электронная
400
печатная A5
598
18+
Алхимик

Бесплатный фрагмент - Алхимик

Повести и рассказы

Объем:
496 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-4731-1
электронная
от 400
печатная A5
от 598

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

За лося

К нему нередко наезжают студенты — и симпатичные девчонки в том числе. Тогда ветерок доносит звуки музыки и запах шашлыка. И мне давно хотелось побывать у соседа — вдруг посчастливится поучаствовать…


Дача Бориса находится неподалёку от моего скворечника, я уже бывал там однажды — рубанок просил. Теперь же понадобился гвоздодёр.

Сосед развешивал на протянутые по комнате верёвки туристическое снаряжение: палатки, спальные мешки…

— В гараже лежало — отсырело, — сказал он вместо приветствия. — Хочешь — не хочешь, а проветривай, иначе останешься с кучей прелых тряпок.

— В поход собираемся?

— Это трудный вопрос по нынешним временам… Дадут если зарплату к весне, тогда, может, сравним цены на крупу и билеты с нашими возможностями. А пока остаётся надеяться на лучшее. И сушить…

Дом Бориса представлял собой экспериментальный объект. Как, впрочем, наверное, все объекты подобного типа: строились они в недавние времена из подручного материала, так что именно это обстоятельство и диктовало архитектуру. Посреди комнаты, оставляя у стен лишь небольшие коридорчики, громоздилась печь — гордость хозяина: война радикулиту, как он её называл в прошлый мой визит. Под печью в подвальном помещении, куда уводила винтовая лесенка, размещалась парилка… Собственно, печью называть сие сооружение будет неправильно, поскольку это был своего рода муляж. Настоящая железная печь находилась именно в парилке, и от неё по всему периметру кирпичной лежанки кольцами шёл дымоход, который и нагревал кирпичи.

— Слушайте, Борис, я только сейчас обратил внимание, что домишко ваш несколько кособок.

— Хм, понятно кособок. Одну стену громоздил я сам, а другую — мой друг по имени Влад. Рулетки под рукой не случилось, вот и мерили шагами. Я своими — метровыми, он — своими, сантиметровыми. Так что с моей стороны семь метров, а с его шесть, а то и меньше.

Борис посмотрел на меня, похлопал ладонями по своей мощной груди:

— Как насчёт домашнего винца из прошлогодних яблок? — и, не услышав с моей стороны возражений, полез в подпол.

Потом мы сидели за грубо сколоченным столом у окна, за которым вдруг потемнело и завьюжило, пили вино и разговаривали, вернее — Борис рассказывал истории из совей походной жизни.

— Ну что, ещё по кружечке?..

Я обратил внимание, что когда Борис увлекался, то становился похожим на усатого хвастунишку с пером в шляпе (картина «Три охотника», кажется), но никак не на профессора истории. Вот и сейчас он глянул на меня с лукавым прищуром и начал:

— Туристы делятся на две категории — по фасону обувки. Одни из них ботиночники и не признают другой обуви, кроме башмаков, другие ходят только в сапогах — они, стало быть, сапожисты, и ботинок на дух не переносят. Аргументы и у тех и у других неоспоримые. Нет, и у тех и у других ноги постоянно мокрые. Это само собой. Но при этом ботиночники утверждают, что у них ноги чище, потому что вода чаще вливается и выливается. На что сапожисты отвечают не менее резонно: зато у них вода теплее, как раз потому, что — реже обновляется. Так вот Ванька, так вот он, когда собирался в поход, долго думал, какую обувь ему предпочесть, спрашивал у меня, и я ему говорил: ну ты же видишь, я ботиночник. Он на это: вон твой лучший друг Влад — сапожист. И куплю-ка я себе сапоги. И принесли ему офицерские на яловой подошве. Но если Влад ходил в сапогах-ледорубах на резиновой подошве и с укреплённым носком — топором не разрубишь, то Ванька наш в офицерских, значит, решил трудности преодолевать, и в результате на всяком дождичке, на всякой мокроте и особенно на камнях скользил, как корова на льду. То бишь я к чему клоню: можно быть приверженцем чего угодно, но при этом понимать дело поверхностно.

Борис посмотрел на меня с ещё более лукавым прищуром, отчего мне подумалось, что мной интересуются как исходным материалом для будущих походов, и поэтому поднял свою кружку с вином. Мы выпили и Борис продолжал:

— А сие мероприятие произошло ещё на заре моей преподавательской деятельности и соответственно на пути к Саянам. Возникла, так сказать, острая необходимость полететь на самолёте, или точнее — на самолётике. И я, как командор, то бишь глава экспедиции, бодро пошагал на переговоры с лётным составом, который, пользуясь благоприятными условиями, вёл успешное наступление на зелёного змия, принявшего облик ящика с бомбами «Агдама», помните, наверно, такие зелёные бутылки пузатые, из крепчайшего толстого стекла, по ноль восемь литра. Стучусь в дощатую дверь, вхожу, докладываю по форме: я такой-то и такой-то, кандидат наук, и питаю надёжу на их классные лётные качества. Они мне говорят на это: «Ты что, не видишь, чем мы заняты?» Я снимаю очки, протираю их носовым платком, снова водружаю на место и резонно так замечаю: мол, вижу я, но не вижу другого — чем это может им, ассам самолётной школы, помешать совершить перелёт. «Ага, — говорят они, — ты нам нравишься. Садись, выпей с нами». А я, по секрету скажу, в то время ещё не употреблял. Ни горького, ни кислого. Но они мне показывают на пустой ящик из-под вина и говорят «садись». И я сажусь. Они мне наливают пивную кружку «Агдама» и просят сказать тост. Тост я им сказал, они остались довольны, затем я без передыху осушил кружечку и, пока, чувствую, могу ещё торговаться, заговорил о деле. У меня, говорю, всего десять человек, по семьдесят кило каждый в среднем. Они обрадовались и говорят: «Слю-ушай, это почти столько, сколько мы можем взять всего груза. Так что поклажи твоей должно быть ещё не больше двухсот кило. Понял? А у тебя сколько?» А у меня — сомневаюсь, надо ли признаваться — было пять байдарок, несколько ящиков тушёнки, палатки, спальные мешки, надувные матрасы… кстати, с тех пор мы перестали их с собой брать. В общем, аксессуаров набиралось весом ещё около тонны. Или чуть больше — забыл, сколько ящиков с тушёнкой. Выдержав паузу — якобы подсчитываю в уме, — скромно, но убеждённо докладываю: «Примерно столько, сколько вы хотите». — «Да? — засомневались пилоты. — А куда ж вы держите путь, если не секрет?» — «В Саяны, вестимо,» — отвечаю невозмутимо. — «И у вас всего двести кило на десять человек?» — «И что?» — удивляюсь я в свою очередь. — «Да нет, ничего.» И мы продолжили торг. Дёрнули мы ещё по кружечке, и они говорят: «Ну ладно, мы тебя заберём, если у тебя всего двести килограммов на десять человек. Самолёт берёт тонну двести, и ты нам подходишь, по весу. Короче, сейчас выпьешь с нами ещё бутылочку-бомбочку и пойдёшь на взвешивание. Взвесишь свои пожитки и принесёшь нам бумажку, в которой будет сказано, что у тебя двести килограммов груза. Если больше, то мы тебя не возьмём.» Хорошо, выхожу я в соседний зал, в этот рубленный из громадных брёвен барак, к своим ребятам и говорю примерно так: «Сс-слушай м-меня в-вним-мательно!» — «Командор, ты что?!» — ребята мои в натуральном восхищении. — «Я н-нарушил с-спортиный р-режим. В-вы м-можете меня п-покарать…» Все поворачиваются к завхозу, потому как именно в его компетенции вся еда и всё питиё. Ну, наш завхоз… А завхозы, чтоб вы знали, бывают двух типов: рубаха-парень — это тот, у кого к концу маршрута нечего есть и нечего пить, из-за чего приходиться сосать лапу; и сволочь — тот, у кого зимой снега не выпросишь, но в финале оказывается бутылка и к ней закусь. Вот наш завхоз был сволочь. Он почесал за своим круглым ухом, подумал и сказал: «Ну-у, он пил не наше — это можно.» Тогда я сообщаю: «Р-ребята, я д-договорился. Завтра утром л-летим.» Все: ура, качай командора! Четыре девочки бросились меня целовать. Я их попридержал: пока не улетим, ни одного поцелуя. А чтобы вам стало ясно, почему все так обрадовались, скажу: мы прошли уже изря-адное количество километров, и проплыли изря-адное количество речек, и кое-кто уже вспомнил и маму и папу. И полетать немножко на самолёте всем очень и очень хотелось. Но — дальше, я же не сказал ещё главного. А именно: «Д-друзья, у нас должно быть двести кило груза — таково решение местного ж-жюри.» Все на некоторое время онемели, затем: «Как? Как ты сказал?!» — Я им: «Спокуха! Спокен-бокен. Вы не ослышались.» Тогда мне завхоз, этот наш сволочь, и говорит: «К-командор, у нас с тобой на двоих как раз двести. И нам двоим, в общем, хватит и жратвы и пития. На двоих. А всего, для ясности и безоблачности, доложу, тонны этак полторы. — И выразительно пожал плечами. — Не меньше». Тогда я начинаю разговаривать совсем другим тоном: «Ро-обя, — говорю медленно, чтоб дошло до сознания, — у нас должно быть двести килограмм и никак не полторы тонны… Или топайте пешком. Другой аль… аль… тернативы нет!» Но и это не проняло их до полного соображения, вижу — приуныли мои ребятки. «Так, — говорю я им тогда уже как педагог, — значит, выкладываем из рюкзаков всё! — И беру для наглядности за шиворот один из рюкзаков и вытряхиваю из него на землю всё его содержимое. — Оставляем вот так — пустой картонный ящик внутри. И шагом марш на взвешивание!» — «А с байдарками как быть?» — спрашивают меня опять. Ну не бестолочи? — «Оболочку оставить, железо — вон!» И — пошли мы на взвешивание. Весовщица взвешивает и пишет номер груза. Груз номер один — рюкзак — четыре с половиной кило. И невдомёк ей, чалдонке, что с таким огромным рюкзаком, в котором всего-навсего четыре с половиной, никакой болван в тайгу не пойдёт. Не пойдёт и всё. Потому что три с половиной килограмма весит только сам рюкзак. И таким образом у нас набралось двести шестнадцать килограммов на всех. А если учесть, что лишний пуд мы запросто до утра съедим, вдесятером-то, то вообще никаких проблем. Беру я эту справку, прошу поставить штампик, чтоб уж точно поверили товарищи пилоты, и — прямёхонько к летунам на повторное собеседование. Они уже к тому времени половину ящика с бомбами опорожнили и обрадовались мне несказанно. «Двести шестнадцать килограмм? И лишнее съедите до утра? Летим! С тебя сто рублей и два литра спирта». — «Нет, ребята, — возражаю, — двух литров у меня нет. Могу дать сто двадцать рублей и один литр. Эн-зэ» — «Не-ет, — говорят в унисон оба пилота, — зачем нам твои рубли! В Сибири, знай, валюта такая: первым делом спирт, вторым — водка, а уж третьим только — рубли. Ну да ладно, у тебя честный взгляд, ты с нами выпил два литра „Агдама“, мы тебе верим. Договорились: сто рублей и литр спирта. Только чтоб утром на посадке были, как суслики с восходом солнца.» Я возвращаюсь к ребятам и докладываю: «Р-ребята, — говорю им, — не знаю, как насчёт сусликов… а сейчас спите спокойно, но утром всё наше имущество должно быть впихнуто в пятнадцать мест!» — На что мне ехидно так отвечают: «Командор, как ты себе это представляешь?» — «Р-ребята, — уже я в пик им спрашиваю ехидненько, — мы пятнадцать мест взвесили? Тогда о чём галдеж?» — «Командор, — сказал мне тогда мой первый помощник, — в пятнадцать мест всё не поместится». — «Витя, детка, — сказал я тогда проникновенно, — д-должно поместиться.» Утром мы встали и, пока дежурные готовили пищу, чтобы съесть лишние шестнадцать кило, остальные сосредоточенно упаковывались. Когда все рюкзаки были заполнены до отказа и завязаны, оказалось, что ещё шесть ящиков тушёнки, сгущёнки и прочих вещей лежит снаружи. Тогда я говорю: «Я уйду, ребята, но!.. через двадцать минут вернусь, и у кого не будет запаковано и приторочено, тому достанется увесистый пинок командорской толчковой правой ногой. А вы знаете, я слов на ветер не бросаю!» — поворачиваюсь и удаляюсь. Надо сказать, это было самое сложное для меня в этом походе — прогулять двадцать минут без всякого дела. Но когда я вернулся, мои друзья-товарищи были все до единого взмокши, но вполне довольны. И мы отправились на посадку. Впереди у каждого висит рюкзак, на спине — рюкзак (ну или байдарка, куда мы также впихнули по ящику продуктов). И ещё на правой ручке висит лёгонький такой баульчик — всего лишь килограммов на двадцать-тридцать. Но так как рука не выдерживает нести его непринуждённо все эти метры до посадки, то капроновый фал, верёвочка такая восьмимиллиметровая, опоясывает твою шею и незаметно через рукав помогает руке… И чтоб совсем уж сбить со следа самых пытливых и сообразительных приёмщиков-контролёров, через локоток элегантно перекинут плащик или что-нибудь там ещё эндакое лёгонькое — в виде шарфика. И была дана команда: всем идти с искренней улыбкой! Но когда первый из нас добрался до самолёта и сбросил в его нутро свой груз, у меня у первого улыбка сползла с лица. Потому что самолёт покачнулся и присел. Пришлось грозно остеречь: «Эй, не поломай аэроплан раньше времени!» И остальные разгружались уже аккуратнее. Тем более как раз явились пилоты. «Ну что, погрузились?» — «Само собой.» — «Ну так — так, поехали. Что-то у вас тут многовато груза». — «Да он у нас такой пухлястый». — «А, пухля-астый? Ну раз груз пухлястый да вас десять человек всего, то мы сейчас подъедем к дыре в заборе и возьмём ещё одного тур-риста.» Самолёт развернулся, подрулил к дыре в заборе, тормознул, из дырки выскочил мужик, быстренько подбежал к самолёту, кинул свой рюкзак, отчего самолёт опять просел, и радостно воскликнул: «Может, я ещё и догоню своих!» Мы не возражали: «Конечно, догонишь. Главное теперь — взлететь». Тут самолёт, не мешкая, пошёл на взлёт. Дыр-дыр-дыр-дыр… М-м-м-м… Бых! Первый пилот поворачивается и лично мне говорит: «Свистишь, браток! Тут не двести килограмм.» Я ему: «Ты что, читать не умеешь?» — и протягиваю бумажку со штемпелем. Тогда он поворачивается ко второму пилоту: «Ну, написано пером… не вырубишь топором. Разворачивай!» И вот мы вновь мчимся по полю. Дыр-дыр-дыр-дыр-дыр!.. Б-бух! — опять сделали козла, то есть подпрыгнули, как мячик от асфальта. Но не остановились — вперёд мчим, к победе коммунизма: дыр-дыр-дыр… Бу-бух! И — едва затормозили у самого забора. Очень выразительно. Хотел я левому туристу сказать: «Вылезай, приехали», но не стал портить ему радостное настроение погони. Тем более что ко мне уже оба пилота повернулись с отчаянным выражением на лицах, и в унисон: «Свистишь-таки, бат ты наш! Тут явно не двести килограмм, тут цельная тонна!» На что мне пришлось возразить: «Ребята, если вы не можете даже за литру спирта взлететь, я найду другой аэроплан.» — «Ну! — сказали они. — Попробуем ещё разок-другой. Но ты садись рядом с нами — для баланса». И пришлось мне между ними умащиваться на корточках. Самолёт взревел, задрожал от нетерпения, но тормоза прижали его к земле. Мотор надрывался так, что мне почудилось, что на дальней окраине Юдинска, возле слюдяной фабрики, на которую мы вчера забрели по ошибке, думая, пекарня, аборигены подумали: свершается эксперимент века! Наконец, тормоза отпустили, и мы сорвались, как перестоявший конь. Вперёд, вперёд — приподнимаемся! — и снова с треском об грунтовку трых! Подпрыгнули, отскочили от земле метров на несколько, перемахнули забор, чуть не коснувшись его колёсами и потянули-таки, потяну-ули! — чых-пых, чих-пых… Мама родная, помоги! И когда мы вот так взлетели и ушли за территорию аэродрома, первый пилот сказал второму, так, точно меня между ними не было и в помине: «Здесь не двести килограмм, больше.» — На что я резонно возразил: «Это у левого туриста такой рюкзак. Слыхали, как он им бухнул.» — «Ну что ж, — вздохнули пилоты, — сами виноваты. Не выбрасывать же его… Полетим.» И так мы некоторое время летели молча, пока первый не сказал второму: «Н-да, с таким левым рюкзаком нам перевал не переползти». — «Да, — согласился второй, — перевал нам не одолеть с таким рюкзаком. Что будем делать?» Я хотел им подсказать: выбросьте этот тяжёлый рюкзак хотя бы, но вовремя смекнул, что одним рюкзаком не обойтись. «А! — сказал первый пилот, — вырубай автоответчик. Где наша не пропадала.» И стали они поочерёдно, зажимая ладонью микрофон, вызывать: «Аллё, это первый, первый, первый?.. Ноль-пятнадцатый на взлёте. Ложимся на курс. Что-то вас плохо слышно. Что-то совсем не слыхать…» А им в ответ доносится: «Да и вас плохо слышно.» — «Что такое, что такое, не понятно…» — и вырубили рацию, и вместе с нею, как я догадался, выключился автоответчик… или самописец? Я забыл. Контроль, короче, отключили. И мне было сказано: «Пойдём по ущелью, раз такой рюкзак неподъёмный. Но никому не говори, запрещено по ущелью-то.» — «Ну мне-то всё равно, — говорю, — был бы мой рюкзак, а то…» Короче, летим. По ущелью. Слева — скала, в пятнадцати метрах, справа — в десяти. Сидящие слева ликуют: «Ура, до скалы двадцать метров!» Сидящие справа шепчут: «Э! Э-эй! Что-то слишком близко камушки!» А на встречных потоках самолёт болтает, раскачивает его из стороны в сторону, как бумажный. И два моих летуна вцепились в штурвалы и глядят только вперёд. Наконец, первый второму: «На круг пойти не сможем.» Второй специально для меня: «Не дёргайся, будем садиться без захода.» И как потом я уточнил, это означало, что сразу за скалой начиналась змейка — другое ущелье под углом в девяносто градусов к нашему, и внизу протекала река Гутара. Фокус заключался в том, чтобы не промазать мимо аэродрома. Вот мы круто повернули, чуть не касаясь крылом о скалу, и сразу на посадку. Вижу, на зелёном поле пасутся четыре пятнистые коровы, и мужик какой-то меж ними равномерно взмахивает косой. Коров удалось облететь, а мужику пришлось падать навзничь, иначе мы сбили б его колёсами. Приземлились, остановились и ещё сквозь рёв двигателей вдруг слышим фольклорные выражения некоторых русских, проживающих среди некоторых других народностей. Пилоты мне и говорят: «Выходи-ка ты первым, мы и без того нонче утомились.» Я не то чтоб возразил, но поинтересовался, на всякий случай: «Кто ж это так живописно нанизывает слова на общеизвестный русский корень?» — «Начальник аэродрома,» — осведомили меня пилоты и заглушили двигатель. И, в общем, зря, рановато, потому что этот местный начальник всё ещё продолжал выражаться в прежнем духе. Поэтому дальше я буду сразу переводить на обыкновенный разговорный. Начальник меня спросил, зачем мы к нему прилетели? Он нас не звал. Он два часа назад объявил по рации, что закрыл аэропорт. По метеоусловиям. Я возразил: условия замечательные — солнышко светит, коровки пасутся… Тогда дядя начальник уточнил: он не всю ещё траву скосил, а потому убирайтесь вон! Тогда я перешёл на официоз и отрапортовал, что в их край непуганых коров прибыла экспедиция хреноморковной академии для выяснения, так ли тут запуганы коровы, как рассказывал сын начальника аэропорта Алёха, коего экспедиция встретила на верхнем полке в Нижнеудинской бане. «А-а! — взревел начальник пуще прежнего. — А-га! Этот х-хмырь ещё жив?!» И дальше выясняются подробности, что этот сын как исчез семь лет назад из родительского поля зрения, так и не объявился до сих пор. Вот так мы добрались до Верхней Гутары, и одна туристка по имени Кэт кинулась мне на шею и вскричала: «Командор! Дай я тебя расцелую!» И командор ей сурово отвечал таким образом: «Погоди, милая, дай закончить разговор с начальником аэропорта…»

Однако здесь уже не мне, а начальнику аэропорта не дали продолжить рвать и метать и, главное, самым бесцеремонным образом. Откуда-то сверху из-за пригорка вылетает неожиданно бричка, не плоше нашего самолёта, но запряжённая рослой мохнатой лошадью и прямиком мчится к нам. Подлетает и два человека монголоидного типа во всё горло, точно кругом все глухие, кричат:

— Е-эй, началнык, что привезли — водку или вино?

Дядя начальник как-то сразу успокаивается, чешет шею, сурово отвечает:

— Не-ет, — таким тоном: мол, шустрые вы больно, разбежались, отчего сразу становится ясным, какая у них тут на сей счёт конкуренция по части спиртного. — Туристы прилетели.

— А-а, тури-истов привезли. — И тишина после оглушительного крика такая возникает, что слышно, как потрескивает у нашего самолёта перегревшийся мотор. Потом подходят и говорят уже достаточно спокойно: — Е-эй, туристы, почему вы нам не привезли водки?

Все почему-то — мои ребята, пилоты и левый турист — разом на меня поглядели, поэтому отвечаю за всех:

— А почему мы вам должны привезти?

— Дак у нас же снабжение из Москвы. Вы из Москвы?

— Не, — говорю, — не из Москвы. Мы из Тьмутаракани. Из Костромской морковной академии.

— Да? А что такое Кострома? Это дальше Москвы или ближе?

— Ну, вам, похоже, всё равно. Для вас что Москва, что Кострома — всё рядышком. Кострома на Волге.

— А что такое Волга?

Я по натуре просветитель, вследствие чего даже на самые-самые каверзные вопросы мне интересно отвечать:

— Это река такая, широкая.

— Ширше нашей Гутары?

И тут мы почему-то все хором отвечаем, с подъёмом, с неподдельной, так сказать, гордостью и патриотизмом:

— О! Раз в сто, если не больше!

— Да ты что?! — и некоторое натуральное замешательство возникло в стане аборигенов, затем с недоверием: — А чего ж вы тогда сюда приехали к нам?

— Походить, посмотреть.

— Так у вас же река ширше, чего ж вы здесь не видали?

— Да вот мы не видели такой узкой реки, которая быстро несёт свои прозрачные воды… потом хотим пройти пешком.

Аборигены слегка подумали:

— Ну идите.

— Ну пойдём.

Такой вот, примерно, разговор получился у нас с местным населением. Имя этому племени тофолары. Их всего-то по переписи семьдесят девятого года двести двенадцать штук на всём земном шаре, а именно в верховье реки Гутары, в двух посёлочках — Алыгджере и Гутаре.

Наши девочки пошли в магазин посмотреть, что да как (потом рассказали: индийский чай в килограммовых пакетах на полках, яичный порошок, масло сливочное и вино, но по разрешению местного совета), а мы продолжили наше общение с тополарами. Они подходят к нам снова — мы грузом своим занимались — и говорят:

— Слушайте, ребята, идёмте к нам, переспите с нашими жёнами и дочерьми.

Мы слегка опешили, с непривычки. Они говорят: вы не бойтесь, мы детей на себя запишем. Свежая кровь нам нужна, а то дети болеют, помирают, кровь не сворачивается у них. Они нам и паспорта показали и про то, что правительство разрешило им бесплатно до Нижнеудинска летать на…

— И что, летаете?

— Не-ет!

Вот таким образом завершился наш перелёт.

— Ну ты как, ещё по кружечке? За лося!

— За лося?

— Да, чтоб жилося, чтоб пилося, чтоб… ну сам понимаешь.

Я согласно поднял очередную кружку.

— Кстати, о медведях… — сказал Борис и посмотрел на меня ещё лукавее. — Было это в тех же благословенных алтайских краях. Шли мы к перевалу. Идём. И видим раздвоение тропы. Та, что набили звери, повернула влево, а перевал, куда нам нужно, виднеется справа. К нему напрямик — по правой тропе. Но эта тропа тянется через курумник, или чапыжник его ещё называют, за ноги цепляет, мешает думать о возвышенном. Мы с Владом поэтому решили идти тропой звериной. Ну, зверюга же не дурра — выбирает не самый худший маршрут — а за перевал он, зверюга, так или иначе тоже ходил, бесспорно. Такие наши аргументы. Однако остальные ребята возражают: «Тут по прямой всего ничего, какого лешего переться в обход!» Ну, я поглядел, прикинул: долиной всё видно, деться им некуда, и не стал на своём настаивать. «Конечно, ребята, коль так сильно хочется, идите, а мы с Владом всё же по левой тропочке прогуляемся. Разведаем. Для общего, скажем, ознакомления.» И в самом деле не спеша и по суху вышли мы вдвоём прямиком на расчётное место встречи. Они же, ребятки мои непослушные, зырылись в болото и выбрались после нас минут аж через шестьдесят, по пояс в грязи, злые, но, так сказать, просветлённые жизненным опытом. Но это я не в укор и назидание, а к тому, почему мы с Владом оказались вдвоём. И нам одним посчастливилось… Да. Только мы остановились у перевала с предвкушением блаженно отдохнуть, как Влад и говорит: «Командор, глянь — Ми-ша,» — с ба-альшим таким удивлением в голосе. Я оборачиваюсь: возле камушка на задних лапках стоит медвежонок, и передние у него, как у суслика, подняты. И смотрит он вовсе не в нашу сторону. И с той стороны, куда обращена его мордашка, из-за камня выбегает ещё один такой же крохотуля симпатичный. Он-то нас и заприметил. Тут же поделился информацией с братишкой и оба они — обрадовались! — побежали к нам. Влад же, напротив, почему-то не обрадовался и сердито закричал на них: «Гей, у-у, ба!» — и ещё другими всякими словами стал ругаться, которых, впрочем, по малости своей медвежата знать не могли и потому внимания не обращали. Я говорю: «Влад, ты чего орёшь-то? Возьмут да убегут, и не успею я на плёнку их заснять.» — Сам между тем быстренько достаю фото- и киноаппарат. «Погоди орать, Влад.» А он: «Сам дурак! И кино твоё дурацкое! Там мамаша их!» И тут из-за камня поднялась огро-омная медведица, сама бурая, а на груди треугольная манишка, не то галстучек, не то передничек. Кто её знает, что там за камнем происходило — то ли в гости к кому явилась, то ли сама по себе завтракала. Встала она на задние лапы и сказала: «А-а-а-р-р! Вот вы какие!» — и без промедления кинулась за медвежатами вслед. Влада такое ейное поведение возмутило донельзя: он стал шуметь пуще прежнего, топать ногами и на меня кричать: «Кончай ерундой заниматься! Ракетницу доставай!» У нас сигнальная ракетница была с собой. Я Владу: погоди ты! А сам снимаю на камеру. И вижу я в телевик крупным планом, как она бежит — две лапы вперёд, потом зад заносит, две лапы вперёд и снова зад заносит. Точно с тем, чтобы вовремя остановиться. Догнала медвежат и на бегу же медвежатам по макушкам. Левой лапой — правого, правой — левого. И они в разные стороны покатились — то ухо вниз, то ухо вверх. Сели, смешные такие, и с недоумением на мамашу свою воззрились. Мамаша лишь чуть притормозила — глянуть на своих неслухов, и дальше — к нам. И я через объектив вижу только морду её, затем только глаз… Влад мне кричит: «Стреляй, гад! Стреляй, паразит!» И меня словно водой окатили студёной. Понял я, что без ракетницы вряд ли обойтись. Дальше для меня происходило, как в замедленном кино. Камера — я её не бросил и не положил, я просто разжал пальцы — как осенний листочек легонько скользнула вниз, в этот момент я уже сдёрнул рюкзак с плеч, перевернул его, вытряхнул содержимое, выхватил ракетницу, скрутил с неё колпачок — а камера всё ещё летела к земле, — прицелился (и вот тогда только время стало тикать по-прежнему: камера достигла земли и юркнула плашмя в траву). Медведица остановилась метрах в десяти (потом мы замерили — восемь оказалось) и я, не отрывая от неё глаз, спрашиваю у Влада: «Чего орать перестал? Говори — стрелять, нет?» Влад: «Стой-стой-стой! Тихо-тихо, — и медведице: — Пошла, пошла, пошла отсюда…» И так мы стоим — я целюсь, Влад зубы медведице заговаривает. Наконец она как бы нехотя повернулась и, ничего не сказав, вперевалочку поплюхала к медвежатам. Я Владу с гордостью говорю: «А ведь я мог ещё быстрее ракетницу достать, если б вспомнил про нож, он на поясе у меня, чик — и распорол бы рюкзак…»


Что касается гвоздодёра, придётся за ним в другой раз, заодно, может быть, ещё по кружечке — за лося, так сказать…

Карты-картишки…

Василий насупясь сидит в подсобке на перевёрнутом ящике из-под пива, курит. Заходит Палыч (свои называют его за глаза Паныч), директор, оценивающе оглядывает его поверх тёмных очков, и тоном — не то обиженным, не то язвящим (с похмелья Василию трудно определить), — говорит:

— Мне даже неловко общаться с тобой, таким… грустным.

Василий для приличия пошевелился, однако промолчал, потому что голова, точно у рыбы варёной.

— Ну и зачем ты мне нужен такой? — Паныч (ему ещё и тридцати нет, но приличным брюшком, и все к нему с почтением и по отчеству) повернулся к двери. — Следуй за мной.

В кабинете Паныч налил хрустальный стакан коньяку, скомандовал:

— Вперёд!

Василий выпил и закрыл глаза.

— Держи, — Паныч протянул конфету. — Присаживайся, — и сам примостился на край стола, скрестив при этом ноги и руки, ободряюще улыбнулся: — Ну, чего скажешь?

— А чего сказать, — Василий прислушивается к начинающемуся рассвету в голове и расслаблению в теле, пожимает плечами и разворачивает конфету.

— Ну, например: я оставляю на тебя магазин — сумеешь продать его целиком? С потрохами, так сказать.

«Вот оно что», — Василий разжевал конфету, проглотил, облизал зубы.

— А что ж… могу.

Василий, в общем-то, по натуре не сквалыга, но азарт в нём не дремлет. Был чуть помоложе когда, развлечения ради такими хохмами занимался: кильку за шпроты выдавал и сбывал заезжим оптовикам, или в соседнем магазине собирал с простаков деньги на растворимый кофе или колбасу по пятнашке, которая в зале по три сорок, но её нет. Скучивал вокруг себя нуждающихся: иди сюда, — манит рукой мужика. Тот: я чо — я ничо (мужик уже в трансе от одного такого обращения, как, впрочем, и все остальные, вокруг столпившиеся). Ид-ди сюда, говорю! Тебе колбаса нужна? Ну вот. Соберёт деньги и шмыг в магазин, оттуда через заднюю дверь — в такси прыг и поминай как звали. Потом ящик коньяку ставил ребятам из «дружественного» магазина. Так что не о наживе речь — об игре, психологическом эксперименте. И сейчас иной раз и не нужно вовсе, а украдёт чего-нибудь. Спортивного интереса ради. Впрочем, то давние времена, сейчас уже и неловко вспоминать про такое… да и представляется так, будто и не было ничего, как детства, скажем. Сперва тебе рассказывают мама с папой, каким ты был смешным засранчиком, и тебя это умиляет. Потом родители уходят — уходит и время с ними вместе как бы. И ты остаёшься сам по себе — наедине со своими воспоминаниями. И потом эти воспоминания начинают потихоньку затираться новыми впечатлениями… Ну не совсем, конечно — в критические минуты перед глазами вспыхивает… Но всё же. Спрашивают тебя, например: каким видом спорта ты занимался, ты отвечаешь, а потом спохватываешься — а занимался ли? Уж не соврал ли?.. Ну да ладно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 400
печатная A5
от 598