электронная
400
18+
Алгоритм страха

Бесплатный фрагмент - Алгоритм страха


Объем:
186 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6054-9

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1. Все подчиняется манзу

Поток людей течет по злачным улицам, вливается в раскрытую пасть метро, исчезает в извилистых лабиринтах, и подземный кишечник медленно переваривает нахлынувшую морозную массу, жует ее, дробит, смешивает, извергает из клоак, скармливая размякшие тушки улицам, супермаркетам, соляриям и стадионам.

Глаза толпы тусклы и безжизненны.

К чему эмоции, если мозг мастурбирует манз. В нем свирепствует заунывный вой, призыв пасть на колени, смириться и разжать кулаки.

В этом вое мало слов, но каждый слог с младенческих лет врезан в память.

— Убей!

— Убей!

— Убей!

При первых звуках манза движение приостанавливается, дверцы вагонов замирают, стражи вытягиваются по стойке смирно, закрыв глаза.

И вот уже все на коленях.

Но погрузившись в какофонию, выплыть, не растеряв часть мозга, невозможно.

И даже если одна из бесчувственных тушек свалится на рельсы, толпа не выйдет из анабиоза, хотя бы на секунду вынув потные затычки из ушей.

Манз всемогущ, он останавливает время, его звуки повелевают пластиронам прекратить на время погоню за беглецами, а несчастным жертвам позволяют пару минуть передохнуть на коленях.

Уделив внимание манзу, толпа снова поднимается и спешит по делам.

Двенадцать раз в день хомячки обязаны включать наушники с Манзом.

Он более чем традиция. Он увещевание и напоминание, обращение и очищение, вдохновение и забвение.

Короче, Манз — связующий раствор каждого с каждым и каждого с ним.

Он понятие довольно-таки абстрактное, и у каждого свое.

Сначала говорили, что он рассеянный во Вселенной след печального скитальца.

Потом, вспомнили, что он тот, кто жаждет многих костров из книг и ученых дев.

Иным он являлся странным ребенком, сидящем в позе лотоса и вещающим о том, что любовь — есть боль, а высшее наслаждение — агония смерти.

Дошло до того, что вера обратилась в шантаж, а сострадание к ближнему воплотилось в стратегию легких побед.

Разнообразные ипостаси породили в свое время массу мнений и споров, ставших стержнями опустошительных мировых войн.

Беспрерывные сражения разрушили в прах цветущие страны и города. Огненный смерч прокатился по земле.

И в результате Большого Ядерного Недоразумения планета обезлюдела.

С тех пор прошли века.

Взрывы и вой сирен затихли. Но среди развалин еще кое-где копошились выжившие.

Они выползали из бункеров и катакомб, прорытых в метро, снимали противогазы и маски, оглядывались, по-детски радуясь солнечным лучам.

— Смотрите: солнце наконец-то пробилось сквозь черный туман.

— Земля оживает.

— Поможем ей возродиться.

Люди хотели жить и, не жалея сил, огораживали радиоактивные зоны колючей проволокой, расчищали развалины, хоронили обгоревшие трупы.

Они расчистили зону, чудом избежавшую смертельного заражения. И на картах испепеленного мира, появился последний человеческий мегаполис, уцелевший в котле Ядерного Недоразумения.

2. Долг пластирона

Никто не заметил, что в метро прибавилось стражей.

Их легко узнать в толпе, зрачки ушиты неоном, виски сотрясает адреналин, а ноздри пятый месяц процеживают молекулы сероводорода, извергаемые клоакой толпы.

Слуги дьявола ищут половину дьявола.

Она ангел.

Юный белокурый, звенящий от смеха, с лучами, которым тесно в глазах.

Их мало, половинок смерти.

Ангела определить легко.

Вдруг поймешь, что хочешь засыпать ее цветами, лепестками, ароматом, сиянием камней, взмыть с ней над планетой, дать крылья…

А потом обломить их и наблюдать за стремительным падением в вихре пушистой мишуры.

Стражи выполняют долг ревностно.

Хозяин должен быть не просто здрав мозгом и аппетитом.

Стальная сила мышц и звон сухожилий — вот что приветствуют демоны.

Лишь этой музыке исчадия ада рады служить.

Стражи бродят с утра до вечера по пьяным от мартовского озона улицам, заглядывают в глаза прохожих, сдирая маски с лиц ночных бабочек.

Они безжалостно вырывают прелестниц из рук кавалеров, уничтожают корзины с цветами, втаптывая в подтаявший лед пестики и тычинки, пока цветочницы с воплями разбегаются от них в разные стороны.

Непросто распознать аромат редчайших генов в воздухе, наполненном оттаявшим озоном, дыханием ландышей и приторных гортензий.

Ангелов для хозяина ищут по запаху.

Говорят, им не свойственно смердеть.

Их кровь будоражат коктейли райских садов, и тысячи винных букетов легкомысленным хороводом веселят души, доводя до умопомрачения.

Но вот уже третью неделю демоны рыщут напрасно.

Их взоры нестерпимы, они пронзают до мозга костей, обнажают и опустошают.

Лучше не встречаться взглядом со стражем.

Придется три дня глотать корхиллин, чтобы уменьшить разбушевавшуюся мигрень.

Стражи на вид безобидны, как служащие метро.

С виду не отличишь. Те же рога антенн над головой, те же монолитные аморфные силуэты на фоне проплывающей на эскалаторах толпы.

Отличить друг от друга их можно по нагрудным жетонам. Чем выше звание, ем больше звезд на груди.

Стражи надежны и не пропустят мимо ни одну женскую фигурку.

Со стражами, стоявшими перед эскалатором поравнялись два пацана.

Один, тыча пальцем в ярко — оранжевые трико, постучал пальцем по виску:

— Дурацкий прикид сегодня у пластиронов!

— Он дурацкий всегда.

Убежать от возмездия и смешаться с толпой не удалось.

Волна разряда из парализатора пронзила позвоночник подростка.

Тело дернулось и окоченело. Губы насмешника застыли в гримасе.

Мощные лапы стража придержали сквернослова, чтобы не свалился под ноги толпы, в виски въелись металлические зажимы, трубки сканера, громко чмокнув, присосались к глазницам.

— Ну, что? — спросил двухзвездный пластирон однозвездного.

— В базе данных не числится.

— А по статье «непочитание»?

— Тоже чисто.

— Проверь по списку блудомыслия, — посоветовал старший.

— Не значится. Выявлен в первый раз.

— Все равно, заноси радужку в базу, определи индекс пригодности и группу толерантности.

— По всему видно: задержанный хомячок неправильно воспитан и нелоялен.

— Возможно, его родитель изгой?

— Вот что значится в базе о предке:

«Благонадежный.

Из бумажных крыс.

Верноправильный, индексированный.

В блудомыслии не замечен».

— Все равно вызывай папашу.

— Возня!

— Занесем в списки неблагонадежных.

Парализованного подростка пластироны установили на вертикальный автокар, стиснули бока, подтянув полочку под самый подбородок.

— На выворачивание? — спросил однозвездный.

— Естественно.

— Не слишком ли молод?

— В последнее время отправляем в основном молодняк.

— Круто ему придется!

— А ты не жалей. Полечат, мимику восстановят. Зато не станет отвлекать от службы.

— Да, смутьянов слишком много развелось в последнее время.

— Раньше нелоялы бежали в район развалин, скрывались от индексации, а теперь поняли, что легче спрятаться в толпе. Поэтому проверяем всех. Каждый — под подозрением.

— Попробуй, различи преступника среди тысяч одинаковых рож!

— В этот раз мы разглядели серьезное логово.

— А ты откуда знаешь?

— По цепочке от сосунка подберемся к папаше, а там всю семейку перешерстим, друзей-знакомых, заговор, чую, раскроем.

— А если там чисто?

— После выворачивания молодняка чисто не будет. Вот увидишь. Моя группа на этом давно в подзарядке. Скажу по секрету: выявлять серьезных преступников легче всего с помощью детей.

— Это как?

— Что у взрослого на уме, то у сосунка на языке. Мы обязаны очистить город от личностей, призывающих к разрушению, изменению и непочтению. Все средства хороши.

Через пару часов за парализованным подростком приехал вызванный стражами порядка отец.

Его плащ был истрепан в метро, одного рукава не хватало, видно, что несчастный родитель торопился, продираясь сквозь толпу.

Он тяжело дышал, пот лил с лица.

— Опознали? Ваш? — страж указал на зацементированную гримасу мальчика с вытаращенными глазами и перекошенным ртом.

— Я же просил, умолял: подождите!

— Нужно было сына умолять. Воспитание никуда не годится.

— Да разве ж я не воспитывал? Бил головой об стену, порол, — залепетал родитель.

— Нужно было сразу отправить на выворачивание. Словам нет веры. Предъявите, родитель, радужку.

Несчастный папаша вставил глазницы в окуляры, сдал слюну и жиропот, расписался в журнале.

— А штраф за что?

— За недонесение.

— Но почему так много?

— Сумма штрафа определяется базой данных.

— Она равна стоимости моего жилья!

— таков закон.

— Я стану бездомным! Пожалуйста, перепроверьте!

— Вы критикуете базу данных?

— У меня семья, жена, еще двое детей!

— Вы недовольны системой штрафных наказаний? Мы это внесем в базу.

— Я ничего особенного не сказал!

— В ваших словах угадывается призыв к изменению.

— Я всем доволен!

— Это не для базы.

— Да что же вы творите?

— Запиши: «грубое непочтение».

— Туда же, да.

— Почему? За что? — договорить родитель не успел.

Синяя волна ударила из тороида, и отец преступника застыл с перекошенным от ужаса лицом.

— Ты только посмотри на папашу!

— С такой физиономией он сразу потянет на обиженного и мстящего.

— Вот как нужно выявлять подлецов. Сегодня за один только час мы отправили девять матерых преступников на выворачивание. Учись, В/881345.

— Слушаюсь, В/881346!

— Кстати, а как объект номер первый?

— Не обнаружена.

— Она здесь. Мы получили точные координаты.

— Мимо не пройдет.

— Ее зафиксировали на входе, значит она до сих пор внутри.

— Может быть, заблудилась? Были случаи, когда больные амнезией кружили с утра до утра по кольцу.

— Она не больна.

— Могла догадаться.

— Только не это. Хомячки беспечны и тупы.

— Она не из хомячков.

— Муззия? Как посмела?

— Она не муззия. Муззии под страхом смерти не выходят из дома.

— Так что же она такое?

— Нечто сенсационное. То, о чем запрещено говорить.

— И как же тогда нам к ней следует относиться?

— Негативно.

— Проверить базу?

— Там ее нет.

— Как такое может быть?

— Она не живая. По базе данных амазонка давно умерщвлена.

— Амазонка? Особь, подлежащая уничтожению с рождения? Вы, олухи, провалили миссию, преступница просочилась мимо!

— Значит, была не одна. Прием известный. Один подходит, зубы заговаривает, а другой в это время лезет под лазером.

— А нам бегать! Пока догонишь нарушителя, объект уйдет.

— А ко пособник? Маловероятно, что хомячок на это пойдет.

— Хомячкам слабо. А вот если, кто-нибудь такой же, как мы.

— Страж?

— Да.

— Предательство среди пластиронов? Но для чего? И кто?

— Их много, предателей нашего господина.

3. Меня пасут

Стражи находят по любому адресу в сети, упорно процеживают килобайты паролей, типичных фраз, кличек, контактов с друзьями.

Им достаточно вздоха в эфире, чтоб определить координаты моего степфона.

Сначала я думала: из-за мамы.

Единственный звонок к ней, пара слов, брошенных на ходу:

«Как дела? Не болей!», — становились прелюдией новых арестов и замораживания в сети дружеских голосов.

Друзей увозят, заламывают руки за спину, фиксируют гримасы магновспышкой.

А родственники…

Их тоже нет.

Они за пределами скользких улыбок и шелеста губ на прощанье:

— Мы же придуприждали: не лессь, не лессь.

Меня до сих пор не могут найти.

Почтовый ящик забит повестками.

Не дозвонившись по скайпу, стражи строчат телеграммы.

В них одно:

«Вам надлежит срочно явится на допрос в Гостолерантность».

А вызов в этот отдел — не шутка.

Промывание мозгов — обязательный ритуал законопослушного гражданина.

Каждые три месяца надлежит тестирование. В них тысячи вопросов, ловушек, провокаций. Проверка лояльности, пригодности, чувства благодарности, зависимости, подчинения, а главное толерантности.

Что значит «толерантность»?

Терпимость.

Когда-то были дома терпимости.

Страна терпимости — источник благ и райских наваждений.

Изморозь профиля вползает паутинкой на жидкий экран, покрывает кристалл густой сетью, и откуда-то из глубины выплывает мерзкое насекомое.

С каждой секундой все ближе, все отчетливее проступают выпуклые глаза и рыло, мерзкое, отвратительное.

Тварь скребет жвалами по экрану, и монитор гаснет, испустив на прощание ослепительную вспышку.

Снова надзор.

Отключение за отсутствие уникода.

Гаснут зеленые звездочки на карте Вселенной одна за другой.

Вместо них приходят тролли.

Злобные, озверевшие монстры с клоаками вместо губ.

— Пописдим, балерина?

— Мы знакомы?

— Разумеется, крошка! И ты, и я, и мой, и твоя.

— Откуда знаешь мой уникод?

— Мы все знаем.

— Кто — «мы»?

— Твоя смерть.

— Смерть? Зайчик, сними забрало! Покажись, возможно, где-нибудь встречались?

Тролль никогда не снимет маску.

В узких прорезях глазниц то сальная рожа, охваченная жабо тройного подбородка, то взгляд иссушенной мумии, извергающий:

— Страданье без любви дарует рай.

Опека всегда рядом.

Даже если купишь ложный уникод — найдут.

У них тоже есть деньги:

— Что тебе нужно?

— Ты догадлива, балерина. Мне просто необходимо прямо сейчас вытащить свой большой из штанов и отшлепать им тебя по губам.

Они являются под никами, в маскарадных масках, сально шутят, навязывают переписку, секс втроем, дружбу, техническую помощь, прикидываются почитателями таланта, шлют виртуальные шоколадки или марципановые розочки.

Но под россыпью драгоценных роз скрыто что-нибудь вроде писсария с какашками в виде фарфоровых сердец.

С утра до вечера: монитор извивается растяжками сусальных улыбок.

Иногда из двоичного тумана всплывают сожженные кислотой лица муззий.

Они жены-преступницы.

Не гляди на ужасные ожоги, иначе тебя вырвет.

Если не успеешь переключить монитор до того, как муззия двумя пальчиками успеет приподнять капюшон с лица, ты в эту ночь не заснешь.

Муззий специально показывают на экранах крупным планом, как напоминание о грехе. Они предупреждение, назидание. Они зеркало судьбы.

Их глаза шаловливы. Две дырочки вместо носа не помеха кокетливым жестам и гонорару, сулящему надежду на операцию.

Муззии успевают заморозить свои отрезанные разгневанными супругами носы или уши, но долго не обращаются к хирургу, предпочитая хранить важные детали в надежном месте.

Хуже приходится тем, кого рассерженный супруг облил серной кислотой. Они страшно выглядят в первые дни после казни: вспухшие орбиты белков, волдыри, рваные язвы, кости под обнаженными черепами.

Жертвы любят позировать перед камерами и великодушно прощать мужьям свои страдания, вздымая шалашики ладоней к небу.

Но верят ли они? Между богом и ослепшими глазами стоит хозяин. Тот, кто приобрел очередную зверушку в коллекцию.

Хозяин — бог, судья и палач. Изуродованная муззия становится старшей женой и получает власть выбирать для супруга следующую жертву.

Удивляет безмятежный ступорный вид несчастных, вера в жизнь, как в обязательный саван для полета на небо.

— Я тебя найду! — снова завыл голос на экране.

Ах, проклятие, не успела переключить сайт, и очередная жертва правильноверного супруга выкатила слепые бельма в монитор, издерганные лохмотья губ задрожали, испустив на камеру нити бурой слюны. Они каплями потекли по экрану с той стороны.

Пора.

Бегу.

Свет в туалете.

Унитаз…

Порядок.

«…Найду тебя, найду.

Посмотри на меня.

Это не мое лицо.

Оно станет твоим очень скоро в будущем.

Ты думаешь о греховном.

Ты думаешь о клиторе.

Ты хочешь к нему прикоснуться.

Ты смотришь на чужого мужа

сквозь решетку чувств.

Это Грех, Грех, Грех!

Ты окликаешь его,

ты жаждешь его прикосновений к опухшей вагине!

Ты умоляешь Грех пронзить твое одинокое тело.

Ты показываешь обнаженному юноше голую грудь

и скользишь

окаменевшим соском по ряду его белоснежных зубов.

Он прикусывает его,

сначала осторожно,

но вдруг впивается,

словно пытается высосать из тебя тоску.

Ты видишь в нем освободителя!

Спасителя!

Героя…

Но даже не мечтай!

Лучше посмотри на мое лицо.

Запомни мое лицо!

Оно найдет тебя

и очень скоро станет — твоим.

Ты — я,

если мечтаешь о свободе.

Освобождение — Грех!

Свобода — это похоть.

Она источник адских мук.

Бойся ее, беги прочь!

Люби лишь господина!

За стенами дома — ад.

Не веришь?

Посмотри, что сделал со мной этот ад!

Посмотри на мое лицо!

Не смей отдаться посланникам Ада!

Я найду тебя, вытащу из Греха!

Я лишу тебя глаз!

Я сожгу твою кожу!

Я напущу псов на твой след!»

Найди, дорогая.

Жду.

А пока — ESC.

Муззии — идеальные жены.

Они чисты, праведны, не гневливы, не противятся даже самым гнусным указаниям, не строптивы, не взбалмошны, не требуют ярких нарядов, им нужны лишь золотые цепи и браслеты на щиколотки и запястья.

Их легко различишь в толпе на слух по тонкому золотому звону.

Оттенки праздного секса не для муззий.

Их кастрируют.

Обрезание — еще одно развлечение благоверных.

Когда-то кастрация производилась лишь опытными хирургами в самом раннем возрасте, но с недавнего времени верхом благочестия супруга считается собственноручно исправленная жена.

Трагические случаи не в зачет. Польза невероятная.

Юные необрезанные муззии считаются самым дорогим товаром.

«Рождение мальчика — благословение свыше, — взывает манз в своем последнем за день сеансе. — Девочки — непотребная вещь».

«Прикосновение муззии — есть прикосновение грязи».

«Девочка — несчастье семьи!»

— слышат юные муззии с детства.

Так принято.

Родили на свет и объяснили: если ты диванная подушка, знай, что единственное твое предназначение в жизни — подтирать своими волосами ступни и пах супруга.

У муззий нет права на ревность, на изъявления чувств. Они изначально подвергнуты лоботомии, потому что кастрация сексуального удовольствия усыпляет 80% мозга.

Зато им легко рожать.

А после смерти каждую благочестивую муззию ждет персиковый рай.

4. Когда-то все было устроено иначе

Книги повествуют об ушедшем мире, сотканном из солнечных лучей и детского смеха.

Он был создан для женщин и по меркам их легкомысленных прихотей.

Женщин закидывали цветами, сражались за улыбки на турнирах, ваяли скульптуры нагих обольстительниц, молились на матерей, воспевали юную божественную красоту и знойную зрелую страсть.

Этот мир слизнула послевоенная мерзлота.

Он рассыпался в прах, как росчерк золотых песчинок, летящих в открытое лицо.

Остатки ушедшего мира с тех пор гноятся в глубоких подвалах старинного музея. Вход разрешен лишь органам безопасности.

Государственной тайной стали осколки сокровищ, собранных на развалинах.

И среди них прекрасные мраморные скульптуры, диковинные картины с пейзажами гор и долин, а главное — портреты.

В пыльных стопках в одну груду до потолка собраны тысячи лиц с прекрасными распахнутыми удивленными, умными или насмешливыми глазами.

Глаза — главное, что подарила человеку природа.

Первые люди общались при помощи глаз.

До того, как научились издавать звуки и жестикулировать, они, глядя друг на друга, делились настроением, печалью, радостью или восторгом.

Одна слезинка способна поведать больше, чем тысячи громких слов.

Но после установления новых законов чувства стали преступны.

Обычные человеческие мечты и желания ограничены райским манзом, призывающим к бдению сунн, заветов и толерантности.

Я не стала муззией только потому, что всегда предпочитала свободу тарелке тушеной фасоли.

Таких, как мы, осталось очень мало.

Как правило, отцов, родивших амазонку, лишают должности, разоряют, просто выгоняют из региона выживших.

Произвести на свет младенца женского пола — большое несчастье для семьи. Но если дочь, ко всем несчастьям, — амазонка, дело оборачивается трагедией.

Аномальный ген выявляют еще в роддоме.

Этот ген передается от матери по материнской линии, но виноватыми считаются отцы, так как некоторым из них трудно убить свою дочь.

Дело не только в том, что девочки-мутантки рождаются не с криком, а с ослепительной улыбкой на лицах, и даже не из-за природного очарования и особенного света в любопытных глазах.

Их крепкие ручонки сразу после первого вздоха способны с неистовой силой вцепиться в волосы отцов. Новорожденные амазонки, словно чувствуют, что попали в страшный мир, что секатор в руках мужчины, склонившегося над роженицей, не игрушка.

Но стоит только родителю, взяв крошку на руки, встретиться с влюбленным преданным взглядом, как запускается механизм круче материнской гормональной пуповины.

Слезы на глазах отцов — позор. Но позорнее бегство из родильной палаты со спрятанным свертком под плащом.

Амазонки с рождения остроумны, любят подражать взрослым, высмеивая стражей, они доводят родителей до слез.

Во время обучения в младших классах они всегда лидеры, учеба дается не то что бы легко, но словно считывается из генетической памяти.

Они знают, что с рождения приговорены к смерти.

Но, скорее всего, само общество, корчующее разумные ростки, приговорено к бесславному будущему.

Дочери муззий рождаются муззиями.

Но и сыны, воспитанные муззиями — всего лишь муззии, которые кичатся наличием яиц.

Муззии ненавидят своих соперниц, и, естественно, муззии мужского рода ненавидят своих жен. Поэтому без конца придумывают для них новые запреты и правила.

Горе женщине, из окна засмотревшейся на милого юношу. Издан закон, запрещающий муззиям подходить к окну.

Этого мало. Недавно был оглашен указ, запрещающий муззиям пукать.

Мужчинам нужен повод, чтобы без зазрения совести поистязать женское тело.

Если в таком мире появляется девочка, умом опережающая любого семейного узурпатора, она становится врагом системы.

Не удивляли назидания Центрального Монитора:

«Гражданин, скрывший рождение мутантки достоин смерти».

«Только оскопленная муззия способна стать верной женой и матерью многих сыновей!»
«Граждане правильноверного города!
Выискивайте амазонок и тех, кто их укрывает!

Обрезание  экономит  воду.

Лишь оно главное условие супружеской верности и благополучия человечества!

Без обрезания  женщина уподоблена подростку, ищущему не мужниной спальни, а шаловливых прикосновений служанок, младших жен и евнухов».

 Амазонок невозможно подвергнуть обрезанию.

Для отцов амазонок заведено правило: если собственноручно обезглавишь запрещенное дитя, получишь денежную компенсацию.

Благочестивые родители так и поступают.

Но некоторые не могут поднять руку на новорожденную девочку. Так и остаются всю жизнь на перепутье.

Жизнь таких людей сразу превращается в ад.

Шаг — и ты в нищете, без работы, без крыши над головой.

Зато ненаглядное дитятко сидит беспечно на твоем плече и говорит:

— Пап, гляди, какие глупые женщины вокруг. Прячут лица в потные тряпки. А для чего?

Действительно, для чего?

Противогазы на лицах муззий появились во время массового заражения черной чумой. С тех пор женщины, как порождение грязи и разносчики заразы, обязаны быть укутанными с ног до головы в черный саван. Дозволена лишь узенькая прорезь в саване для глаз.

— Пап, вон тот дяденька сказал, что муззии — заживо похороненные.

— Молчи. И никому ни слова об этом дяденьке.

— Почему нельзя?

— Потому что он друг. А ты не муззия.

— А кто я?

— Ты другая.

— Я лучше их?

— Конечно, милая, ведь ты же не заживо захороненная.

— А почему они не раскапываются?

— Вырастешь — узнаешь, милая.

Но до того, как я выросла, узнала уйму интересных вещей о женщинах.

«От женщин зараза.

Женщины — источник чумных блох, вшей, проказы и сумасшествия.

Чем меньше женщина оскверняет дыханием воздух, — тем меньше зараженных

От мандовошек спасет лишь саван».

Так проповедовали в старину.

А так вещает в наши дни центральный монитор:

«Разве сурны,

 закутавшие женщин в саваны, были не правы?
Страны, где символом красоты

 стало обнаженное тело —

выродились,

тем самым доказав

 правоту правильного образа жизни».

— Почему разумное человечество выродилось, а дураки остались?

Несчастный папаша тайком смахивал накатившую слезу.

Он знал, что амазонку можно скрыть от Главтолерантности только до совершеннолетия.

Вслед за этим каждый законопослушный гражданин обязан был пройти тест на генетическое совершенство.

Непрошедшие освидетельствование и не имеющие паспортный чип на спине — сжигались плазмометами на месте.

5. На площади Отступников

Сгорбленная старуха положила на мое плечо почерневшую сморщенную ладонь и прошептала:

— В полдень. На площади Отступников ты получишь весточку от отца.

— Кто ты? — я обернулась на голос, но посланница уже унеслась далеко вперед.

Я долго смотрела ей вслед.

Она летела на роликах над выщербленным асфальтом, и черная мантия на рукавах раздувалась, как вороньи крылья.

Отец…

Он улыбнулся на прощание, взмахнул рукой, надвинул капюшон на глаза и шагнул в непроглядный туман.

— Не уходи! — я с криком бросилась следом.

Мать, подхватила меня на руки и утащила обратно в руины.

— Почему он ушел?

— Так надо. Будем ждать.

— Старая Эли сказала, что в городе — вход в ад.

— Не слушай никого. Главные врата в ад — человеческая глупость.

— Отец обещал принести мне подарок.

— Он ушел не за подарком.

Тайны взрослых убивают души детей.

Отец не вернулся ни завтра, ни послезавтра. Пропал навсегда.

Мама с тех пор замолчала, постарела, высохла.

Не хотела жить. Целый день смотрела, как на закопченном потолке пляшет тень от парафиновой свечи.

Я кормила ее из чайной ложки.

— Ну, еще ложечку! Пожалуйста! Проглоти. Не умирай.

— Я не умру.

— Эли сказала, что умрешь, если не будешь есть.

Мама погладила меня по голове прозрачной рукой и шепнула:

— Ты хорошая девочка. Красавица, умница. Папа тебя любил больше, чем меня.

— Неправда, он тебя любил больше жизни!

— Обещай никогда не уходить в город.

— Я могла бы найти отца.

— Нет! Жди. Если не сообщили о смерти, значит вернется.

Как долго мы его ждали!

Десять лет!

И вот, наконец, первая весточка о нем.

* * *

Без трех минут полдень. Я на месте обещанной встречи.

Здесь, как всегда в будний день, мало прохожих.

Практически никого. Пустота.

Казни состоялись в прошлую пятницу. Страдальцы на крестах уже отмучались и окоченели. Тела высохли под солнцем, не успев разложиться.

К ним не разрешают прикасаться, пока ветер сам не скинет иссохшие члены с крестов.

Останки отступников лишены права на захоронение по обряду. Они прокляты и преданы общественному поруганию.

Каждый прохожий обязан выразить презрение трупу, швырнув в него камень.

Стражи бдительно следят за тем, кто не наклонится за булыжником.

Таких упрямцев, как правило, вскоре находят здесь же на свежих кольях, и родичи, пришедшие проститься, обязаны плюнуть на униженное страданием тело.

Раздался шум, мальчишеский смех.

Компания пацанов с затычками в ушах пронеслись на скейтбордах.

Они с пронзительным гиканьем принялись выписывать восьмерки и круги между постаментами с распятьями, заглядывая в мертвые лица.

— Гляди! Гляди! — закричал пацан в полосатой бандане, показывая пальцем на свежий труп, насаженный на кол. — Это наша соседка.

Чугунная арматура проползла вдоль позвоночника совсем юной муззии, прорвав кожу над лопаткой. Голова свесилась на грудь, ветер лениво покачивал обвисшие пряди, засохшие, как кисти маляра, окунутые в бурую краску.

— Ее казнили шесть дней назад. Знатное было зрелище! Весь район пришел на это посмотреть.

— Вот, зараза!

Парень нагнулся поднять булыжник.

— Сдохла! — юнец кинул в голову трупа камень. — Так и надо! Жаль, что быстро умерла. Если бы я мог, оживил бы и снова казнил. А потом еще раз! И еще!

— Я бы тоже так сделал, — поддакнул малыш.

— А в чем ее прегрешение? — рядом, притормозил еще один мальчик.

— Эта шлюха убежала от мужа с астрономом, вон с тем, — парень показал на тело, насаженное на кол с другой стороны площади.

— Будь проклят, вор! — в сторону мученика полетел увесистый булыжник. Но мученик, хотя еще был жив, даже не шевельнулся.

— Он еще дышит.

— Это хорошо, пусть дольше помучается.

— А зачем им надо дольше мучиться?

— Это надо нам, а не им.

— Эх, жаль, что блудница умерла раньше вора! Видел бы ты, как они тянули друг к другу руки и вопили: «Прости меня!», «Нет, ты прости!», «Любимая!», «Любимый!» Жаль что с них кожу не сняли.

— Кожу? Ишь, чего захотел! Кожу снимают не за секс, а за политику.

— «Измена мужу — и есть политика», — так сказал вещатель.

Старший мальчик снова бросил камень:

— И ты брось камень.

— Эх, повезло им, рано отмучались.

— Почему ты думаешь, что живым на кресте хуже, чем мертвым в аду?

— Сам знаю, что ничего плохого на том свете нет. Посмотри: черепа ржут над нами. Видишь — зубы скалят, радуются, что у нас, дураков, смертные муки еще впереди.

— Они страшные. Я боюсь, — захныкал малыш.

Второй пацан поднял камень.

— Иди в ад!

Раздался гулкий шлепок, из расколотого лба вытек мозг. Надсадные стоны поперхнулись утробной икотой, и вор, задергав членами, затих.

— Убил! Что же ты наделал! Он мог бы мучиться еще три дня! Ты тупой! Если кто-нибудь заметил, что ты избавил преступника от мучений, тебя самого казнят.

— Откуда я знал, что в этот раз не промажу? Ведь, правда, не знал? Ты же сам всегда дразнишь, что я косорукий!

— Да, ты такой!

— А я не косорукий. Ведь попал же, попал с первого раза!

— Валим отсюда. И никому ни слова, — сказал старший.

Он остановился, громко свистнув остальной компании. К ним подкатила еще пятерка пацанов:

— Че свистел?

— Сматываемся.

— Гляди — рука! — один из мальчиков подобрал выбеленную временем кость и запустил в ухмылку распятой блудницы.

Череп дернулся и с хрустом отломился. Голова покатилась по бетонным плитам, зияя пустыми глазницами.

— Лови!

— Бей!

— Пасуй!

Мальчики удалились, пиная по голове.

6. Согласно параграфам

Вот оно, будущее.

Маленькие мальчики. Будущие мужчины. Хозяева мира, где все устроено по заказу сильного пола.

Власть мужчин — власть волосатого самца.

Холодная тень преградила дорогу.

Коротышка, сопливый сатир на полусогнутых.

Мрачное существо.

Он повел носом в мою сторону. Жадные ноздри расширились, вбирая запах. Анализаторы тонко загудели, стараясь расшифровать мой генокод.

Этот пластирон был почему-то особо неотвязный.

— На, получи! — я вытащила баллон с дезодорантом и пустила в настроенный в мою сторону нос шипучую струю.

Всегда ношу с собой этот самодельный распылитель. Уверена, что запах эструса ос и керосина пусть надолго, но парализует его альвеолы..

— Чихай, чихай! На здоровье. А мне пора! Теперь я для тебя никто. Не человек. Ты не сможешь ввести мой генокод в свой пыхтящий от перегрузки анализатор.

Я оттолкнулась ногой от асфальта и собиралась укатить из этого проклятого места, но меня кто-то окликнул:

— Ни с места, непроиндексированный гражданин!

Ах! Сзади еще один страж!

Но какой-то необычный. Сверкает, как фольга для запекания. Смотрит исподлобья и непреклонно:

— Согласно параграфу пять дробь восемьдесят восемь требую остановиться и предъявить радужку.

— Радужку?

Хорошенько оттолкнувшись, я рванула с места, на прощанье предъявила стражу средний палец.

Но пластирон легко догнал, завернул руки за спину, и вот уже над моим плечом застыл инъектор.

Через секунду мне будет больно, очень больно.

Но зато на все плевать.

Жду.

Один щелчок — и едкая капсула парализует сначала плечо, потом сведет шею, и я не смогу сделать ни единого шага, зависну в пространстве, слыша лишь оглушительное биение сердца.

Потом мое искаженное болью лицо ослепит фотовспышка.

Когда начнется трансляция новостей, эту уродливую гримасу протащат крупным планом поперек всех рекламных роликов, и мониторы захлебнутся от радости, что пойман и обезврежен еще один непроиндексированный гражданин.

Детки в прыгалках завопят от ужаса. А правильные мамочки будут тыкать пальцем в рожу окосевшего монстра, приговаривая считалку:

«Параграф пять дробь восемь…

Параграф пять дробь восемь —

предъяви  зрачок,

когда попросим!»

Не люблю пугать младенцев.

Поэтому терплю, слежу за мимикой, закрыла рот, сжала зубы, зажмурила глаза.

Насчет глаз — особое правило. Если во время парализации не зажмуришься, их непременно обгадят мухи. Веки заплывут гноем и покроются кровавыми язвами.

Нет уж, знание — сила. Не открою. Ни за что.

Ну, давай, коли быстрее, не мучь!

Почему страж медлит? Или это новая изощренная пытка? Говорят, страшна не сама боль, а ее ожидание.

Ну, давай, давай!

Сделай это!

Или страж ловит момент, когда я приоткрою глаза или закричу?

Ни за что.

Нет.

Нет.

Нет.

Выстрела не последовало.

Я приоткрыла веки.

Мы стояли вдвоем на пустынной улице.

Я и он.

Беглая преступница и охотник.

Этот пластирон казался очень необычным с виду. Он светился, покрытый никелем и мигающими светодиодами. Но при был начинен самой совершенной технологией.

Такие пластироны — редкость на улицах.

Их физические параметры совершенны. Они при ходьбе не заваливаются на сторону, их голоса, не искаженные сваркой, звучат натурально. При встрече эту модификацию трудно отличить от человека, одетого, например, в антирадиационный костюм.

Технология производства пластиронов никому не известна.

Говорят, их делают из трупов. Ими управляет чувство боли, оно их водит по улицам города надежнее бездушной программы.

Но пластироны, чувствуя боль, сами не умеют сочувствовать.

Может и этот страж — человек внутри?

Нет, глаза у него на вид казались мертвецкими, холодными, отключенными от происходящего, как и биометрические монокли, пристегнутые к груди.

Я словно заглянула в глаза мертвеца.

Правый зрачок расширен до радиуса радужки, другой был жив и мерцал, в нем отражались млечные дуги расклеванных ребер с постамента напротив.

Этот глаз смотрел мимо меня.

Казалось, страж окаменел, глядя на высохший труп какой-то длинноволосой недавно распятой муззии.

Жесткие волосы преступницы мастью пепельного крыла, взлетели над раздолбанным черепом, их рвал ветер, и, казалось, что лицо смотрит куда-то в небо.

Кем была в прошлом эта красавица, и какой пункт правильноверных догм нарушила, уже никто никогда не узнает.

Имена преступников и память о них, обязаны растаять в тумане Вселенной раньше праха их тел.

— Мирисабелла, — услышала я и вздрогнула.

— Мирисабелла? — Я попыталась заглянуть в лицо казненной, запрокинутое высоко вверх.

Враг молчал, как немой.

— Ты сказал «Мирисабелла»? Это не она.

Он не ответил.

— Ты слышишь? Моя мама жива. Я говорила с ней вчера.

Проклятый пластирон молчал.

— Не пугай меня, страж. Вот мой степфон. Я позвоню — и мама ответит.

Телефон откликнулся сразу.

— Алло?

— Мама? С тобой все в порядке?

— Да, дорогая!

— Я так и знала! Ты получила коробку?

— Да, дорогая!

— Целую, мамочка, люблю!

— Да, дорогая!

— Ну, мне пора.

— Да, дорогая!

— Пока, пока!

Я выключила степфон.

Пластирон смотрел на меня как-то слишком грустно.

— Видишь, с моей мамой все в порядке. Молчишь?

Он молчал.

— Правильно. Молчи. Ты не должен разглашать имен казненных. Ты не имеешь права быть с ними знаком. Но, скажи, зачем ты следишь за мной? Ждешь, когда я запущу камень в твою Мирисабеллу? Не дождешься, кем бы она ни была. А почему — знаешь? Скажу по секрету, что я давно присмотрела здесь местечко и жду, когда меня использует какой-нибудь пластитрон с железным колом.

— Не мечтай о невозможном, Ана.

— Вот как? Заговорил! Тебе известно мое имя? Как ты его узнал? Ты не настолько совершенен, чтобы сканировать зрачки на расстоянии. Твоим рецепторам далеко до идеала. Говори, не молчи. Похоже, ты не слишком совершенен, если не можешь ответить ни на один человеческий вопрос.

— Я, наконец, нашел тебя.

— Ты искал меня? Не ты ли тот самый тролль, которому я поклялась вчера кое — что оторвать? Не за этим ли пришел?

— Не задавай много вопросов. Я не тот, кого сам бы убил.

— Так кто же ты? Имена преступников знают только преступники. Ты, наверно, один из них?

— Я слежу за тобой давно. Год назад распознал твой лексический клон.

— Ты ошибся.

— Сначала ты пряталась среди школяров, прилежно зубрящих сунны, потом среди словесной шелухи степфонов, притворялась наивным отроком на побегушках.

— Я другая.

— Траектория твоей хаотичной беготни постепенно выстроилась в круг. А центром его, сама понимаешь, стало место твоего сегодняшнего прозябания, — кривая усмешка перекосила нижнюю часть лица стража. — Я знаю о тебе все.

Мертвый зрачок отразил мой ужас.

— Дай пройти.

Кто поверит криволапому псу, что я та самая, которая десять лет назад благополучно от них ускользнула?

Мой отец увез меня от расправы, спрятал в руинах мертвого города.

Там я выросла.

О, нет, не среди неприкасаемых, как вы их величаете, а среди настоящих людей. Знаете ли вы, что кроме хомячков и пластиронов, в мире остались настоящие люди?

Если в механизме не хватает детали, то он не работает.

Так и человек. Если в мозгах не звенят золотые цепи, он вольное существо.

7. Развалины

Развалины мертвого города — наш родной дом.

Тайно бродя по лабиринтам и подземным переходам, я открыла здесь много удивительных уголков. Сквозь канализационные туннели можно попасть в любое недоступное здание.

Там я нашла проход в засыпанный обломками театр.

Выпотрошенная мебель и реквизиты валялись в беспорядке на полу, но малый зал сталкеры не тронули, в нем сохранились даже в спешке рассыпанные монеты.

Они свой туннель углубили вправо, и далее вверх, а здесь все осталось, как до войны.

Кресла, обтянутые малиновым бархатом, приглашали отдохнуть.

Хрусталь сыпал драгоценные слезы на позолоту люстр.

В оркестровой ложе дирижер обронил палочку.

Я взмахнула — она перерезала солнечный столбик пыли, текущий сквозь дырку в потолке.

Инструменты очнулись и заняли свои места, литавры застонали, виолончель всплакнула, струны скрипки шевельнулись, как обнаженные жилки на запястье.

Я услышала музыку, ту самую, которую музыканты оборвали на последней ноте.

Эта нота слилась с тянущим за нервы далеким нарастающим гулом радиоактивного смерча.

Столько лет предсмертный стон человечества был заморожен в этом брошенном зале!

Артистов засыпало у служебного выхода, куда они устремились после сигнала тревоги. Безумная слепая толпа сама себя затоптала, не догадавшись распахнуть вторую створку двери.

До сих пор вперемежку с камнями и лепниной сквозь лохмотья пыли проглядывают обглоданные крысами кости и черепа.

Брошенный театр с его гримерными, примерочными и бутафорскими складами отныне стал для меня школой танцев, а стеллаж с дисками — самым дорогим сокровищем.

Старый граммофон, мой привередливый учитель, до изнеможения заставлял повторять трудные па, винты и прыжки.

Отныне я была не одна!

Среди зеркал в танцевальном зале мне улыбалась девочка в воздушной бальной пачке.

Пыльные зеркала умножили и навсегда унесли в бесконечность отражения летящей маленькой танцовщицы.

Люди моего прайда могли часами наблюдать за упражнениями.

Они на цыпочках прокрадывались к креслам, тонули в малиновом бархате и, затаив дыхание, следили за мечом в моих руках. В свете рамп этот реквизит превращался в ослепительный факел, и я вычерчивала им в воздухе горящие знаки.

Это были наши тайные граффити. Символ прайда и верности ему.

Как только лучи прорисовывались в воздухе, зал разражался неописуемым шумом. Топали ногами, свистели в два пальца, вскакивали с места, крича:

— Ана, еще!

— Давай!

— Давай!

Мой напарник рифмоплет заика Пессо крутил рукоятку, оживляя механику граммофона, и детки прекращали елозить на своих местах в предчувствии чуда.

Я вылетала на сцену, залитая радугой, вытекающей из пробоин в потолке.

Света на сцене всегда было много.

Жители подземных лабиринтов — любители всего яркого, напоминающего солнце, луну или хотя бы звезды. Иногда в самых торжественных случаях зажигались тяжелые канделябры со свечками из парафина, который в изобилии конденсировался на застойной поверхности канала.

Многие матери держали малышей на руках. Детишки радовались новогодним мигалкам, подключенным к самодельным батарейкам из консервных жестянок.

Но ярче самых ярких огней сверкали глаза друзей.

Когда я рассказала о находке, люди не поверили, что под развалинами парковой зоны еще что-то уцелело.

Но когда увидели своими глазами, попытались растащить сокровища по норам.

— Ах, какие наряды!

— Прозрачные платьица!

— И фосфорные пуанты! — восклицали старушки, примеряя в гримерной банты и стеклярус.

— Тихо, тихо, бабоньки! Не растаскивайте реквизиты! — восклицал в сердцах Кеклиус Старший. — Они принадлежат театру.

— А что такое театр?

— Это настоящее Чудо! Чудо! Вымершее искусство! Мистика чувств и страданий, колдовство, способное выжать слезы даже из такой пустыни, как я.

Старший Кеклиус знал обо всем на свете.

— Когда-то, — продолжал он, — театров и цирков шапито было великое множество. Но то время прошло. Люди забыли о карнавалах, вымерли артисты и танцоры, пришла эпоха правильных запретов.

Люди, прислушиваясь, повернули головы в сторону Кеклуса.

— Поэтому, — продолжал он, — никто ни бусинки, ни салфетки, ни фарфоровых собачек не тронет и не унесет из этого места.

— Да ну тебя, Кеклус! Что нашла — мое. Такой у нас закон, — проворчала старушка с полупустым рюкзаком.

— Слышишь, Эли? Это к тебе относится. Выкладывай наворованное из рюкзачка.

Тетушка Эли, кивнув седой трясущейся головой, вернула фарфорового песика на витрину.

Прайд начал возмущаться. Люди загалдели, закричали наперебой.

Близняшки — хохотушки, рожденные в развалинах, Кислая Томма и Сладкая Джемми захлопали в ладоши:

— Браво, Кеклус!

— Браво!

— И это говоришь нам ты?

— Тот, кто знает, что дети играют солдатиками, вырезанными из жестянок, а девочки носят калоши из резиновых покрышек?

— Да, Кектус! Незачем по нашим норам такую красоту растаскивать.

— Да. Пусть другие прайды пользуются!

— Пусть они, а не мы! Нам же ничего кроме твоих сказок не надо.

— Неправильно говоришь! — проворчал полуслепой дедуля Тропос, хранитель казны. — Все ценное должно быть спрятано, иначе разграбят.

— Сколько прячем, а толку? — возразил Кеклус. — Смотри, сколько детей, а вырастают за пределами культурных ценностей. Деградация — страшная вещь.

— А мы никакой деградации не видим! — ответила Сладкая Джемми.

— Наши дети такие же, как мы. Ходят не на четвереньках, дохлых крыс не едят, а только хорошо прожаренных, — подтвердила Томма.

— Как сказать, Томма, как сказать, — сказал Кеклус. — Хорошо прожаренная крыса не есть элемент культуры. Допустим, вырастет твой маленький Бобби дикарем, двинет тебе кувалдой по лбу, да тебя же — на вертел, на радость другим подросшим крысоедам.

— Ой, страсти какие!

— В котел родителей?

— А что? Людоедов сейчас полно, а театралов не осталось. Для культурного человека главное — не мозг, а воображение, — Кеклус назидательно постучал пальцем по лбу.

Разгорелся спор. Кеклусу пришлось туго с напиравшими на него дамами:

— По-твоему, тот, кто ходит в театр — уже изначально — не живодер?

— Тупица! Не тот, кто ходит в театр, а тот, кто его любит и ценит. И не обязательно один театр. А каждую малюсенькую крупинку потерянную цивилизацией.

— Как мы эту красоту сохраним?

— Не мы — так другие утащат.

— Не утащат, — сказал Кеклус. — Откроем заново театр. Люди соскучились по красоте. Не век же нам под землей сидеть! Вспомним, что мы люди все-таки, а не падальщики.

— Нет, мы не падальщики, у них другой прайд.

— Да, падальщики опасные.

— Я тоже не советую в ту сторону заходить.

— Так вот, — продолжал Кеклус, — мало кто помнит, что когда-то Мегаград, страшный и ужасный назывался по-другому.

— По другому? И как же?

— Это имя вам сейчас ни о чем не говорит. Но я родился в городе, где никто никаких манзов не знал, и площадь отступников называлась площадью Цветов.

— Правильно, давайте вспомним себя, вспомним, что мы не черви земные все-таки, а представители высокой культуры.

— Но почему мы, никому не нужные и безвременно состарившиеся, выброшены за пределы цивилизации?

— Да, почему нас выбросили на помойку?

— Потому вернаки признали нашу культуру обнаженного тела. А нас всех развратниками, нудистами, геями, выродками и шлюхами.

— Поэтому мы здесь?

— Всего лишь за традиции?

— Зато мы живем по своим правилам.

— И молодежи вспомнить бы не мешало, что в Мегаграде они числятся ворами и проститутками.

— Ты о нас? Какие мы проститутки? — встрепенулись Розочка и Ночной Мотылек.

— Вся наша вина в том, что пролетели до замужества. Родители выгнали с глаз долой от позора.

— А если подумать? Проститутки не мы, а те, кто продан за браслеты в гаремы.

— О жизни в Мегаграде ходят страшные слухи.

— Это не слухи. Это правда.

— Читали в новостях? Подумать только! На прошлой неделе шестилетняя муззия скончалась в постели восьмидесятилетнего урода. Он купил ее за горсть поддельных бриллиантов!

— Вот в чем дело, сами добропорядочные муззии — на деле дешевки и проститутки.

— Эх, пусть говорят, что мы шлюхи, зато познали в жизни много радостей и много настоящих мужчин! — вздохнула старушка Эли.

— Да, да! Таких, как наши мальчики, нигде не найти!

— Наши воины!

— Посмотрите на них!

с Розочкой и Мотыльком насчет наших красавчиков соглашались даже старики:

— У нас замечательные парни!

— Стальные ребята!

— Серьезные!

— Стройные, подтянутые, накаченные.

— Особенно Джонни Борец.

— И Смоляной Торс.

— И, конечно же, Вилли Уголь.

— Эти ребята смогут выдержать любую осаду. Не отдадут гнездо палачам.

— И дам своих защитят, и детишек наших, благо много их к нам прибилось отовсюду.

Что и говорить, район развалин это вам не Мегаград.

Мы все здесь кровная родня, повязаны по гроб одной судьбой, одной семьей.

Мужчины района — герои.

Каждого судьба протащила сквозь конвейер, ломающий кости.

И пусть жители города называли их беглыми ворами, отступниками и разбойниками, для нас они всегда будут братьями, мужьями или просто верными друзьями, с которыми выросли у одного закопченного котла.

8. Вепри и скарабеи

В районе развалин с рождения никто не замечает разницу между мальчиками и девочками. Поэтому дети вырастают невероятно выносливыми и проворными.

Жизнь в холодных подземных лабиринтах пробуждает в человеке древние силы и отличные навыки выживания.

И девочки, и мальчики одинаково хорошо владеют шпагами, заточенными из арматуры.

Прекрасно мечут кольца и стреляют из дудок сонными шипами. Они замечательные байкеры, отважные, смелые, неуловимые.

Больше всего аплодисментов достается файерам.

Они кумиры и стариков и детей.

Удивительным зрелищем можно любоваться по праздникам.

На фестиваль собираются изгои со всех окрестных районов.

Приходят «похрюкать» даже вепри с восточных лабиринтов.

Во время фестивалей война районов прекращается.

Мы, скарабеи, братаемся с вепрями.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.