электронная
90
печатная A5
588
18+
А слона-то я приметилъ! или Фуй-Шуй

Бесплатный фрагмент - А слона-то я приметилъ! или Фуй-Шуй

трилогия: RETRO EKTOF / ЧОКНУТЫЕ РУССКИЕ

Объем:
588 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5808-1
электронная
от 90
печатная A5
от 588

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

серия RETRO EKTOF / ЧОКНУТЫЕ РУССКИЕ


пазл 1

трилогии «Чокнутые русские»


А СЛОНА-ТО Я ПРИМЕТИЛЪ!


или


ФУЙ-ШУЙ


жанр: сюрреалистическая цепь

Из интернета

Наверху фото внутренностей «Чокнутых русских» — флагманского издания.

Изданный в 2011 фолиант «Чокнутые русские» содержит всего-то навсего 500 страниц. Но я-то знаю, что эта цифра обманчива. Ибо размер сей книжицы 29х29 см, вес книги «мне три кило колбасы», и текст в ней расположен разно: формат велел баловаться, но преимущественно в три колонки.

Иначе стало бы нечитабельно: строку в сто знаков вы бы, несомненно, осилили, зато заблудились бы при переходе на следующую. Ибо не в пещере, и никаких туристических верёвочек в тексте нет. И автор с дизайнером унавозились бы проклятиями по самое нихочу.

Превращая этот текст в стандартный формат А5, а шрифт в таймс кегль 11 (в Ridero мельче нет), получаем чуть более 2000 страниц. Таким образом, повторить книгу подобно первоначальному формату, то бишь в одном томе, не представляется возможным. Таким образом, хошь не хошь, получится четыре разностраничных тома. Это жаль: никакой архитектуры, чистый пост и сюр!

Но идею доведу до конца. Хочу иметь первотекст «Чокнутых русских» в демократичном бумаго-формате.

Пусть даже никто не купит: не в этом дело.

Мне это нужно самому: для собственной графоманской истории: собираюсь создать самую полную в мире библиотеку собою изданного. С памятником на фронтоне. Там же урна. Типа с прахом писателя, выросшего из графомана. Это редкость. В подвале горшок-морозильник: с анализами, стволовыми клетками, набором хромосом и рентгеном полового органа… Нет, не так: лучше выбью генетический код… Вернее, тот отрезок кода, который отвечал за литературу.

Во! И ещё попрошу слепить крохотную скульптурку мозгиуса-сапенса — это такой книжный персонаж.

Уж не знаю, успею ли про него написать, но в мыслях есть. Потому и упомянул.

Первый том, кроме серийной надписи «RETRO EKTOF. Чокнутые русские», будет иметь подназвание «А слона-то я приметилъ». Так назывался первотекст «Фуй-Шуя» и «Чокнутых деток».

Окончательной обложки ещё нет. Как повится — выложу в интернет. А книжку снабжу ПРЕСКРИПТУМОМ к серии.

Ниже публикую его черновой текст.

Прескриптум

Речь пойдёт об архивной перепечатке самых ранних версий мною напечатанного. То есть: о книжной серии под стягом «RETRO EKTOF. Чокнутые русские».

А самые первые, самые экстраоригинальные «Чокнутые русские» — можно без натяжек назвать это литературное сооружение «фолиантом» — впервые напечатаны были в 2011 году, причём, по правилам издания серьёзных, подарочных и малотиражных — до микроскопичного — книг.

Можно было бы, не маясь дурью, обозначить тираж цифрой.

И было бы короче, а читателю понятней. Но тут начинаются «но».

Я противник информационно-изобильного мира «викопедийного типа», в котором на все вопросы есть ответы.

Я люблю неоднозначность и многоцветность.

Мне вовсе не нужны тупые ответы, которые замешаны на подлой, литературоподобной, нарративной сущности мира; а порой тупо политизированы: как в нынешнем спорте, медицине, психологии, войне, торговле и так далее до бесконечности.

Итак, мне важней вопросы.

Именно из такой позиции — можно назвать её шаткой, но мне оппозиционные мнения, особенно когда касается романтики, безразличны — проистекает сопротивление.

Например: хочется чтобы в этой книжной первоистории была бы хоть какусенькой величины тайна. Лишь бы эта «какусенька» смахивала на масонское приключение. Лучше с приставкой «псевдо».

Ибо я ненавижу настоящее масонство. А игрушечное, литературное псевдомасонство и всякие тайны, которые не остаются тайнами навсегда, а при некоторых поисковых усилиях раскрываются, — приветствую.

Это идёт на пользу истории литературы. А также двигает вперёд самоё книгу.

Отсюда вытекает другая, не менее интересная задача: будущие библиографы, которые уже появились, но «покамест выращивают сиськи» (это высказывание героя одной из книжек серии Retro, книжек, а вовсе не автора этой статьи), немного поломали бы головы. Они попробовали бы сосчитать стоимость такой книжки при попадании её в Сотбис.

Можно такое допустить? Я допускаю. В этом смысле я –романтик. А романтики ли вы — этого не знаю.

Итак, первокнига получилась «серьёзной».

Под «серьёзной книгой» понимаю не внутреннее текстовое содержание, которое в вежливом сообществе литераторов и поднаторённых читателей определяется как «оставляющее желать лучшего», а подчёркиваю предметную составлющую.

Повторюсь, что та книга была не одна.

А в таинственном количестве «N».

Или «X» (икс, а не «хэ», а то мало ли что можно подумать).

Расшифровываю собственное понимание термина «серьёзная книга как изделие».

Это: наличие издательства (пусть даже формально участвующего», приличную типографию, высокое качество книжного блока и его профессиональную сборку, твёрдую обложку с глянцем, нестандартный размер (30х30см), плотные мелованные страницы, полноцвет: включая иллюстрации и шрифты, прозрачные лавсановые вставки, продуманный дизайн.

Всё это в первом издании было. Была даже закладка в виде шёлковой ленточки. И даже был футляр, что совсем не пошлость, а элемент защиты.

И даже заказывал позолоченные обрезы: это сознательное барство: каюсь, каюс, каюс-с-с: тут Высоцкий, громко: ♫♫♫.

Но, фокус с золочением не удался: издатели не успевали к сроку.

А я сроком был поджат.

Я торопил издателей, и это было указано в договоре: один экземпляр подразумевалось подарить собственному сыну на его свадьбу. Лучше бы автомобиль. Но на автомобиль мне не хватало. Как и сейчас не хватает, честно говоря.

Да и не стремлюсь. Зачем, например, мне автомобиль, когда я усердствую в графомании? Чтобы влететь в фонарный столб и писать реанимационные воспоминания?

В общем, книжка в той ситуации была выходом: недорого, зато сердито. От души. И стимул. И себе приятно.

В том фолианте я воплотил все свои знания о настоящих книгах, место которым в библиотеках реликтов, и из-за которых, извиняюсь, особо ретивые библиофилы готовы стрелять друг в дружку.

Не было лишь тиража и пресловутого ISBN.

На большой тираж я не потянул. Даже если бы затянул поясок до самой крайней дырочки, то всё равно бы не смог. Одолжил денег у коллеги ровно на количество «N» или «X», что, повторюсь, не от «хер».

А до ISBN в моей ситуации и дела не было никакого: оно спустилось само собой: как шарик на тормозах: нет да и нет. Тем редкостней станет… то есть стала, уже, книжка.

При создании указанного полиграфического изделия я получил невероятный кайф: я позабавился, и будто поиграл в прелестную, редкую интеллектуальную игрушку (надеюсь, не поймёте превратно). К тому же она созидалась с моим непосредственным участием: в качестве автора текстов и дизайнера предмета.

После «успеха» на свадьбе я потешил самолюбие, «раздав тираж» нужным людям (причём, слово «раздав» не отражает истинной сущности раздавания. Ибо — некоторым из друзей — я эту книжку всучил полунасильно. Возможно даже не особенно она им была нужна… разве что принята была из жалости. А я, несчастный до наглости, будто папертный нищий, содрал с них «по дружбе» денежную компенсацию (долг же надо было возвращать): в размере стоимости издания на выходе из типографии. Само собой, что без какой-либо личной прибыли. Ведь я не только не бизнесмен, но даже не еврей, как это жаль.

Всё, что связано с деньгами, мне стыдно и неловко, хоть и пришлось привыкать к новым правилам. Я родился в Советском Союзе. И не принял капиталистическую перестройку, которая есть американщина, криминал и превращение наивного и поэтому прекрасного, непротивливого советского народа одним ельцин-гайдаровским чубайсмахом в быдломассу. Последнее, славу богу и перволицам, в полной запланированной мере не удалось. Я рукоплещу Богу. Я говорю спасибо всем недоперестройщикам, предателям границ, младореформаторам, либералам, мерикосам и пиндосам за их немощь против великого и молчаливого, морального, справедливого сопротивления народа, которое довело бы до взрыва, если бы катило так дальше. Я обожаю талантливый русский народ и люблю русскую землю. Понимаю и приветствую… ну да ладно, ведь мы не на уроке… истории, мать её.

О внутреннем содержании книги долго говорить… нет, вообще говорить не буду: потому что после этого я многократно переделывал все тексты: не поддаётся воображению количество энергии и времени, затраченных на пульсирующие перфекции.

Что, кстати, опять же, не обозначает принципиального и качественного улучшения текстов: всё по-прежнему находится в развитии: конца-края перфекционистской хворь-эпидемии не видно.

Также не наблюдается очевидно волшебного превращении гадкого утёнка-графомана в белого лебедя-писателя.

Надеюсь, что всё ещё впереди.

Надеюсь также не отдать концы раньше времени, не успев чего-нибудь там претворить, что вбито в мою головушку с тех пор, как качусь по рельсам графомании; и свербит: ещесуточно хлеще гипертонии.

Да здравствует великий Авось!


Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть и тля и пагуба


«…Это опять сумасшедший по силе коктейль-гротеск, прелесть детства и изысканные безобразия героев, реальная и преувеличенно искаженная история.

Я будто вспомнила свою профессию и меня опять тянет в Россию.

Точный и жесткий твой язык посадил меня в запрещенный, подпольный, удивительный театр, где каждая реплика режет ухо, луч прожектора заставляет пугаться, неожиданная деталь — как в бурлеске или в анекдоте — вызывает беспричинный хохот.

Я, торопясь, жму сенсор мобильника, чтобы сообщить новость своей любимой. — Ты это читала? А это?

Это же для тебя не секрет, что под настроение я — лесбиянка? Я и здесь нашла себе подругу по душе. Мой американский муж этого не знает.

Пилотный экземпляр твой оригинален. Спасибо за неожиданный подарок, но извини: мало того, что он габаритами похож на кирпич, — едкими текстами это — ядовитая мексиканская горькая колючка! Радуйся: на самом деле ты родил золотой кирпич.

И это вполне съедобная колючка, если ее жевать, зная о доброте автора!

Этот симбиоз и мной и подружкой, словно по уговору и по очереди, кладется рядом с подушкой. На твердом и колючем спать не уютно.

Мы успеваем вычитать что-нибудь перед работой. Мы делимся цитатами в кафе, по телефону, иногда в постели… и смеемся. И, не поверишь, иногда плачем. То от смеха, то от удаленности Америки от России, то от несовместимости русского веселья и зла в твоей интерпретации.

Ты — сволочь и гад! Кошмар! Оторваться от этого буйства просто невозможно. Видишь нелепость происходящего и «тащишься» за всем этим, будто кошка за валерьянкой… Полуша, ты — стеснительный маньяк или сумасбродный гений!!!»

(S. О/М. Ogayo. Dec. 2010)

А СЛОНА-ТО Я ПРИМЕТИЛЪ! ИЛИ ФУЙ-ШУЙ

пазл 1 трилогии «ЧОКНУТЫЕ РУССКИЕ».

жанр: сюрреалистическая цепь


Ходили слухи, что в стране под названием Кага
жил белый слон с четырьмя бивнями: это замечательное существо делало плодородной землю, по которой оно ступало. Поэтому танскому императору Гао–цзуну
дали совет послать войска, чтобы захватить этого слона. Но повелитель отказался от этой
дорогостоящей затеи
как от неподобающей государю, который ведёт политику умеренности, и, между прочим, сказал

«Какой нам прок в этом слоне–уродце?»

Звали того слона
Фуем–Шуем

ЧАСТЬ 1. СЕМЬЯ ПОЛИЕВКТОВЫХ

Обычные новости из Нью-Джорска

— Сказка — не ложь. В ней не намёк, а живой воды правда.

— Позвольте с Вами согласиться! — прошептал Кощей Бессмертный, вытаскивая из ребер пулю 32 калибра.

— Девятого! — поправила Баба Яга.

— По эрекции не скажешь, — радостно взвыл Кощей.

«Princess country MOD».

1/2 Ektov

Конец октября одна тысяча девятьсот восьмого года.

Сезон в этом году не удался. Дождит и дождит без передышки. По ночам несметными полчищами роятся белые мухи. Безоружные, несчастные, но смелые — у них только один способ борьбы: они застилают своими хрупкими телами вражескую территорию. А с утра хиреют войска, мельчают числом, и позорно ретируются, оставляя на память о себе только мокрые намеки.

То слякоть, то замерзшие лужицы во дворе, за воротами. Черт возьми: никакого комфорта!

В день рождения Михейши, как назло, или, напротив, в его честь, началась то ли пятиминутная и плотная бомбардировка, то ли салют: с неба посыпалась дробь прозрачных шаров. Все шарики абсолютно одинаковые, будто перед самым обстрелом просеяны были через дуршлаг. Отверстия военного ситечка — диаметром с треть голубиного яйца.

Град отбарабанил по крыше ледяную шифровку в стиле морзе, считай конспиративное поздравление. Он заставил дрожать крышную жесть, загнал в хлева живность и начисто — будто во дворе поработал челюстями голодный железный крот — почикал жухлую траву.

В центре двора образовалась воронка глубиной в полтора шестидесятиспичечного коробка, диаметром на все сто двадцать. На дне воронки лежит неразорвавшаяся ледяная Царь–Град–Мина размером в антоновку.

Михейша с остатками зевоты вышел на крыльцо и тут же обнаружил непорядок. Не особенно долго заморачиваясь оригинальностью мыслью, он бросил портфель на ступени. Подобно матросу Кошке в секунду подобрал Царя–Град–Мину. Чуть прицелясь, фуганул Царем под карниз.

Словно редкие зубы опрометчиво залезшей на погодный ринг Старухи–зимы и тут же поверженной изворотливым нокдауном, посыпались из нее сосульки.

Небо потемнело, и затрясся осенний воздух.

То молниеносно выпорхнула из–под кобылок и застучала будто окостеневшими лопастями недовольная стаищща продрогших за ночь и толком не выспавшихся тварей. То ли мыши, то ли белки–летяги, то ли без определенного места жительства чертенята — сразу не понять.

От неожиданности переклинило Михейшу. Он вздернул плечи, и по самую маковку вжал голову в воротник, зажмурил от страха глаза.

Стая, между тем, расселась кто куда, образовав вокруг Михейши пустую полянку идеально круглой конфигурации. Чуть переведя дух, принялись ругаться и делиться впечатлениями:

— Тук–тук, перетук! Чирей тебе во всю морду! Съешь тебя ливийский комар! Проткни тебя английская булавка! Мешаешь дремать, хулиганище! А не пойти бы тебе в свою дрянскую школу? Глянь на часы. Вот сторож–то тебя метлой приголубит.

— Воробьи! Какие к бесу черти!

Михейша так славно перевел на свой хулиганский язык птичью болтовню, что мелькнула мысль о трудоустройстве звериным брехмейстером, где бы он, особо не напрягаясь, мог зарабатывать неплохие деньжата.

— Дуры! Я вас понимаю! — крикнул он, — кыш отсюда!

Бесполезно. Для разгона сходки требовалась пушка.

Ближайшие существа подскочили, потрепыхались бестолково, и снова сели на те же места: «Чирик–чик–чик–чирик», что непременно обозначало: «Ругаться–ругайся, а покорми!»

Михейша, совсем по взрослому согнув руку в локте, погрозил варежкой: «Вот вам всем!» — и на пинках, выпрыскивая слезки из–под заледенелых пленок дворового мелкоозерья, погнал портфель за ворота.

Вышла добрая к обижаемым созданиям природы, смирная и сознательная Ленка.

Сыпанула во двор из горсти чем–то заготовленным, мелким. Разглядела в рисунке китайский веер: «Нештяк картинка! Вот так чудо–пшено!» и поскакала догонять братца:

— Миха, черт волосатый! Стой, тетрадку забыл!

Сжался круг пернатых. Соскользнула с заборов и обнаженных веток прочая пегая воробьиная накипь. Переглянулись друг с дружкой и поперли ближе к земле их крылатые коллеги, засуетились враги и конкуренты. Застеснялась спуститься только давеча закрепившая свои внебрачные отношения парочка молодых коршунов. Неужто сыты одной только любовью? Немного не так: просто для свадебной пищи воробьи, не говоря уж про пшено, не годятся. Харч этот — не вкуснее плинтуса — так они рассуждают.

— Чик–чирик, клек–клек! Ах, какие же тут разные жильцы имеются: на любую доброту!

— Р–р–р, гав!

Встопорщились мохнатые уши. Выглянули из будки проснувшиеся по очереди Бублик и Балбес, пораззявили пасти, встряхнулись, лениво повиляли хвостами. Сделали по паре шагов. Понюхали дно плошки с ледяными остатками борща, помацали носами смерзшиеся в нем крест–накрест кости, попробовали на зуб: не «прокотит». Глянули на шумное птичье торжище. Опять лаконично: — Гав, гав. — И снова забились внутрь, грея друг друга вздрагивающими телами: «И то и то — не еда. Одно название».

Зябко и некрасиво кругом.

Неприветливо осенью детское учебное заведение. Зол на опаздывающих молокососов красноносый сторож.

Никто не помогает в ускорении передвижения джорским ученикам, засунутым на предместные кулички.

«И нет у Шекспира ни дрожек, ни конки,

прям, ять, как у вас, в перемаранной Джорке».

Вильям III–й.

(Четвертое Путешествие Шекспира в Сибирь)

Тем не менее опоздания и следующее за ним доблестное стучание в классную дверь учителями народной гимназии не приветствуются. Лучше пересидеть на ступенях весь детский академический час, копаясь в ноздрях и ища в них изумруды.

Славнее переболтать с дядей Проклом о несправедливостя и новостях в человечестве, чем норовить ворваться бандитом на урок, скользнуть в парту, чтобы согреть свою задницу соседской.

— Что сказали, какую букву терзают? — А, знаю. — Ну и знай себе. — Зря пришел. — Так иди назад. — А я Фенимора вчера… — Нишкни, не мешай.

— Полиевктов!

Попался. Воробьи нагадали.

— Я!

Ты не в армии. Повторяй: «Аарбуз, бэбрюква, вэвишня…»

Повторил.

Только отвернулся учитель, скороговоркой для задней парты: «А я вишен летом целую тарелку…»

— Полиевктов! Дальше.

— Гэгруша… и тихо: «Висит груша, нельзя скушать…»

— Отвали!

— А я брюквы…

— Полиевктов! Не отвлекайтесь.

— Дэ — дыня, е — ель… — а я вчера Матроску ка–а–к…

— Михало! Тьфу, Полиевктов! Продолжайте алфавит.

— Жэжуравлина, зэземляника…

— Сядь пока, балбес.

— Фу, жуть.

— Ай!

— В чем дело?

— Кнопка.

— Бэмс, бэмс! — соседу по башке.

…Могли бы французский учить! Михейша давно уже читает газеты и слегка брешет по–французски. Ему эта русская азбука с начала нуля не интересна. Ему бы сразу в четвертый класс!

На каждую третью задержку пишется письменный выговор. А тихое проскальзывание имеет хоть масенький, но все равно шанс остаться не отмеченным в журнале.

Михейша живет неподалеку от школы: всего–то в пятидесяти узких дворах — каждый по пятнадцать шагов или по десять прыжков вдоль ограды: всего четыреста простых сажен. Но это ему не помогает, а, напротив, расслабляет.

По причине регулярных и весьма им обоснованных «задержек» он выучил долгую жизнь Прокла наизусть и в мельчайших деталях.

Сегодня Прокл неразговорчив, и на михейшино «здрасьте, дядя Прокл», буркнул только «здрась…», а имя михейшино напрочь забылось. А Михейша, между прочим, — внук директора.


***


Бессменный школьный староста, охранник и подметальщик двора Прокл Аверкин «глаза залил» на сорока днях почившей супруги.

Помогали заливать и усиливать боль утраты смурые и не особо разговорчивые, нищие, шустрые, вороватые, нигде не прописанные, беззубые, вонючие друзья–стервятники из Надармовщинскинской провинции, кантон Закисловка… На халяву чего б не побрехать, а чего б не познакомиться, что ж не посочувствовать, не поскулить с очередным вновь образовавшимся вдовцом! Чего б не нагадать ему такой силы квёлости в одиночестве, которую реально снять можно только такой же мощи градусом! Не просыхает Прокл с того тягостного момента уж с неделю.

Не понимает Прокл причины образовавшегося вокруг него кружка сочувственников, не видит результатов лечения. Башку крутит по утрам. Не помогает ни рассол, ни отвар из репы с крапивой от алкогольной лихорадки, ни церемониальная завивка двух ранее бодро торчащих из под носа пучков соломы и поникших теперь безвольно, будто выстиранные, но так и ненадеванные супругой новые чулки, ровно в день утраты — во вторник двадцать третьего сентября.

Голова с самой зари просит свежего, ледяной ломоты пузыря.

Плетутся ноги в обратную от школы сторону.

Словно забыв давний уговор, припасенный на черный день последний целковый сегодняшним утром щекотнул Прокла через штаны, и вежливо напросился вспомнить о нем.

И будто бы как само собой разумеющееся, уже через минуту означенный целковый канул в лету.

А «лета» эта, не имеющая ни рода, ни склонения, еще более подразумевает неминучесть судьбы, от которой не скрыться хоть застарайся, ловко схоронила себя в кассовом ящике трактира «Кути».

Трактир назван так по ласковой форме от имени супружницы хозяина — Якутеринии, в быту Кутьки, и, только добираясь до нежной постельки, становящейся уже милой Кути.

Юморист (кажется, это был Яр Огорошков — вечный студент из Питера) дописал в вывеске фосфорной краской всего два слова: «по пути».

Так что днем трактир был просто «Кути», а ночью становился еще и «Кути по пути». В скверном, насмешливом народце заведеньице зовут незатейливо, но в самую точку: «Прокутилка!»

«Прокутилка» по простоте душевной ее хозяина и в виде исключения порой работает «до самого последнего важного клиента». Категорию «самости и важности» вполне демократически определяет Павел Чешович Кюхель. Он — владелец трактира, он же болтун — каких поискать, он официант, разливальщик, повар, он же коллекционер забытых портмоне, которые уже пустыми выставляются в замкнутой на ключ витрине, и годами дожидаются своих владельцев.

— Так и было, голубчики. Мы внутрь не заглядываем, дорогие пострадавшие претенденты. Возможно, там деньги Ваши есть, …вы, дак тогда угадайте купюры, а мы проверим.

Так что шансы на возврат есть.

Последние, самые незаурядные клиенты указанной категории это, во–первых: иногородний, не молодой и не совсем старый, но, тем не менее, уже бывший полицейский чин Серж Прохорович Долбанек, с богатыми баками, завернутыми на уши, с пенсне на золотой веревочке, с карманными часами швейцарского производства и надписью на них «За боевые заслуги в боях с туркестанскими…»

Каждый вечер он теряет себя в клубах дыма, а следующим днем находит. Будучи дома, он эпизодически полностью растворяет себя в нескончаемо изготовляемых и непрерывно льющихся наливках собственного производства, а утром непостижимым образом возрождается подобно Фениксу и снова хорохорит крылья, оглядывая себя в зеркало: хорош! герой!

Второй: это некурящий, тоже не старый, преданный религии, но весьма падкий на алкоголь человек, совершенно повернутый на душещипательных разговорах о вреде абсолютной нравственности и о семи параллельно–пересекающихся мирах: политическом, бытовом, духовном, полово–биологическом, магнитном, гравита…

Перемножая и сталкивая параллели во всех возможных вариантах, тема эта становится обширной до значка восемь набок. И потому, несмотря на прическу «а ля первый доллар США», он навсегда задержался в званиях «Философ», «Попенок», реже «Купюра», а чаще всего: «А, обалдуй что ли этот».

Мыслитель Попенок–Купюра–Обалдуй — давний, неизменный друг и молодой товарищ по философским кутежам отставного Долбанека.

Поначалу (как всегда) они, посетив Джорку, по традиции договаривались «заглянуть» в Кути. Вечерком, когда проявляется фосфорная «по пути», клюкнуть «еще по махонькой». Потом «еще по одной» на чемоданах, после «стременную» в дверном проеме, перед тем, как залезть в седло, — «на дорожку», а там снова возвращались под крышу: «пить, так пить». А дальше пошлось–поехалось по неизменному и бесконечному без всяких сопровождающих кавычек.

И потому нередко досиживалось до утра. Лилась в бездонные кружки карманная мелочь, превращаясь в пропитый капитал. Шелестели, вытираемые об лица, купюрной величины салфетки, летали и тыкались туда–сюда вилки, звеня, скрежеща. Топорщились на фоне обнаженных фарфоровых вензелей нежные скелеты обглоданных селедочек. Мусолились бараньи ребра, печеные свиные уши, усыпанные золотыми прожаренными кольцами. Радостный череп хряка с загорелою кожей и с пучками лука, пристроенного вместо усов, улыбался гостям. Ложками черпалась икра. Красная. Черная. Нетонущие пятаки клались в пену, проверяя силу напитка и сверяя результат с правильностью древних германо–монашеских технологий. Пользовались рюмками без прикладывания рук, швыряли картами, метали на спор саблю в трефового короля — копию Франца Иосифа, вызывали на дуэль мирно забредшую на звук патефона корову, обнимали половых, сражались на поварешках, жеманно подбоченившись и уставив в пояс лишнюю руку. Объяснялись в любви скрипачу и от переизбытка чувств заливали его слабенькую, старческую, еврейскую грудь горючими слезами.

Приходит сюда Фритьофф, привязывает к коновязи Марфу Ивановну — графинюшку, и щелкает пальцами: — Гарсон! Кутька, подь сюды.

— Я Якутериния, господин месье хороший!

Кутька помнит всех не только по именам, но и суммы чаевых, и то, каким макаром они были поданы, в мельчайших подробностях.

Приходит дед Федот Полиевктов — учитель со шляпой ниже бровей. Не снимая убора, подсаживается к первой парочке, делает вид, что не местный, что из умных он. Наблюдает за кубиками, скачущими в подносе, делает уместные подсказки, жмет руки за удачный бросок. Выпивает чарочку и так же незаметно исчезает.

И снова продолжается праздник.

Словом, испытывался весь тот родной и импортный арсенал питейного гульбища, вместе со ссыльными дворянами и государственными чинами плавно и навсегда переехавшим из столиц в глубинку. И уже не понимали посетители: то ли они зашли в провинциальный кабак, то ли они, сидя в Макао, как давеча, у казиношных вертелок, гребут и тут же пропивают синие, красные, черные фишки. Позже, уткнувшись лбам, кидали в поднос кости, считали отверстия, складывали в уме цифры, бранились, матюгались сердечно, заполняли результатами брани изрешеченные квадратиками листки и, радуясь по–детски, вспоминали двухгодичной давности рекорды. — А помнишь, а помнишь! О–о–о! А это… а стриты подряд, а в «зэт» помнишь как записал, а шесть шестерок! А нуль, помнишь, как добавил! О–о–о!

И так сидится по трое суток подряд.

Фотография этой исперва упомянутой, известной двойни уважаемых клиентов с приспущенными штанами, держащихся одной рукой за столб, другой за кран личного водопровода, на фоне распряжённых, косматых лошадей в забралах, не единожды попадала в оппозиционную газетёнку «Нью–Джорск новостной» в статью «Как у нас иной раз ведут себя разнузданные гости из Ёкска». Или в следующий раз: «Как деньги портят хороших с виду людей». Или так: «… г–н Долбанек С. П. привез с собой из г. Ёкска три новых лавки с резными спинками взамен попорченных им давеча в танцах шести венских стульев…»

Местных военных, гражданских чинов, мещан, запосадских, курящих и не курящих, исключение на предмет «избранных доутрешних клиентов» не касается.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 588