электронная
50
печатная A5
414
18+
Аластор

Бесплатный фрагмент - Аластор


4.7
Объем:
302 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-4587-0
электронная
от 50
печатная A5
от 414

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть 1

Когда форточка, подхваченная промозглым сквозняком, в очередной раз глухо стукнула по деревянной раме невысокого окна, старик не выдержал. Былой расторопностью, которой так славился Александр Синельный, он, конечно, уже не обладал, но все же для своего возраста был настоящим живчиком.

— Вот так! — удовлетворенно выдохнул Александр Иванович, хлопнув докучливой форточкой.

Мглистая темная ночь, раскинувшаяся за окном, невольно привлекла его внимание, заворожив на время своим бесконечным таинством.

— Какая глухая сегодня ночь, — тихо прошептал он, поглаживая костлявыми пальцами седые, чуть свисающие над уголками рта, усы. — Ни луны, ни звезд — ничего! Кромешный мрак!

Загипнотизированный этим странным, безликим миром, Александр Иванович стоял тихо; безмолвно и не спеша проваливаясь в эту чернеющую бездну. Неизвестно, сколь долгим было бы это молчание, если бы не скорый детский вопрос:

— Деда, а ты слышал об Аласторе?

Александр Иванович невольно вздрогнул. Он повернулся в сторону, где за неказистым деревянным столиком, освещенным мерцающим огоньком почти растаявшей свечи, сидел мальчик лет девяти, с взлохмаченными черными волосами. В его руке томилась пластмассовая ручка, под которой пожелтевшими листьями выступала исписанная неровным детским почерком тетрадь.

— Аластор? — задумчиво протянул Александр Иванович. — Откуда тебе известно это имя?

— Васька Щурый рассказал, да и так, на улице болтают.

— На улице всякие глупости болтают! — сердито выпалил дед. — А вот если ты не будешь учиться, то ничего путевого из тебя не получится.

Мальчуган, быстро уловив изменившийся тон, тут же, со всей аккуратностью, продолжил выводить в тетради предложение.

— …и средь лесов порядок был, — вслух сопровождая написанное, проговорил он.

— Все? — поинтересовался Александр Иванович.

— Все!

Подойдя поближе, дед взял тетрадку и, внимательно разглядывая каждое слово, принялся читать.

— А правду говорят, будто он душу дьяволу продал? — не выдержал мальчуган.

Александр Иванович невольно оторвался от старенькой и уже немало повидавшей на своем веку тетради и сухо спросил:

— Что?

— Ну, — робко протянул мальчик, — я говорю, Аластор. Правда, говорят, будто он душу дьяволу продал?

Дед, тяжело вздохнув, отложил тетрадь в сторону и внимательно посмотрел на мальчика.

— Эх, Саша-Саша!

Александр Иванович грустно покачал головой.

— Тебе еще многому предстоит научиться и многое узнать. Когда ты повзрослеешь, то обязательно поймешь, что нет ни рая, ни ада. Есть только человек — и он один творец и вершитель своей судьбы. И уж тем более человек не может продать свою душу.

— Но душа-то есть? — сверкнул глазами, полными детской надежды, мальчик.

Александр Иванович нежно потрепал внука по голове.

— Есть, — тихо произнес он. — Душа у человека, конечно же, есть.

Мальчик весело улыбнулся. Дед не нашел в его изложении ошибок, и значит, он мог со спокойной совестью идти к себе в спальню — маленькую приземистую комнатку отгороженную старым, вещевым шкафом, — и, закрыв глаза, в сладкой дреме представлять себе завтрашнее утро, которое за редким исключением начиналось всегда одинаково. Мягкие лучи солнца были в нем благим вестником, продиравшимся сквозь оконный переплет неизменно для одной цели — возвестить о радости нового зарождающегося дня, где бурной рекой будут протекать события и проноситься, вне времени, веселая детская жизнь. В тесных двориках мальчишки будут снова гонять мяч, дразнить девчонок и с упоением рассказывать друг другу истории, от которых начнет стыть кровь в жилах и напускаться дремучий страх. Кто-то расскажет и об Аласторе. Обязательно расскажет, ибо больше всего любили бойкие мальчишки эту легенду, всячески додумывали, дополняли ее, и каждый раз она звучала совершенно по-новому.

— Иди, ложись, — мягко произнес Александр Иванович, прервав недолгие размышления внука. — Завтра вставать рано.

— Как рано? — удивился Сашка.

Александр Иванович устало зевнув, кинул быстрый взгляд на круглые часы, висевшие поверх дверной рамы, только освеженной белой масляной краской, и словно нехотя вынес приговор:

— Мы едем в Южную столицу.

Он опять зевнул.

— Утром, в четыре часа, двинемся в путь.

Мальчуган тяжело вздохнул, в момент почувствовав какое-то горестное опустошение. Яркий образ, невольно всплывший в его сознании, теперь затуманился и приобрел размытые черты. Более не было в нем тех четких деталей, которые переполняли ветреной радостью его душу: ни резинового желтого мячика, скачущего вдоль поржавевших коробок гаражей и невысоких складов, ни долгих пряток у прилавка старой татарки на углу бегущей вниз, к мелкому озерцу, улицы — все это сознание оставило; и перед глазами всплыла бесконечная, расплесканная до самого горизонта земля, выжженная безжалостным, палящим солнцем, и долгая-долгая дорога. Теперь как высшую награду разум мог принять только одно — обычный, блаженный день его привычной жизни в обмен на долгое мотание в набитом тюками фургоне посреди суровой, пылающей, словно адская сковорода, пустыни. Но решиться на самое малое из возможных действий — попросить остаться — он не мог. Не хотел, просто потому что во всем свете не было у него ни одной родной души, кроме этого, уже пожилого человека, с пучками седых волос на поредевшей темной шевелюре и ясными, удивительно живыми глазами.

Сашка встал из-за стола, чуть отодвинув стул в сторону, и, пожелав деду спокойной ночи, послушно отправился в свою комнату, отсыпаться перед дальней дорогой.

Александр Иванович проводил внука заботливым взглядом. Как он был похож на свою мать! Веселый характер, отзывчивость и упорство в деле, ну и, конечно же, внешность. Ах, это была ее чистая копия! Тот же взгляд, такой же, чуть задранный кончик носа, четко очерченные уголки губ и пушистые ресницы — все ее. Жаль, но она так и не увидела свое дитя; не почувствовала трепетную радость его прикосновения, не услышала ни лепетание малыша ни его первое слово — как бы она была счастлива, но увы!.. Морщинистое лицо старика разгладилось, спала прежняя суровость, а в глазах алмазным блеском заблестели маленькие капельки влаги. Александр Иванович в спешке задул свечу, словно боясь, что его увидят в эти минуты давних воспоминаний, и, не утруждая себя напрасными заботами, плюхнулся на стоящий здесь же изношенный, в латках диван.

Наутро, еще в сумерках, когда только первые петухи готовились зайтись протяжным криком, старая кляча по имени Алаида, тяжело перебирая копытами, потянула вперед набитый нехитрым скарбом фургон. Александр Иванович весь предыдущий день усердно, в поте лица, набивал ветхий салон старой телеги — переделанный его золотыми руками в неказистый, но вполне удобный фургон — всевозможными вещами, продуктами, и маленькими бочонками годовалого вина. В ход шло все, что можно было обменять или продать на самом крупном базаре Республики: столовые приборы, вырезанные из дерева игрушки и кораблики, вяленая рыба, посуда, набитые гусиным пером подушки и многое-многое другое, размещенное в тесном пространстве фургона с удивительной тщательностью и умением. Каждая вещь знала свое место, и внушительные конструкции строились по следующему порядку. На дощатом полу становилась бочка или сбитый из досок ящик, на него улаживались тюки средних размеров, на них меньше, и на самой высоте, подпирая белую, брезентовую крышу, торчали небольшие вязанки сухих, целебных трав. Все соединялось воедино крепкими, льняными веревками и в таком виде путешествовало до самого рынка.

Сашка расположился с краю, у самой возницы. Перебирая пальцами, он все еще пытался застегнуть непослушную рубашку, торчавшую из маленьких сереньких штанишек с оттопыренными карманами, набитыми сорванными на ходу дикими яблоками. Спереди, на сухой, чуть покосившейся лавке, сидел, стянув вожжи в руках, Александр Иванович. Блеклая синяя майка и старые джинсы почти скрывали его смуглое, загорелое от яркого солнца тело, и лишь осунувшееся худое лицо слегка выглядывало из-под надвинутого на самые брови козырька камуфлированного кепи. Рядом с ним, по другую сторону лавки сидел старый Цыган, которого дед приобщил к своему делу. Оба были хмуры, будто бы дулись друг на друга, и всю дорогу, пока фургон тянулся меж кривых, обросших мусором улиц, молчали. Когда по сторонам замелькали живописные поля засаженные рожью и льном, Александр Иванович наконец заговорил.

— Надо думать, — бросил он, не оборачиваясь, — что ты не выспался. Ложись, подремай немного. Еще весь день будем колесить.

— Не хочу, — отозвался Сашка.

— Как знаешь, — выдохнул Александр Иванович и легонько, словно боясь добить влачившую фургон клячу, хлестанул ее по тощему хребту.

— Деда! — встрепенулся Сашка.

— Что?

— Ты обещал рассказать о Великом переломе, помнишь?

— Да, — вяло согласился Александр Иванович и как-то между прочим заметил: — Нынешние дети слишком рано задают взрослые вопросы.

Затем, тяжело вздохнув, добавил:

— Ну а о чем тебе хотелось бы узнать?

— Обо всем! — бескомпромиссно ответил мальчуган.

Александр Иванович ухмыльнулся — то ли от детской непосредственности, то ли от багровых лучей восходящего солнца, окрасившего горизонт в кроваво-красный цвет — и, покачав головой, принялся с усердием рассказывать:

— Тебе будет трудно в это поверить, но когда-то мир был совсем иным. Южная столица, наш родной городок — Вышгород — и много-много других городов, были частью одной большой страны. В те времена они еще не были окружены высокими стенами. По их оживленным улицам текли многочисленные потоки людей, дороги были забиты машинами, и масса магазинов с разноцветными вывесками пестрели нескончаемой, искрящейся вереницей, пронизывая чуть ли не каждый дом. Люди жили свободно, не особо переживая о завтрашнем дне. Они могли учиться, работать, переезжать из города в город. И никто не чинил им препятствий. Были, конечно, и трудности, но… сейчас они кажутся сущими пустяками.

Александр Иванович тяжело вздохнул.

— Это была свободная страна, — с тоской в голосе произнес он.

— Тогда что же с ней случилось? — спросил Сашка, искренне не понимая, что же могло произойти со столь процветающей некогда страной.

— Не только с ней, — бросил Александр Иванович, вяло подстегнув лошадь. — Навряд ли на земле найдется хоть один человек, который смог бы внятно объяснить тебе, почему мир так быстро скатился к пропасти. Некоторые говорят, что причина в экономике. Другие пеняют на разложение нравов. Третьи твердят о смене эпох. Так или иначе, но что-то пошло не так. Развитие остановилось, затем последовал долгий и тяжелый спад, ну и в итоге, в один не самый прекрасный момент, все рухнуло в бездну. Города и провинции начали хиреть, связи между ними рассыпаться, а каждый местечковый правитель вдруг осознав себя царьком, местным владыкой, принялся отгораживать свои владения от посягательств беспокойных соседей. Они нашли опору в региональных элитах, и довольно скоро каждая мало-мальски значащая провинция поспешила объявить себя независимой.

Дед ухмыльнулся и словно про себя тихо заметил:

— Знать бы от кого. Но так или иначе именно благодаря этим событиям появились на свет нынешние государства-карлики — мелкие пятна на карте.

— А почему люди молчали? — искренне негодуя, удивился Сашка.

— Люди?! А что люди? Они стремились выжить… — Александр Иванович пожал плечами. Ответ на простой детский вопрос поставил его в тупик. Почему молчали и терпели? Что ожидали? Да кто теперь может объяснить… Он встряхнул головой и вновь продолжил:

— Разруха в управление и разрыв всех прежних связей породили и новый цикл техногенных аварий: взрывы на крупных предприятиях и атомных станциях, предрешило окончательное падение всей нашей социальной структуры. Потом последовала череда войн и террора в попытках поделить еще старое наследство. Когда все закончилось, мы с удивлением обнаружили что живем в совершенно ином мире, и этот мир более всего походит на то, что когда-то называли средневековье — ты еще прочтешь об этом в учебниках, когда повзрослеешь.

Александр Иванович вновь тяжело вдохнул, жмурясь от встречного солнца, и чуть помолчав, продолжил:

— Это время назвали Великим переломом цивилизации, концом эпохи гуманизма. Впрочем, если она вообще была таковой. Мир скатился по ступеням истории вниз, в темные века. Города-государства, цветущие на транзитной торговле, закрепостили местное население, обитающее по другую сторону городских стен. Образование стало уделом лишь избранных. Лечение?! О-о, о нем вообще можно забыть. Хорошего оборудования практически не осталось, да и то, что есть, недоступно для простых смертных. Подвижники-эскулапы ходят по селам и маленьким городкам — и в том единственное спасение, но их слишком мало. Зато на улицах появились дети нового времени — сафиры! Многочисленное потомство генетически уничтоженного поколения.

— Это как? — с живым интересом поинтересовался Сашка.

— Наркотики, выпивка и радиация, — шмыгнув рябым носом, влез в разговор Цыган.

Александр Иванович недовольно покосился на сопровождающего и снова замолчал. Начиналась Красная пустыня. Она была огромна и состояла из западного горного массива и бесконечных просторов выжженной сухой земли. Когда-то на этом месте бушевала раздольем густой травы, бесконечная степь, равнина за равниной, бугор за бугром. Все изменилось внезапно, когда никому ни до чего уже не было дела. Осадки будто прекратились вовсе, климат стал сухим и жарким, и куски серой выжженной земли поглотили некогда цветущее поле. Кто придумал это странное название пустыни, никто уже и не помнил. Возможно, с красным цветом, цветом огня, отождествляли пылающий диск солнца, сопровождающий путников на всем протяжении маршрута — кто знает? Но название прижилось и укоренилось и даже более того, перекочевало на карты министерств, окончательно легализовавшись на государственном уровне.

Тележка, поскрипывая колесами, натужно тянулась вперед, оставляя позади выжженную палящим солнцем землю. Вокруг этого бескрайнего моря серой омертвелой поверхности лениво кружили огромные птицы, приобретавшие в воображение мальчика величину мифической птицы Рух.

Он уже давно решил, что выжить в таких условиях могут лишь создания, наделенные невероятными способностями. А таких он встречал только в легендах или сказках, на обветшалых страницах старых, потрепанных временем книг (новые стоили невообразимо дорого, и их могли позволить только очень богатые жители Вышгорода). Ну, или в восторженных рассказах его друзей, с придыханием и с тревожащим душу волнением поведывавших ему всевозможные городские легенды, от многих из которых напускался страх на весь оставшийся день.

Раз за разом фургон подбрасывало от попадавших под колеса небольших разбросанных по всей дороге камней, и трясло, отчего Александр Иванович нет-нет, да и позволял себе бросить несколько крепких словечек, неловко поправляя следом выцветшую старую кепку.

Дорога была дальняя, а обветшалая скрипучая телега, казалось, вот-вот издав последний звук, ляжет на все колеса, дополнив скупой пейзаж пустым потрепанным от времени кузовом. Такие частенько попадались на этом неласковом и опасном пути, по которому могла вести только острая нужда или крайняя необходимость. То тут, то там вспыхивали их обглоданные ветром и редкими кислотными дождями металлические остовы, распотрошенные ушлыми до таких занятий людьми.

Словно вспомнив о последних, Цыган прижал повидавшую виды двустволку к телу и внимательным взглядом вцепился в плывущую от раскаленного солнца даль.

— Боюсь, эта кляча выдохнется раньше, чем мы приедем, — проговорил он, сдвинув густые, черные брови.

— Не переживай! — бодро выдохнул Александр Иванович. — Она еще тебя переживет!

Цыган недобро посмотрел на соседа.

— С такой скоростью она переживет нас обоих.

— Брось! Старушка знает свое дело! — настаивал на своем Александр Иванович. — Вот увидишь, еще до заката будем ужинать в любимой харчевне.

Он по-дружески похлопал Цыгана по плечу. От такой фамильярности последний, казалось бы, должен был прийти в бешенство, однако ж Цыган, не изменив ни позы, ни выражения лица, все так же продолжал напряженно вглядываться в раскаленные просторы безжизненной, свирепой пустыни.

Потихоньку день начинал клониться к закату. Серая гладь бесплодной земли неспособной, наверное, взрастить даже чахлой травинки, очень быстро скрылась под колесами телеги, и навстречу огромным застывшим морем потянулись величественные горы. Высокие изъеденные ветром скалы, отбрасывая хмурую тень, замельтешили строем неровных, как пожелтевшие зубы Цыгана, скученных пиков.

— Приближаемся, — устало процедил Александр Иванович.

Сашке были слишком хорошо знакомы эти темные скальные отроги, сквозь которые, петляя, тянулась обезлюженная дорога. Он знал, что где-то там, в непроглядной дали, скрытой в веренице каменных пиков, лежат, подперев стальными боками стены, массивные ворота Солнечногорска. Это был черный вход в большой, обласканный щедрыми пошлинами город, с которого начинался путь в мир причудливый и разнообразный. Огромный осколок некогда единого государства поражал заезжий люд своей неряшливой громоздкостью и удивительными контрастами. Каким-то непостижимым образом все здесь сплеталось в единую структуру тела и настолько сильно прирастало друг к другу, что уловить линии этих разделов зачастую не представлялось возможным. По крайней мере неопытному взгляду трудно было понять, где начинаются венчанные пиками позолоченных шпилей дворцы, с пышными садами, где они переходят в помпезные виллы, отделанные тяжеловесным мрамором, и где все это скукоживается и перерождается в вереницу ветхих домиков, сплоченными шеренгами марширующими вдоль узких тихих улочек. Где-то все это разбавлялось мутными красками выцветших бетонных стен многоэтажных домов, стеклянным блеском высоток — но общим мерилом всего этого лоскутного существования по-прежнему оставался разросшийся и окрепший за последние годы городской рынок. Здесь можно было встретить кого угодно: щеголеватого молодого аристократа, разодетого со всем искусным пренебрежением к строгим формам и монохромным цветам, денежного воротилу, спешащего на биржу сквозь тесные ряды базарных лотков, добровольцев пограничной стражи и кустарей, в изношенных старых робах — здесь были все, и каждый находил то, что ему было нужно. Особенно бойкой торговля становилась в последние дни недели, когда со всех концов Республики в город съезжались торговцы и лавочники, и огромная, базарная площадь наливалась шумом и гомоном многотысячной пестрой толпы. Таковой она должна была быть и завтра, в первую субботу сентября, когда дороги заполнятся торговыми караванами и одиночными повозками, стекающимися к огромной, позолоченной короне, венчающей главные ворота на Семиречье. Над их головами сверкнут на солнце два лавровых венка под кованой короной и чуть приоткрытый глаз с ресницами-лучами (символ местной аристократии и выборного губернатора), и массивные створки открытых ворот проводят их в мир суетливый и жадный, почитающий корысть выше всякой добродетели.

Впрочем, торговцы зачастую были и сами ловки в подобных операциях, иной раз вызывая удивление даже у самых беспринципных городских толстосумов. Одни были богаты, другие неистово стремились к этому — но и те и другие встречались у окрашенной в золото короны в надежде приобрести более, чем удастся потерять.

К центральным воротам вела старая дорога черной лентой бегущей вдоль бесконечных, удобренных нищим населением провинции, полям — с полевыми блокпостами и пограничной стражей. Она была и шире, и оживленней, чем та, по которой нынче тянулась дедова телега. Но пошлина, которую, не стыдясь, драли городские власти, сводила на нет все усилия Александра Ивановича, обогащая его лишь жалкими крохами, которые нет-нет, да и перепадали в особо бойкие дни базарной торговли. Здесь же давно знакомый отработанный годами механизм — с прикормленными чиновниками, опасной дорогой и потешной охраной в виде старого молчаливого Цыгана.

Наверное, подобные мысли посещали и Александра Ивановича, ибо он сделался совсем хмурым и, казалось, окончательно слился с угрюмой, чернеющей в опустившихся сумерках грядой. Словно чувствовал что-то; тревожно озирался по сторонам и вслушивался, ловя каждый вспыхнувший в глубине нависающих скал звук.

Вновь задребезжал фургон, под колесом хрустнул мелкий камень, и тихий треск, чуть всколыхнув тишину, вдруг взорвался громким и протяжным звуком выстрела. Вскрикнув, Цыган опустил голову, будто провалившись в глубокий, беспамятный сон и, беспомощно опустив руки, тихо повис на козлах.

— Санька, ложись! — гортанно крикнул дед и, схватив измочаленную плеть, резко хлестанул бичевой по тощему хребту старой клячи. Ошарашенное животное безумным галопом кинулось вперед; гужи страшно затрещали, фургон весь заиграл, издавая громкий срежет, а разложенный по сундукам и коробкам нехитрый скарб загромыхал, с шумом обваливаясь на пол. Сашка едва удерживался сам; вдавив голову в плечи и вцепившись одной рукой в металлический прут согнутый в нехитрую ручку, он, чуть живой от страха, слышал, как надрывно скрепят разболтанные колеса, перелопачивая тело грубой дороги, и как прошивают прохладный ночной воздух громкие звуки выстрелов, совсем рядом с тряпичным тентом фургона. Еще мгновение, и, казалось, измученная Алаида наконец вырвет их из плена разверзнувшегося ада, оставив позади этот чудовищный ночной кошмар, но страшный, поднявшийся будто из самой глубины земли грохот враз оборвал все надежды.

Старая изъеденная оводами лошадь, то ли не выдержав бешеного ритма, то ли скошенная одной из пуль, пущенной из холодного мрака, кубарем покатилась по пыльной дороге, чуть не перевернув на ходу фургон и с треском изломав упряжь. Грохот, лязганье, скрежет — все перемещалось в единой клокочущей какофонии, задрожало и тут же исчезло.

Сашка пришел в себя, только когда клубы пыли окончательно осели в жгучей и промозглой темноте. Он попытался приподняться, но знакомый, чуть приглушенный голос, одернул:

— Лежи тихо, — хрипло процедил дед, прижавшись спиной к опрокинутому бочонку вина.

Его напряженное, в ссадинах лицо мучительно выгрызало из тревожной пустоты глухой ночи звук тяжелых шагов. Дед прислонил палец к губам, давая понять, что нужно лежать тихо, и еще крепче сжав гладкое цевье винтовки, взял под прицел замшелую занавеску, прикрывающую полукруглый, вытянутый в арку вход в фургон. Сашка замер и весь превратился в слух.

Отдаленный шорох шагов неспешно наполнял безликое пространство звуками. Их было множество, они рождались будто из глубины, с самых пиков серых остроконечных скал, и медленно стекались к подножию. И вдруг среди них выделился один, самый отчаянный и жадный, заглушивший все остальные. Шумный топот чьих-то ног, неразборчиво и спешно гремящих по серым скальным жилам, в одно мгновение скатился вниз и тут же подскочил к фургону. Время будто остановилось в жутком предвкушении катастрофы; Сашка отчетливо слышал горячее дыхание деда, видел его глаза, застывшие от накатившего напряжения, и чувствовал, как в холодном воздухе тяжелеет непроглядная бездонная ночь. Она будто кралась к куску пыльной ткани, отделявшей салон фургона от внешнего мира, медленно и тихо, скрывая в себе всякое присутствие. Секунда, две, три… и вдруг резкий порыв сдернул ее в сторону, оголив заросшее густой щетиной темное лицо.

— Эх… да тут есть на чем руки погреть! — возбужденно прокатился по тишине сиплый голос.

Едва только незнакомец занес ногу, изготовившись запрыгнуть внутрь, как громкий хлопок выстрела с шумом сбросил его обратно. За фургоном послышалась какая-то возня и приглушенное шарканье ног. Дед щелкнул винтовкой и немеющими пальцами попытался наскоро снарядить ее патронами — но гулкий игольчатый звук, будто кнутом разрезав воздух, обрушил онемевшую руку на пол. Александр Иванович опрокинул голову на пахнувший свежей древесиной бочонок, и пульсирующее от стресса сознание навеки погасло, потушив живую искорку его глубоких глаз.

Сашка не выдержал. С отчаянным криком он кинулся к деду, простирающим застывший взгляд к глубинам вечного мира и с тихим, будто просящим за что-то прощения лицом.

— Деда, деда… — сквозь слезы кричал перепуганный мальчик, но Александр Иванович спокойно сидел рядом, упершись спиной на бочонок сухого вина, и ничего не слышал. Остекленевшие глаза навеки застыли в схлынувшем мгновении, лицо разгладилось и как-то посветлело — стало неестественно спокойным.

— Ну же, деда, ну… — Сашка обнял обмякшее тело старика и что-то бессвязно шептал ему — самому родному на свете человеку. Что-то просил, о чем-то умолял, стирая слезы о мягкую щеку деда, — но тот уже ничего не слышал.

Вдруг чья-то рука с силой схватила его за шиворот и отшвырнула в сторону.

— А вот и щенок! — хрипло процедил высокий, крепкий бородач в военной заношенной форме. Его серое, безликое лицо ощетинилось хищной улыбкой, оголив прореженный ряд кривых зубов, и злобно застыло у Сашки над головой.

— Что, дед, отстрелялся?

Он презрительно ткнул дулом автомата Александра Ивановича и криво усмехнулся.

— Теперь воевать придется на небесах.

Взбешенный нечеловеческой подлостью Сашка вскочил на ноги и словно затравленный волчонок кинулся на обидчика, но бородач был к этому определенно готов. Не церемонясь, он пнул ногой налетевшего на него мальчишку, и тот волчком откатился в сторону.

— А ну тише, пацан! — зло выпалил он.

Но Сашка, задыхаясь от злобы и уже ничего не чувствуя, снова ринулся вперед, скрепя зубами и тяжело неразборчиво мыча. Резкий порыв, впрочем, тут же был остановлен парой крепких рук, схвативших его за шею и в одно мгновение сваливших на пол.

— Успокойся, щенок, а то все кости переломаю! — зарычал, чей-то голос, крепко прижав его к дощатому полу.

Сашка сопротивлялся изо всех сил, старался выбиться и, сжав зубы, лягался ногами — но железная хватка крепко держала его почти в полном оцепенении.

— Ха… ловкач! — натужно процедил незнакомец, сопя и старательно накручивая тугую веревку. Та, словно змея, медленно ползла вверх; сначала сдавливала ноги, затем прижимала к телу уже онемевшие от бессилия руки и, окончательно покончив с начатым, обвив несколько раз тяжело вздымающуюся грудь, застыла на спине крепким, въевшимся в позвоночник узлом.

— Вот так-то лучше! — удовлетворенно прошипел один из налетчиков.

— Ты смотри-ка, — бросил, оскалившись, бородач, — а пацан-то боец!

— Ага, — угрюмо согласился второй, — как и его дедуля. Старый черт отправил Рыжего на небеса. А ты, как мне помнится, говорил, что дело тут совсем простое. Гроша ломаного не стоит…

Он недовольно хмыкнул:

— От таких дел наше сообщество сильно поредеет.

— Да неужели! — яростно взревел бородач. — А ну-ка, посмотри вокруг, да повнимательней! Что ты здесь видишь?!

— Кучу всякого хлама, — лениво отбарабанил голос.

— Да! А вот я вижу совсем другое… Старая, ободранная телега. На ней двое дедов с доисторической винтовкой. Да семилетний пацан. И из всего этого вам удалось слепить отчаянный налет на какой-нибудь Национальный банк Республики. Да вы ребята, просто девочки, если в таких делах умудряетесь схлопотать пулю!

Голос замолчал, видимо, мысленно согласившись с приведенными доводами, и тут же переродился в озадаченное шмыганье носом.

— Ладно, — выдохнул бородач. — Пацана в машину! И аккуратней, не помните бока молодцу.

— А барахло? — озадачился голос.

— Оно ваше!

Бородач щелкнул затвором и в три прыжка покинул пыльный салон фургона, в котором и помещался, в общем-то, с трудом.

Сашку, словно мешок набитый картошкой, выволокли наружу и, взвалив на плечи, потащили куда-то вглубь бескрайнего ночного мира. Над фургоном уже вовсю суетилась в животном возбуждении группа людей, разодетых в пыльную униформу; о чем-то живо говорили, бряцали оружием и грубо обругивали опасное ремесло бандитской жизни. Совсем скоро они исчезли где-то в глубине бездонного мрака, стерлись голоса и шорох беспокойной возни, и лишь тихое шарканье ног, отдавая слабым эхом в нависающих мрачных скалах, нарушало покой разлитой на земле ночи.

— Ну же Бес! Живее! — торопил бородач, мелькавший впереди размытой тенью.

— Ваша милость, может быть, соизволит помочь мне?! — злобно выпалил Бес.

Бородатый расхохотался. Его добродушие было вызвано лишь тем, что взгляд бывалого головореза, наконец, выдернул из мрака большой серый пикап, покрытый плотным слоем дорожной пыли. Он стоял неподалеку, на кривом скосе дороги, притаившись у высокой скальной гряды. В глубоком кузове машины чернел разнообразный хлам, угловато свисающий над бортами, а длинная антенна, взметнувшаяся серебристым лучом ввысь, чуть колыхалась на крыше, наполняя пустой салон приглушенным потрескиванием радиоэфира.

— Сейчас освобожу место для паренька! — гнусаво протянул бородач и неспешно потянулся к пикапу.

Слово «сейчас» в его исполнении звучало как издевательство. Делал он все нарочито медленно, то ли от того, что не привык, то ли от природной лени, и даже когда после минутного раздумья он все же приступил к делу, раз за разом бросая реплики в сторону работающей радиостанции, чувствовалось, что завершено оно будет нескоро.

— Долго еще?! — не выдержав, вспыхнул Бес.

— Нет, — совершенно спокойно отозвался бородатый.

Устав ждать, Бес опустил пленника на землю и, закурив закрученную из куска газеты сигарету, уставился в черную безбрежную даль. Ночная мгла сгустилась и похолодела, потянулся легкий шепот будто встревоженного ветерка. Бес поершился, потянул шею и что-то угрюмо бросил в ночную тишину. Та быстро проглотила несмелые звуки, застыла и тут же в ответ взорвалась короткими рваными очередями выстрелов.

Бородач поджал голову и прилип к борту пикапа. Его маленькие хищные глаза сузились, пытаясь разглядеть в кромешной тьме очертания опасности, которую он чувствовал своим звериным чутьем. Чуть видимое зарево, где, должно быть, стоял старенький побитый фургон, мерно текло по холодным, сгорбившимся скалам, и раз за разом вздрагивало россыпью колючих огней. Слипшиеся, из глубокой тьмы, разглаженной массивом кривых горных хребтов, доносились они резкими хлопками, оседая на узком куске петляющей каменистой дороги.

— Чертово племя! — злобно зашипел Бес. — Что за игры?!

Момент казался подходящим, и Сашка тут же решил воспользоваться возникшей неразберихой. Отчаянно заелозив руками, он попытался ослабить тугую хватку сжимавшей его веревки, но Бес отреагировал мгновенно. Выхватив из-под армейского ремня длинный, с полруки, нож, он свирепо зарычал:

— Лежи тихо, пацан, а не то…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 50
печатная A5
от 414