапно замолкающий, будто его резко прерывали. Но мне еще не было страшно, скорее интересно — каково содержание этих мыслей вслух, что такого они хранят, что он доверяет их исключительно собственному воображению.

Однако если меня жгло любопытство, то моего кота терзал самый настоящий страх. Стоило Диме издать звук, и Барсик начинал страшно шипеть; он ощетинивался, выпускал когти, царапая мне грудь, и дрожал, как в приступе бешенства. Насилу мне удавалось его успокоить, и то лишь когда мальчик затихал. На всякий случай я стал запирать дверь в кабинет, чтобы животное не выскочило и не набросилось на ребенка.

Так прошло около недели. Я читал книжки, гулял с котом, перебирал старые фотографии, а Дима круглыми сутками не вылезал из гостиной, ходя иной раз прямо под себя. Наше общение с ним сошло на нет и теперь ограничивалось одним только приемом лекарств — на большее он не шел, сколько бы я ни старался, и, в конце концов, я бросил всяческие попытки подружиться.

Однажды — в последнюю ночь моего недолго отпуска — Дима расшумелся не на шутку. Его бормотание перешло в бешенный крик, а затем и в глубокий хохот. Встревоженный, я вскочил и побежал в соседнюю комнату.

Он сидел на кровати и протягивал длинную худосочную руку в сторону небольшой тумбочки с фотографиями, находившейся в самом углу. В свете бледной луны огромная, слегка приплюснутая голова мальчика выглядела как сам лунный шар. Я подошел ближе и окликнул его. Он посмотрел на меня, потом за меня — все, как говорила Наталья — и пробормотал одну лишь фразу. Фразу, которую я слышал давным-давно и от которой у меня до сих пор стынет кровь в жилах. В тот же момент я и вовсе остолбенел. «Сиди, я открою», — так сказал Дима, и это были последние слова моего отца. На месте, куда указывал мальчик, стояла когда-то родительская кровать. На ней в страшных муках и погиб мой родитель — один обиженный студент облил его кислотой прямо на пороге нашего дома. Неожиданно ярко я вспомнил, как он лежал в ожидании скорой и дико, по-звериному кричал, а мать просто суетилась рядом, не зная, что предпринять.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.