электронная
Бесплатно
печатная A5
315
16+
Агорафобия

Бесплатный фрагмент - Агорафобия

Объем:
172 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-6023-7
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 315
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

ЦЕЛУЙ МЕНЯ, КРОШКА

Андрейка сказал спасибо, вылез из-за стола и пошёл гулять.


— Далеко не ходи! — дежурно крикнула вслед мама.


Смешная мама. Если даже захочешь, отсюда далеко не уйдёшь. Маленький коттеджный посёлок окружает двухметровая бетонная ограда с толстыми железными воротами. Её поставили во время стройки, чтоб не растащили дорогие стройматериалы.


За стеной течёт речка. За речкой находится барак, которого не видно в бурьяне, выросшем выше крыши. Это очень интересное место. Каждую ночь оттуда доносятся страшные крики: «Убив-а-ают!» Потом, как ни в чём не бывало, заливисто хохочут и кричат песни. Потом снова: «Убива-ают!» По Андрейкиным расчётам, к утру там должна образоваться гора трупов. Он спрашивает об этом маму.


— Господи. Хоть бы перерезали друг друга. Так ведь не дождёшься. Не снесли в своё время. Теперь их дустом не выведешь. Привёл Бог жить под боком с гадюшником.


— А что это — гадюшник?


— Ну, вот зэка отсидел в колонии. Жить негде — идёт в барак, — объяснила Татьяна. — Или алкаш пропил квартиру. Риелтеры его куда вывезли? В барак. И все размножаются в геометрической прогрессии. Получается гадюшник.


Недавно она возвращалась с прогулки, шла мимо колонки. Там барачная молодуха Верка стирала в цинковом корыте исподнее бельё. Не жалея сыпала соду, обильно разливала вокруг пенные моря. Посёлок лежал ниже колонки, вся мыльная вода — на огороды.


Татьяна сделала замечание: для кого вбита табличка «Стирать на колонке строго запрещено»? Верка моментально матерком её отбрила. Мол, захочет — под носом у Татьяны организует постирушку. Или пускай Татьяна засучит рукава и поморозит холёные ручки в ледяной воде, потому что у Верки индезитов и занусси нету.


— Давно пора снести эту колонку, — бросила Татьяна уходя.


— Давно пора вас подпалить, — процедила вслед Верка. — Жирдяи проклятые.


***


Андрейка подружился с одним обитателем гадюшника, но об этом благоразумно помалкивал. В коттеджной ограде, между бетонными плитами, образовался зазор, его в высокой траве не видно. Через эту щель может пролезть только очень маленький человек. Однажды Андрейка вылез — а на берегу сидит дядька и ловит рыбу. На травинку нанизано штук десять рыбёшек.


— А рыбкам больно?


— С чего вдруг. Спят они.


Андрейка успокоился за рыбок. Дядька угостил Андрейку пластилиновым чёрным хлебом и разрешил подержать удочку. От него разило чесноком.


— Не нравится? — удивился балагур дядька (он велел называть себя дядя Спиря). — Для мужика батюшка чеснок — первое дело. Самый калорийный овощ — раз. Витаминный — два. Заразу убивает — три. Вкусный — четыре. Мужицкую силу даёт — пять. Вот какая полезная штука.


Выяснилось, что для дяди Спири чеснок не приправа, а основная пища. А суп, хлеб — так, пустяки, чтобы было чем заесть чеснок. Андрейка всё смотрел, как это дядя Спиря странно подогнул под себя ноги. С любопытством ждал, как он будет вставать.


— А вот так! — он будто читал Андрейкины мысли. Вытянул грязные, с кожаными ладошками, суконные перчатки, на которых сидел. Сунул травинку с рыбой в зубы. Надел суконки и весело, играючи поскакал по тропинке к бараку. Забавно, в такт скачкам, подпевал:


— Бон, бон, бон! Бессама… Бессама му-уча!.. Знаешь, как по-нашему? Целуй меня, крошка! Целуй сладко!


Андрейка зачарованно бежал рядом.


— Дядя, что у вас с ножками?


— А электричкой переехало, — дядя Спиря остановился отдохнуть. Ловко выплюнул травинку с рыбой на колени. — Вот такое счастье привалило. Жил себе, стрелял у бабок пенсию. И вона: сразу в дамки. Инвалид первой группы. Пенсион шесть тыщ: пей не хочу. Все соседи завидуют. Мои кормильцы, — любовно похлопал по культям, обвёрнутым в штанины. — Я теперь в бараке самый уважаемый человек, со стабильным доходом. То был Спирька, а нынче: Спиридон Григорич. То-то.


***


…В посёлке отключилось электричество. Ждали, что дадут к вечеру. Не дали и к утру, и к вечеру следующего дня. Пытались дозвониться к коммунальщикам. И раньше связь была плохая, а тут вообще глухо погрузились в зону вне доступа.


Стояла жара, и это была катастрофа. Поливать огороды нечем — насосы умерли. Для питья цедили воду из родника. У всех дружно потекли морозильники. Татьяна отыскала на веранде примус. Бросилась варить из раскисшей ягоды — варенье, из размороженных овощей — икру. Мясо — в тушёнку.


Как назло, занятые оптовой торговлей Татьянин муж с братьями Тыценко накануне уехали в соседнюю область на базу. Раньше той недели обратно не ждали. У соседей Ночёвкиных внедорожник не на ходу. Авдеевы только-только продали машину — новую ещё не купили. Автобусы до посёлка не ходят — дорога на ремонте…


Зато под вечер объявился безногий Спиридон, с оказией уехавший в город за пенсией ещё два назад — и пропавший. У барака его сбросило социальное такси — списанный «рафик» с облезлым красным крестом на боку. В прямом смысле сбросило — круто развернулось и прытко умчалось, будто от кого спасаясь.


Из города Спирька обычно прибывал наклюкавшись в зюзю — а тут ни в одном глазу. Позеленелый, с вытаращенными безумными глазами, с трясущейся челюстью. В углу небритого рта приклеилась, присохла забытая, наверно, ещё с города папироска.


Измученные неопределённостью поселковые женщины заслышали шум машины. Перебороли соседскую, классовую, социальную неприязнь, вышли к бараку. Вокруг Спирьки клубился барачный люд, находящийся в разной степени алкогольного опьянения и похмелья. Покачивался, помалкивал, тяжко тряс сальными нечёсаными башками, со скрипом ворочал мозгами. Переваривал привезённую Спирькой из города дикую, невероятную, чудовищную новость.


Спирька оглянулся на подошедших «чистых» поселковых женщин. Глухо повторил, облизнув чёрные треснувшие губы:


— Революция.


— Что-о-о-о?!! Какая… Революция?!


— Переворот. Социальный взрыв. Учебник истории читали? Экспроприация экспроприаторов. Мир хижинам, война дворцам. В руках восставших почта, телеграф, мосты. Мобильная связь. Электричество везде вырубили. Страх, что в городе делается. Мясорубка. Спасибо, кореш на «рафике» подбросил.


С торжеством оглядел вытянувшиеся лица. Охлопал, ощупал пиджак, весь в чём-то сохлом, чёрно-красном. С отвращением поскрёб:


— Кровь. Не моя. Женщину одну из мерседеса вытащили… Беременную не пожалели. Что делается. Ох, зверь народ. До ручки довели, — он безуспешно пытался разжечь погасшую папиросу — дрожали, ходили ходуном пальцы. — На выезде из города затор. Люди, кто зажиточней, бегут. А на выезде мужики шалаш, вроде КПП, устроили. Шмонают всех, даже грудничков раскутывают. Рыжьё, цацки вытрясают. Которые противятся, тех это… Сразу в расход. Машины отгоняют и жгут. Мы с корешем отъезжали: зарево, дымина чёрный до неб

а…

***


— Тань… Открой, не бойся, это я.


Тётя Жанна Ночёвкина проскользнула в дом. Зашептала так тихо, что Андрейка едва слышал. Тётя Жанна говорила, что Эдик кое-как подлатал машину, и там имеется строго пять посадочных мест. Сами Ночёвкины, свёкор со свекрухой. Татьяна посадит Андрейку на колени. В багажнике овчарка Альма, которой вкололи снотворное.


Пускай Татьяна берёт документы и минимум носильного, необходимого («Ну ты понимаешь»). На себя тёплую одежду. Собираться в величайшей тайне. Не зажигать огня, не привлекать внимания соседей («Такая ситуация. Каждый сам за себя»).


Андрейка испытывал жуть и одновременно восторг, как во время грозы. Старательно подыгрывал маме: говорил шёпотом, ходил на цыпочках, как в шпионской игре. Сердчишко колотилось. Мама на пороге оглядела с любовью устроенную новенькую прихожую. Всхлипнула, заткнула рот узлом.


К соседям шли огородами. Андрейка в темноте тайком растопыренными пальцами, как гребешком, провёл по вьющейся гороховой поросли. Урвал несколько хрупких прохладных стручков — они у Ночёвкиных самые сладкие.


Тётя Жанна зашипела на маму:


— Рожала там, что ли?! Давайте размещайтесь быстрее.


Андрейка угодил во что большое, мягкое: в живот бабки Ночёвкиной. Бабка его неприязненно стряхнула, как таракашку. Машина в тишине зафырчала так громко, так что все вскрикнули и набросились на дядю Эдика. Выехали со двора и с выключенными фарами мягко двинулись по тёмной улице — тоже будто на цыпочках.


От дома Авдеевых отделились две тени, большая и малая. Бросились наперерез машине. Андрейка узнал тётю Юлю Авдееву с дочкой Снежанкой, его подружкой по играм. Дядя Эдик как-то странно замычал, объезжая их, круто вильнул и наддал газу.


Осталось выехать из бетонной ограды, проехать мост, выскочить на шоссейку. А там с ветерком помчаться к папе и дядям Тыценко. У них грузовики, вездеход и травматические пистолеты. Они охотники и метко стреляют. В глухом лесу у них есть сторожка, припасы, и папа обязательно что-нибудь придумает.


Из ворот выехали беспрепятственно. Но перед мостом машина на всём ходу вдруг дёрнулась, завертелась как дура. Взвыла, ткнулась в кювет и заглохла.


— Приехали! — весело заключил молодой женский голос снаружи. — Давай вылазь… Смыться надумали, буржуи хитрожопые. Не вышло!


Это была Верка. Но какая нарядная Верка! На ней была кожаная мини-юбка, которую Андрейка видел на тёте Ларисе Тыценко. ТётиЛарисины бриллиантовые серёжки болтались в Веркиных ушах. Просто так тётя Лариса юбку и серёжки никому в жизнь бы не отдала. Что стало с бедной тётей Ларисой?!


Беглецы топтались на дороге. Сразу стало понятно, что остановило машину. Поперёк дороги между деревьев был натянут трос. Бабка Ночёвкина никак не могла выбраться и хныкала, что у неё сахарный диабет и давление.


— Са-ахарный! — насмешливо сказала Верка. — Кончилась ваша сахарная жизнь, живоглоты. Давай вылазь! Напились нашей кровушки. Нажрали брюхи на нашей треклятой жизни, будя! Из-за таких как вы, я своих кровинок потеря-ала! — вдруг взвыла она.


Видимо, Верка имела в виду ребёнка, которого нынче родила от хахаля и закопала живого в подполье в обувной коробке. Про неё говорили, что это не в первый раз. Копни у неё подполье — отроешь кладбище младенцев. Верку тогда присудили к году условно.


Позади Верки стоял, поигрывая верёвкой, хахаль-тюремщик. Конец верёвки был связан в петлю. В свете фар жутко поблёскивало лезвие заткнутого за пояс ножа.


Никто никогда до сих пор не видел Веркиного хахаля трезвым. Оттого неожиданная, резкая перемена в нём поражала. Он стоял на земле уверенно, прочно. Широко, по-хозяйски расставил ноги, обутые в Тыценковские охотничьи ботфорты. Лицо отошло от фиолетовых пьяных отёков: сразу как будто озлилось, подсохло, заострилось хищным ястребиным профилем.


Позади толпились барачные: тоже странно трезвые, подобравшиеся. Лишь один молодой парень едва держался на ногах, дышал перегаром. Непристойно завихлялся перед Андрейкиной мамой:


— Целуй меня, крошка! Целуй везде, восемнадцать мне уже!


Бросившегося с него с кулачонками Андрейку пнул как котёнка.

— Кончай трепаться. Этих, этих и эту с пацанёнком гоните в крайний дом. А с этим, — хахаль кивнул на дядю Эдика, — я сам поговорю.

Маленькое стадо из Татьяны, тёти Жанны, Андрейки и охающих свёкров погнали в крайний — Татьянин дом. Когда они уже входили в ворота, за их спинами внятно хлопнуло. Дико завизжала Верка.

— Быстрее, да быстрее же!! — рявкнул дядя Эдик. Всем своим большим телом налетел на «стадо», впихнул в ограду. Барачная охрана, отмахиваясь как от мух, пятилась от наведённого на неё пистолета. Тётя Жанна первая сообразила. С мужем с двух сторон навалились, закрыли тяжёлые железные ворота. С ржавым лязгом задвинули толстый засов.


Татьянин дом стал чем-то вроде штаба. Из тыценковского дома приволокли сейф. Поколдовали с кодом — открылся!

— Калаш есть! Цинки патронов, три. Ружья! Живём, — весело объявил дядя Эдик. Андрейка и Снежанка вертелись, путались под ногами. Всем мужчинам, даже свёкру, досталось по охотничьей двустволке. Андрейке и Снежанке досталось звонко по попе.

— Пока они скумекают подобие лестницы, у нас есть тайм-аут. Взять стремянки, рассредоточиться в углах по периметру, — отдавал приказы дядя Эдик. — Пока мужья кемарят — жёны чтоб глаз с барака не спускали. И наоборот. Главное: не дать голодранцам прорваться в посёлок.

— Мы канистру спирта за ограду перебросили, — тихо сказала Снежанкина мама. — Может, перепьются?

— Да не перепьются они! — раздражённо крикнул дядя Эдик. — Сухой закон ввели… Революционеры, так их!


Днём было не так страшно. Но чем ближе к вечеру — становилось тревожнее. У бараков наблюдалось какое-то движение.

— Подкрепление к ним прибыло. Из Выселков, что ли, — предположила тётя Жанна, засевшая в мансарде. Она вглядывалась в полевой бинокль.

Стемнело. Фонари не зажигали, чтобы враг не догадался о передвижениях внутри форта. Первый звук мощного удара заставил подпрыгнуть всех в доме. Вздрогнул сам дом и, кажется, даже земля под ним. Затем толчки стали равномерными.

— Ворота штурмуют, — сказал тётиЖаннин свёкор. Свекровь запричитала.

— Ворота не страшно, — сказал сосед, забежавший за прокладками (у жены от стресса началось). — Другое страшно…

Он не договорил. Раздался звон бьющегося бутылочного стекла. Под окном растеклась и заплясала огненная лужица, вспыхнули сухая травка вокруг.

— Вот оно, — сказал сосед. — Зажигательная смесь. Пригодился ваш спирт, етит вашу. Кто-то в химии у них фурычит: видать, не всю жизнь водку глушили… Давайте, женщины, — распорядился. — Лопаты, песок — тушите.


Ковыляя, подволакивая ногу, вбежал дядя Эдик, за ним «постовые».

— Тыценковская баня занялась! — крикнул он. — Барачные полезли со всех сторон, как тараканы, слишком много их! Татьяна, двери запирай! Опускай рольставни на окнах! Детей в подвал!

— Поджарят нас как шашлык! — запричитала бабка Ночёвкина. В дверь раздался первый удар такой силы, что посыпалась штукатурка, зазвенела хрустальными висюльками, закачалась под потолком люстра. Вслед за тем: «та-та-та» — будто твёрдо посыпалась фасоль — с мансарды, куда убежал дядя Эдик.

— Господи, что это? — говорила дрожащим голосом Татьяна, обнимая Андрейку так, будто хотела вжать, впечатать, спрятать в своё тело. — Что это, Господи?!


Ослепительно, ярко вспыхнувшая люстра ошеломила всех. Все сидели ослепшие, онемевшие, выпучив глаза друг на друга и разинув рты, с отвисшими челюстями. И сразу раздалась многоголосая какофония из оживших мобильных звонков — как у осаждённых, так и у мятежников на улице.

— Что случилось?! — кричал в трубке папа. — Как Андрейка?! Два дня нет к вам доступа, чертовщина какая-то! Решили вернуться. Здесь уже рядом находимся, у моста. Револю… Какая революция?!! Ты в уме? Что, чёрт возьми, у вас там происходит?!

Татьяна, уронив мобильник, рыдала на весь дом. Шатаясь, побрела к дверям. Распахнула, рухнула на крыльцо, привалившись головой к лакированной балясине.

Революционеров как ветром сдуло. Валялся таран — берёзовый ствол, грубо, наспех обрубленный от сучьев. От тыценковской бани пахло гарью, валил пар и неслось шипение. Там суетились люди, хлестали мощные струи из насосов.

Андрейка вспомнил, что с утра не пИсал. Домашнюю уборную надолго оккупировала бабка Ночёвкина. Её на нервной почве прошиб неукротимый понос. В пластиковую кабинку с биотуалетом, в конец огорода Андрейка не пошёл бы ни за какие коврижки. Там вполне могли притаиться Верка и хахаль с верёвкой и ножом.

Высвободил из штанов крохотный членик и стал чертить струйкой прямо по цветам. Вокруг клумбы все красивые светильники, на солнечных батареях, были разбиты.


— Бон, бон, бон! Бессама… Бессама муча! — по дорожке полз дядя Спиря.

— Андрюха, друг ситный! — бурно обрадовался он. — А я баиньки делал. Проснулся, смотрю, чего у вас тво… Ик!.. Творится? Набат, пожар, тарарам?

— Продрыхся?! — звонко, зло крикнула за Андрейкиной спиной живая — здоровая тётя Лариса Тыценко — она, как выяснилось, отсиделась в погребе. — Урка недоделанная! Зэка безногая! Пьянь безмозглая! Харя гнойная! — Она ещё высыпала ворох замысловатых слов. — Ты что натворил, а?! Какую революцию своим поганым языком наплёл?

— Революцию?! — страшно изумился дядя Спиря. — Ёк-макарёк, о народ дикий. Шуток не понимает. Пошутить нельзя. Революция, чего выдумают.

— А кровь на пиджаке?!

— А, это… С корешем в пельменной. Кетчупом капнули.

КЛАДБИЩЕ ДОМАШНИХ АВТО

Иван Кирсанович славно провёл воскресный денёк. Семьёй поехали на дачу, супруга Неонила Петровна занялась внуком Рустиком. Сам вскапывал уголок в саду. У соседей струился аппетитный дымок: делали шашлык из сёмги. И сразу за забором призывно замахали руки.

— Кирса-аныч! Петро-овна! К нам!

Закусывали водочку деликатесной рыбой, пели комсомольские песни. Сидели до ночи — и ещё бы сидели, да захныкал Рустик: признавал только свою постельку.

Иван Кирсаныч, кряхтя, втиснул живот за руль. Он и раньше был не худенький, а на пенсии вдруг как-то быстро и неопрятно растолстел. Ходил, отирая пот, отдуваясь: «Уп-па», нечаянно потрескивая на ходу. Смущался: «Виноват», «Извиняюсь», «Обеспокоил».

А что в нетрезвом состоянии за рулём… Во-первых, пол-литра — какой же это нетрезвый? Во-вторых, Кирсаныча на дороге знала каждая собака: начальник ГИБДД в отставке.

На пенсию ушёл по возрасту. Хорошо, достойно ушёл — что редко, почти невозможно для такой сволочной должности. Ивана Кирсаныча любили за справедливость, проводили с почётом. Вручили тематическую картину местного художника. Название актуальное: «Не вписались в поворот».

На большой картине — полтора на три метра — придорожная деревенька, живописно крутой изгиб трассы. Фуру здорово повело в кювет, но устояла. Тянет за собой запрокинувшийся двадцатитонный контейнер, колесо задрано в воздухе. Два заспанных детины-дальнобойщика стоят, широченно расставив ноги-столбы, крепко чешут в репах. Даже в могутных спинушках читается недоумение: «И как, едрит твою в дышло, нас угораздило?!»

Из низеньких воротец, опираясь на батожок, снизу вверх выглядывает на происходящее древняя согбенная, как её избёнка, старушка. Избёнка вросла рядом с дорогой в землю и кажется игрушечной рядом с колесом. Ещё метр — мокрого места бы не осталось.

Художник тщательно, профессионально выписал детали. За кривым забором угадывается кое-какой стариковский огород. Помятые гряды с картофельной ботвой, накренившиеся капустные кочаны — как живые.

Иван Кирсаныч любил картину «Не вписались в поворот», повесил в зале. Гости тоже интересовались. Заложив руки за спину, по-петушиному скашивая головы туда-сюда, подолгу уважительно рассматривали, сильная вещь, говорили.

***

Домчались до города на одном дыхании. Только в одном месте сложный поворот, немало народу бьётся — для аса, как Иван Кирсаныч, раз плюнуть.

У подъезда стояло такси. Сосед сверху, таксист Серёжка спал мёртвым сном, с детски открытым пухлым ртом. Даже дверцу не захлопнул, ногу в кроссовке не подтянул из дверного проёма. Где остановился, там в ту же минуту вырубился. Рация хрипела, диспетчер устало взывал: «Седьмой, ты где, седьмой?»

Иван Кирсаныч неодобрительно покачал головой. Юркие городские такси для ГИББД были как ёршик в заднице. Всю статистику назад тянули: что ни ДТП — то с участием такси. Шоферюги, с кроличьими от недосыпа глазами, гоняли по городу и району на скорости под двести. Время — деньги.

Иван Кирсаныч осторожно вдвинул в салон Серёжкину ногу, прикрыл дверцу.

***

Неонила Петровна укладывала Рустика.

А Иван Кирсаныч пожалел, что выпил лишку: диафрагма поджимала, набухшая печёнка упёрлась в ребро. Пробовал почитать на сон: попался растрёпанный Эдгар По, «Король Чума» — не помогло. Обычно в таких случаях он поддевал под старый, не сходящийся на животе китель вязаный набрюшник. Заложив коротенькие толстые ручки за спину, хозяйски прохаживался по улице.

Иногда добредал до «скворечника» — бывшего поста ГИББД. Забалтывался с ребятами, просиживал до третьих петухов. Петровна потом давала втык.

Рядом со скворечником, ещё по инициативе Ивана Кирсаныча, был воздвигнут постамент. На нём — красноречивее всякой пропаганды — памятник разбитому авто.

Было дело, прямо на глазах сотрудников ДПС. Серебристая красавица «мазда» из свадебного кортежа, в кольцах и лентах, — классически, показательно, как в блокбастере, влетела в бетонное ограждение. Сзади её от души припечатала мчащаяся следом машина.

Что там от той «мазды» осталось — комок шоколадного серебра. Будто гигантский малыш шоколадку съел, а бумажку грубо смял в мячик.

Позже рядом водрузили ещё сладкую парочку. Лобовое столкновение: «окушка» врезалась в пассажирскую газель. Выглядывала оттуда попкой, как младенец из лона матери.

Потом пост перевели на кольцевую. А к памятнику уже стихийно волокли дорожный бой, не разбирая: колоритно — не колоритно. Глазом не моргнули — выросло настоящее автомобильное кладбище.

Местный железный король (кличка «Ржавый») огородил свалку, поставил вагончик, посадил туда сторожа. Иван Кирсаныч, за неимением другого собеседника, скорешился со сторожем Николаем и с ним говорил «за жизнь».

Потом Ржавый осел то ли на личном океанском острове, то ли в тюрьме в Сибири. Опечатанная бесхозная свалка приходила в упадок. Покорёженные машины покрывались снегом, поливались дождём, прорастали осотом и пыреем, превращаясь в нагромождение ржавых остовов.

Вот мимо какого печального места брёл сейчас Иван Кирсаныч. И уже озяб, и подумывал: не вернуться ли ему под тяжёлый, тёплый неласковый бок Петровны…

Как заметил в окошках вагончика свет. «Хорошо бы это был Николай. Кому ещё в этот час здесь быть, как не Николаю?» — обрадовался Иван Кирсаныч. Очень кстати было опрокинуть алюминиевую кружку с разбавленным спиртом, который всегда водился у сторожа, закусить мятым, в крошках скорлупы и табака, крутым яйцом, поболтать со старичком…

***

Он толкнул дверцу вагончика. Вот те на: народу — как семян в огурце. Сидят за сколоченными на скорую руку столами. Из знакомых на другом конце стола — таксист Серёжка, на каждом колене восседает по игривой девице. Махнул рукой: «Привет, дядь Вань».

Женщина, ближе всех к дверям, невзрачная, в платочке, потеснилась. Иван Кирсаныч, усаживаясь, основательно её придавил («Уп-па! Виноват»).

— Вам водочки? Салатику? — ухаживала соседка.

— А что за мероприятие? — поинтересовался Иван Кирсаныч.

— Мы иногда сюда съезжаемся, — пояснила женщина. — Из ваших тоже кто-то попал в аварию? Ну, их машина тоже здесь?

Всё понятно: что-то вроде совместной поминальной вечеринки. Публика собралась самая разномастная. Сидит плохонький мужичок, рядом расфуфыренная дамочка — и ничего, не морщится. Хотя запашок в вагоне стоит крепкий, с тухлецой — вроде квашеной капусты. Присутствующие дамы, пытаясь заглушить неприличный запах, буквально были облиты духами и обильно орошены дезодорантами, так что Иван Кирсаныч расчихался.

Стол был накрыт, как бог на душу положил. Кто какую снедь с собой привёз — ту и выложил. В корзинках для пикника — пироги в промасленной бумаге. Селёдки, картошки в мундире и вышеупомянутая капуста в мисках соседствовали с утончёнными, красиво выложенными блюдами. Рядом с трёхлитровыми банками с мутным самогоном — изящные, в вензелях и звёздах, чёрные бутылки.

И все друг друга гостеприимно угощают. Только одна дамочка замерла с наколотым на вилку кружевным ломтиком киви, подёргала носиком и говорит:

— Фи! Фруктовый салат порезали луковым ножом!

Посуда тоже с бору по сосенке. Кто-то пьёт из тонких бокалов, кто-то, не чинясь, из мятых одноразовых стаканчиков. Одни тыкают еду мельхиоровыми вилочками, другие — пластиковыми. Но всем дружно, душевно и весело: в рамках приличия, конечно, весело — поминки всё-таки.

Однако стоит кому-то возвысить голос, строго постучать вилкой по тарелочке — все дисциплинированно умолкают и уважительно смотрят в сторону оратора. Даже если оратор — соплюха в коже и бандане.

— Она вообще совершеннолетняя, для такой вечеринки? — шепнул законопослушный Иван Кирсаныч соседке. Девица его услышала.

— Паспорт на руках! — невежливо заявила и покачнулась. — Вот и моя Светка справляла день соврешен… совращен …летия. И один такой же (брошен неприязненный взгляд на Ивана Кирсаныча) слишком умный дядечка на её дне рождения встаёт и произносит тост. «Пусть, говорит, Светлана (девица всхлипнула), пусть, говорит, невестушка ты наша, тебе всегда будет цветущие 18 лет! Выпьем за это! Чтобы ты всегда оставалась таким бутончиком — розанчиком -симпапунчиком!». Нет, ну не кретин — желать такое?! Потому что (девица смахнула злые пьяные слёзы) … желание сбылось! Добились своего, кушайте на здоровье. Невеста на байке упала в круты берега. Теперь ей вечные 18 лет. Навсегда осталась бутончиком-розанчиком. Всё, — она села.

За столом повисла сочувственная пауза. Повисела — и снова возобновились разговоры, деликатный смех, звяканье посуды. Среди шума выделялся и креп голос мужчины в спортивной курточке. Постепенно он завладел вниманием вечеринки.

— Вот мы… — он показал растопыренные, плохо отмытые пальцы с грязными ногтями, — люди простые, от земли. И соседи по даче спины не разгибают. Выехали, значит, соседи на машине по делам в город. А пекло с утра стоит, на солнце пятьдесят градусов.

На полдороге охнули: теплица не открыта, помидоры горят. Муж говорит: «Вернёмся». Жена: «Нельзя возвращаться — плохая примета». Муж, ясно, нервничает. Перед глазами у него увядшие, поникшие помидоры. Каждый куст как ребёнка выхаживал. Задумался и… пролетел на красный светофор. Царство небесное ему и пешеходу, что под горячее колесо подвернулся. Самое обидное: у жены ни царапины. Небось, дома эта дура в первую очередь теплицы открывать бросилась, потом уже в ритуальное агентство звонить. А двух хороших людей на свете нет. Слушай этих баб. Примета ей плохая.

Все вздохнули и выпили не чокаясь.

***

— А моей подруге, — это заговорила красивая дама, — в детстве цыганка нагадала смерть от осы. И экстрасенс тоже предсказала: остерегайтесь большого полосатого насекомого… Вообразите, так и вышло!

Все замолчали, даже руки с бокалами застыли в воздухе.

— Позвольте, — в полнейшей, гробовой тишине, кашлянув, сказал человек со шрамом. — Вы, кажется, новенькая? Вы нарушаете устав…

— Устав, устав! — закричали все гневно и повскакали с мест. Иван Кирсаныч удивился, как обозлили гостей слова дамы. — Какая наглость! Из-за осы!

— Из-за осы, — подтвердила красивая дама. — Но выслушайте же до конца. Подруга с мужем ехала в машине из гостей. И вдруг вскрикнула таким диким голосом, что муж от неожиданности резко вывернул руль. Он, конечно, был изрядно пьян — а тут, вообразите, ещё под ухом кричат. Машина опрокинулась на пассажирскую сторону… А муж потом действительно обнаружил осу: она-то и испугала жену, влетев в открытое окно.

Концовка истории вполне пришлась по душе присутствующим. Даме даже поаплодировали.

***

— Нет, что ни говорите, а всем им очень повезло, — с вызовом заявила блондинка (очень во вкусе Ивана Кирсаныча, он ей всё подкладывал колбаски). — Секунда — и не успели толком ничего понять. Многие предпочли бы такую лёгкую смерть. И звучит красиво и трагически, правда? «Погиб в автокатастрофе». Не то что, скажем… умер от свиного гриппа. Фу!

Можно быть роковой красавицей, — развивала она свою мысль дальше, — но, представьте, красавице на голову падает сосулька. Все спрашивают друг друга, из-за чего она умерла. Им говорят: из-за сосульки. Хи-хи, сосулька. То есть, потом спохватятся и состроят траурное лицо, но первая реакция будет именно такая. Вот ужас, правда?! У всех в памяти ты навсегда останешься ассоциированной с сосулькой. Или со свиным гриппозным рылом.

И блондинка мечтательно нараспев повторила:

— То ли дело: «Погиб в автокатастрофе…» Или: «Погиб под колёсами автомобиля…». Тоже романтично.

Её речь вызвала большое одобрение у всех, только соседка в платочке загрустила. Тихонько тронула Ивана Кирсаныча за руку.

— Как вы думаете, моему Костику ведь не было больно, правда? Он тепло был закутан, тогда зима была, — она начала перечислять, загибая пальцы: — Сначала маечка (от крови и грязи так и не отстиралась). Рубашечка клетчатая с начёсом, пуловер с зайчиком, жилетка двойной вязки. Шубка мутоновая, штанишки стёганые… Вот я всё думаю: Костику не было очень больно, правда? Жилетка-то двойной вязки, — особые надежды женщина возлагала почему-то на жилетку.

Иван Кирсаныч не знал, что на это сказать. Блондинка ему шёпотом сердито объяснила: «Чего тут не понять? Сынок у неё под джип попал». И очень спокойно, даже грубовато обратилась к женщине:

— Господи, она сомневается. Ну, сама попробуй: защеми дверью голый палец — или толсто забинтованный. Есть разница?

Они вышли из-за стола и тут же поэкспериментировали. Замотали палец женщине сначала носовым платком, салфеткой и потом ещё подолом юбки (а ведь на Костике шубка была и жилетка двойной вязки — никакого сравнения). И несколько раз с силой прихлопнули дверцей вагончика.

«Совсем, совсем не больно!» — женщина тихо просияла и медленно пошла вдоль стола, шепча что-то под нос и торжественно неся укутанный палец перед собой. Но уже через минуту, видимо, забыла про эксперимент. И уже с другого конца стола слышалось: «Правда, моему Костику не было больно? На нём была маечка, пуловер с зайцем и т. д.»

Тут-то Иван Кирсаныч вспомнил. В соседнем дворе джип, разворачиваясь на детской площадке, задавил мальчика Костика. Но ведь и маму подмяло под машину, и она тоже… того. Жмурик. Откуда здесь её двойник? Иван Кирсаныч смутился.

А веселье за столом нарастало, вино ударяло в головы, голоса набирали силу, языки развязывались.

— Светочка, вы снова перепьёте, как в день своего восемнадцатилетия, — сладко обратился к юной байкерше человек со шрамом.

— В жизни раз быва-а-ает

Восемна-а-адцать лет! — оглушительно грянули гости песню Пахмутовой. Они обняли друг дружку за плечи и закачались, как в игре «Море волнуется — раз, море волнуется — два».

— Ай, оса, оса! — взвизгнула красивая дама и в ужасе замахала руками. Но её успокоили, что это всего лишь муха.

— Нет, вы подумайте: на моей жене ни царапины! — возмущался огородник.

— Не стоит так нервничать, — уговаривали его со всех сторон, — ведь никого из нас уже нет!

— Напротив! — не соглашался кто-то. — Именно теперь можно нервничать сколько угодно — ведь нас всё равно уже нет!

«Раз их всех нет, значит… И я? И меня нет?! Иначе как я здесь оказался?» — ужаснулся Иван Кирсаныч. Кое-как, частями выбрался из-за стола и, под шумок, покинул вагончик. А уж там припустил к дому, со свистом астматически дыша, потрескивая на бегу, отдуваясь: «Уп-па!»

Дома опустошил чекушку водочки из холодильника, юркнул в постель к Петровне — и провалился в сон.

***

— Что с тобой, Ваня? — тревожно спрашивала на следующий день жена непривычно понурого Ивана Кирсаныча. Спохватилась: — Да, слыхал, у верхних несчастье? Серёжка насмерть разбился. Сколько ему говорили: носишься как чёрт.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 315
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: