электронная
180
печатная A5
389
18+
Быр-наш!

Бесплатный фрагмент - Быр-наш!

Политический памфлет

Объем:
166 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-1221-2
электронная
от 180
печатная A5
от 389

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Валентине Зволинской с пожеланиями терпения посвящаем

Авторы


Быр — есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у расеянцев непонятно что, нужное непонятно зачем, но необходимое во что бы то ни стало. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал

Н. В. Гоголь, русский писатель


РЭП (Резидуальная энцефалопатия) — это патология головного мозга в следствие гибели клеток центральной нервной системы. Возникает в следствие длительного или острого повреждающего фактора

(Большой медицинский словарь).

Откуда есть пошел быр…

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный// К нему не зарастет народная тропа…» Да, да, Пушкин, наше все, как говорил другой нетленный классик.

Но — до этого пока далеко. Пока маленький Саша — круглый упитанный ребенок лет семи-восьми — играет со сверстниками во дворе родовой усадьбы в Михайловском, близ Звенигорода. Погода стоит ясная, теплая, разгар лета. Конец июня всегда здесь знаменит своею рыбалкою — и маленький Саша, и его дед, Осип Абрамович любят половить осетров да лещей в здешней речушке. Лето Саша обычно проводит здесь, в имении деда и бабки. Дед уже весьма преклонных лет, но еще бодрячком — чуть позже выяснится, что этот год станет последним в его жизни. А вот бабка еще и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, и замечательные кошерные кнедлики еще приготовит.

Пушкин в детстве

Сегодня с утра вся усадьба буквально стоит на ушах — с вечера стало известно о предстоящем прибытии государя императора Александра Павловича, и все — от дворни до хозяев — озабоченно-деятельно принимают участие в подготовке. Чурается работы только Осип Абрамович — ему известна цель визита, а потому он спокоен и даже, в свойственной ему манере, чуть надменен.

— Мойша! Мойша! — надрывает горло бабка, Мария Алексеевна (на самом деле — Ароновна), пытаясь призвать заблудившего неизвестно где дворника. — Мойша, мать твою, муслимку!..

— Маша, — спокойно отзывается на ее крики дед. — Шо ты так кричишь?

— Да шо ты старый пень понимал бы в хозяйстве… Хозяйство вести не… трясти!

Не удивляйтесь после, откуда у Пушкина страсть к разного рода хулиганствам в поэзии — как говорится, яблоко от яблони недалеко падает.

— Та я тока не понимаю, шо можно поправить криком. Вот папа мой, Абрам Петрович, упокой, господи, его душу…

Бабка, не в силах выслушивать в очередной раз многократно слышанный монолог, машет рукой и ворча что-то себе под нос уходит с крыльца. Осип Абрамович не считает нужным продолжать его — главная цель достигнута, и назойливая супруга своим криком больше не будет мешать его отдыху в гамаке под пение птиц и гомон детворы. Разве что, когда пробьет три часа пополудни и останется полчаса до приезда августейших особ, заставит его пойти и переодеться к ужину.

А приезд и впрямь был значительным. Маленький Саша никогда ранее не видел — и потому хорошо запомнил — казавшуюся бесконечной вереницу карет, украшенных снизу доверху золочеными деталями и каемками, разнаряженных пуще людей во все красное лошадей и совершенно немыслимое количество народу, одетого так красиво и чудно, что ребенку показалось, будто присутствует он на карнавале.

— А и впрямь красиво,.. — процедит при виде процессии Осип Абрамович.

Вот показывается императорская свита, из которой Саше более других бросается в глаза юный, но статный великий князь Николай Павлович — он так строг и величествен, что робко и опасливо к нему даже и приблизиться. И оттого особенно притягивает он сторонние взгляды, и оттого особенно красивым кажется со стороны. Как драгоценный камень, помещенный под три замка в царской казне или музее…

Александр I Павлович

Осип Абрамович Ганнибал

После долгих приветствий государь говорил в столовой с дедом (Саша слышал это краем уха, стоя с той стороны двери, ибо страсть к подслушиванию давно была ему свойственна, с раннего детства):

— Дорогой Осип Абрамович. Семья Ваша с давних пор связана с государством российским и с самим домом Романовых. Папенька Ваш, славный Абрам Петрович, как Вы знаете, водил дружбу со славным пращуром нашим — государем Петром Алексеевичем, чье имя на века войдет в историю… А ведь он с кем попало дела не имел. Умел выбирать среди множества лиц именно тех для своего круга, кто пользу и выгоду принести России сможет. И в папеньке Вашем, как история показывает, не ошибся…

— Не преувеличиваете ли Вы, Ваше Величество?

— Отнюдь. Преуменьшаем скорее. И связь времен, поверьте нам, не прерывается, а продолжает свою жизнь. Вот и сегодня обращается к Вам империя с просьбой — вновь сослужить службу государству, как это было заложено веками в традиции семьи Ганнибал. Славные традиции. Добрые традиции.

— Помилуйте, Ваше Величество, чем же я могу? Россия вон какая великая, а я… Да что я…

— Видите ли, уважаемый Осип Абрамович, уж больно неспокойно нынче в мире. Того и гляди война начнется.

— Война? Господь с Вами, Ваше Величество! Да с кем же это?

— С французами.

— С французами?

— Именно. Еще папенька мой, упокой Господь его душу, Павел Петрович дурное зерно заронил в отношения между странами нашими, начав заигрывать с Наполеоном. Помните ли Вы, как Буонапарте в 1800 году сто тысяч наших солдат из плену отпустил?

— Как не помнить…

— Вот и аукнулось нам все это. Тут ведь как. Если с Наполеоном дружбу водить, тогда с Англией ругаться, а этого нам никак нельзя!

— И неужто же до войны дойдет?..

Государь опустил глаза, отвечал не сразу:

— Мы не говорили Вам этого, но война ближе, чем кажется. И в такой обстановке нам просто необходима Ваша помощь. Нам и России.

Саша вслушивался и вслушивался в непонятные ему еще слова, но пока ему удавалось только запомнить их последовательность. О смысле он мог только догадываться. Да и то было непросто, покуда как бабка вскоре отогнала его от двери.

— А-ну, геть отсюда, поц этакий! Ишь наловчился взрослые розмовы слушать… Давай, давай, в детскую…

Проходя мимо комнаты сестер, Саша увидел великого князя, увлеченно беседовавшего со старшей сестрой его, Ольгой. Их молодость и стать влекла юного поэта, ему хотелось поскорее вырасти, чтобы сторонние барышни взирали на него с подобным же вожделением…

Дед, однако, не был так строг, как бабка. И уже утром следующего дня они вновь пошли с Сашей на речку. Там деда ждал его сосед и старый друг, Давид Гершалович Шепаревич.

— Давид Гершалович!

— Осип Абгамович!

Старики расцеловались. Пока Саша ловил в садок какую-то малознакомую речную мелочь, старики выпивали березовый спотыкач в беседке и вели беседу. Краем уха Саша вновь услышал ее содержание.

— Ну и шо просил?

— А Вы как-таки думаете? Денег просил, естественно.

— На что они ему? Никак казна опустела?

— Не думаю, шобы совсем уж опустела, но деньги лишними не бывают, сами понимаете…

— А то. И все же?

— Армию снаряжать будет в поход на француза.

— О как! И много ли просит?

— Сколько ни дай — всему будут рады…

Старики задумались.

— А я вот чего думаю. Есть занятная мысль.

— Шо Вы-таки придумали?

— Вы же ту легенду помните, про Эфиопию?

— Как не помнить?! Когда гонения на нашего брата начались, папенька неделю ночи не спал, все сочинял свое происхождение. Как отче наш заучили, не дай Бог было что позабыть или перепутать!

— Ну так вот и давайте ее продолжать.

— Как это?

— Вы деньги ихние знаете?

— Чьи?

— Ну эфиопские…

— Да почем я знаю? Ежели Вы меня спросите — я и названия-то такого толком написать не смогу.

— Батюшка Ваш тогда в Эфиопию-то съездил и целый сундук привез. Быры они называются…

— Помню что-то эдакое, у Вас в саду закопал… Только ведь они кажется ничего не стоят!

— Так-то оно так, да ведь кто же знает!

— И шо Вы предлагаете?

— А отдадим их царю!

— На что они ему?

— На армию. Все равно никто не знает им цену, а они красивые, золоченые, да много-то их как… Все равно ведь пролежат, никому… А так — Вам честь и почет будут с них!

Подумали.

— А славное вы-таки решение предлагаете, дорогой Давид Гершалович!

— О чем Вы говорите…

Спустя лет шесть, когда война все же началась, а дед уже преставился, Давид Гершалович в присутствии Саши-лицеиста, приехавшего к бабке на каникулы беседовал с его отцом Сергеем Львовичем, который все сокрушался потерям и поражениям русской армии во вновь начавшейся кампании.

— Ну ведь ничего! Ничего! Ни вооружения, ни обмундирования… И такие потери — только из-за неподготовленности войск к наступлению. Хотя ведь было известно о войне, и задолго! Помню, как тесть еще в 1806 году ссужал императора деньгами на этот случай! Все разворовали, негодяи!

— Супостаты, просто супостаты… — бормотал старый Шепаревич, а в бегающих глазах его видел Саша плутовство и некую боязнь. Пушкину казалось, что он что-то знает и скрывает, но… разговор шестилетней давности уж выветрился из юношеской памяти, уступив место мыслям и мечтам о юных нимфах да виршам.


Утро субботы выдалось на сей раз дождливым. Владимир Ильич Ленин подошел к окну своего номера мюнхенской гостиницы «Берлинген» и долго всматривался в капли дождя, стекавшие по стеклу. Настроение было двоякое — с одной стороны он находился на пороге исторического шага, который был призван сыграть роковую роль не только в его биографии, но и в судьбе всей страны. А с другой стороны — его тяготила неопределенность будущего. События хотелось форсировать, но к тому не было никакой возможности. Ильич тяжело вздохнул.

— Что с тобой? — спросила Надежда Константиновна, подойдя к нему со спины.

— Хуже нет, чем ждать и догонять.

— К чему это ты?

Вместо ответа Владимир Ильич посмотрел в водянистые, огромные, ничего не выражающие глаза супруги. На секунду ему показалось, что его горячо любимая Инночка, Инесса стоит перед ним. Но очень скоро сумрак рассеялся — и Ильич, к великому своему сожалению, снова увидел пустые коровьи глаза перед собой. Он поморщился от неудовольствия.

— Пойду.

— Куда ты? — для проформы спросила супруга.

— Пройдусь.

По обыкновению, приземлившись в пивной «Брюггенау», Ленин увидел здесь старого своего приятеля — молодого человека с горящими глазами и коротенькими усиками над верхней губой. Он недавно вернулся с фронта, где был тяжело отравлен газами, и последние две недели они с Ильичом встречались в этой пивной достаточно регулярно.

— А, это Вы, здравствуйте… — улыбнувшись, традиционно по-немецки начал Ленин. Здесь его знали как господина Мернсдорфа.

— Добрый день, — молодой человек тоже был рад видеть его.

— На чем мы вчера остановились?

— На классовой теории построения государства.

— Ах, да. Так вот классовая теория. Не существует, мой дорогой, никакой классовой теории. Вернее, она существует, но только в умах общества. В целом, согласно учению Дарвина, все мы созданы одинаковыми. Даже если и существовали со времен первобытно-общинного строя некие различия среди нас, то в процессе онтогенеза давно и безвозвратно стерлись! Вот так. И потому эту общественную заразу необходимо из ментальности вырвать. Стереть классы с лица земли всеми возможными способами…

— Так уж и всеми?

— Абсолютно всеми, не гнушаясь ничем и ничего! Если потребуется, если не поймут одурманенные бюргерской идеологией массы — уничтожать. Нещадно уничтожать физически.

— То есть, если я правильно понимаю, уничтожать всех, кто отказывается пополнить некую социальную общность, господствующую в конкретном государстве?

— Совершенно верно понимаете! Такая общность есть везде — согласно учению Маркса, это — пролетариат. Согласно языческих предубеждений, это — арийская раса. И так далее. Не суть важно, какова эта общность по природе и по составу. Но тот, кто отрицает ее существование и по каким-то причинам не хочет или не может пополнить ее ряды, ведя государственную политику к триклятой классовой теории — как раз и есть самый заклятый враг, нуждающийся в немедленном и срочном уничтожении!..

Молодой человек слушал внимательно, едва ли не открыв рот.

— Гениально!

В этот момент речь Ленина прервал вошедший в пивную строго одетый бюргер в костюме и с тросточкой. Он вежливо похлопал Ильича по плечу. Тот обернулся.

— Херр Мернсдорф, здравствуйте!

— А это Вы… Дорогой мой, — обратился Ленин к собеседнику, — я отойду ненадолго, Вы уж тут не скучайте, — и в компании посетителя вышел на улицу.

— Что случилось? Где Вы пропадали столько дней?

— Обсуждал с берлинским руководством детали операции. Проезд через Германию мы Вам организуем в пломбированном вагоне, дальнейшие инструкции получите уже в Гельсингфорсе…

— А моя безопасность?

— Не переживайте, кайзер дает Вам все необходимые гарантии и гаранта.

— Кто это будет?

— Платтен, Ваш издатель. Его кандидатура Вас устраивает?

— Вполне. При условии надлежащего оформления документов.

— Это само собой. Проблема возникла с деньгами?

— Что это значит? Мы давно говорили об этом! Вам необходимо выиграть войну, но при том уровне подготовки и вооружения, которое имеет сейчас царская армия, сие невозможно. Практически это будет достижимо в случае смены российского руководства. Керенский это прекрасно, но Милюков настаивает на войне, и в России в настоящий момент не существует авторитета, более сильного чем он. В таких условиях можно говорить только о силовом варианте смены власти, который, как мне известно, кайзер поддерживает! Поддерживал до недавнего времени, во всяком случае…

— Это само собой, ничего не поменялось. Но понимаете… Мы не можем выдать Вам испрашиваемую Вами сумму в марках.

— Почему? Ее у Вас нет?

— Она есть, но как только Вы начнете рассчитываться с типографиями, с военными заводами, да наконец просто давать взятками марками, в этом моментально заподозрят немецкое командование, и тогда рухнула Ваша революция как карточный домик!

Ленин задумался.

— Тоже верно. А что, если фунтами стерлингов?

— Еще лучше. Тогда Ваши сторонники начнут обвинять Вас в сотрудничестве с Антантой и царской властью, которая, как известно, с ней дружна.

— Ах ты как верно! Ты подумай как верно-то, голубчик! Просто-таки архи-верно… А как же тогда?

— Быр! — воздев палец к небу, изрек немец.

— Что, простите?

— Быр. Эфиопская валюта. Вот и поди там разбери, что к чему.

— А цена, позвольте?

— Пустяк, цветная стекляшка, дешевле рубля во много раз. Что вы от них хотите, дикари… А все же — деньги, валюта! Вот и возьми, как у Вас говорят… за рупь…

— За двадцать! — расхохотался Ильич.

— Так значит решено. Послезавтра в это же время в Вашем гостиничном номере.

— Буду ждать… Да, кстати, херр Шуленбург?

— Да?

— А как Вы меня нашли?

— Немудрено.

— И все же?

— Извините. Как-нибудь в другой раз. Ауфидерзейн.

— Ауфидерзейн!

Вернувшись за стол, он продолжил:

— Замечательный человек…

— Я его хорошо помню. У нас на Восточном фронте он командовал батареей. Сейчас, кажется, в посольстве в России кем-то служит.

— У Вас феноменальная память. Он — военный атташе посольства.

— Что Вас с ним связывает?

— Пока это — мой маленький секрет, раскрою чуть позже… Да, кстати, как Вас зовут? Мое имя Вы знаете, а я Ваше нет.

— Простите, но с Вами настолько интересно беседовать, что я, по всей видимости, просто забыл представиться… Адольф, — протянул руку молодой человек. — Гитлер.

Владимир Ильич Ленин

Пройдет много лет, Ленина уже не будет в живых, и Сталин, не имевший ни малейшего понятия об этом разговоре Ильича с немецким военным посланником, будет лишь в самых общих чертах знать о чудесной роли эфиопской валюты в новейшей русской истории. Как вдруг, в один из дней, на пороге кабинета отца народов появится председатель ОГПУ Менжинский.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Здравствуйте, Вячеслав Рудольфович! Что за спешность? Что-нибудь случилось?

— Случилось, товарищ Сталин. Нами получены неопровержимые сведения о том, что председатель Совнаркома товарищ Рыков дал указание вывезти в Америку и хранить на счете, открытом на его имя, золото, привезенное Ильичом из Мюнхена в 1917 году.

— Помню это золото… Оно же изначально было в какой-то валюте… Не помню, африканской что ли…

— Совершенно верно, в эфиопской, Иосиф Виссарионович. В бырах. Потом переплавили в золото. И было его там ни много — ни мало на десяток миллионов дореволюционных царских рублей.

— А когда он это сделал?

— Две недели назад.

— Почему же сразу не пресекли?

— Он был с дружественным визитом в США, а ОГПУ не вправе проверять председателя СНК СССР.

— Верно… Доказательства есть?

— Так точно, — Менжинский положил на стол Сталина принесенную с собой увесистую папку. Перевернув первые несколько страниц, Сталин протянул:

— Да… И таких людей мы допускаем до руководства страной… Страна в нищете, на коленях, кулаки буквально заедают, а он миллионы в США вывозит. Какие будут предложения?

— Я думаю, товарищ Сталин, что память Ильича, железного Феликса, да и наша с Вами партийная совесть не позволят нам поступить иначе, чем вытравить из наших рядов антипартийную контру!

— Из партии исключить?

— И не только из партии. Из жизни вычистить! Чтоб другим неповадно было! Расстрелять к едрене фене… Ой, простите ради бога…

Сталин подумал, затянулся трубкой и отвел глаза в сторону окна.

— Правильное решение…

Чуть позже, возвращаясь к этому разговору 1930 года, в своих работах Сталин опишет последствия разговора и обвинит Рыкова в хищении привезенных Лениным быров.

«Вы знаете, — напишет он, — историю с вывозом золота в Америку. Многие из вас думают, может быть, что золото было вывезено в Америку по решению Совнаркома, или ЦК, или с согласия ЦК, или с ведома ЦК. Но это неверно, товарищи. ЦК и Совнарком не имеют к этому делу никакого отношения. У нас имеется решение о том, что золото не может быть вывезено без санкции ЦК. Однако это решение было нарушено. Кто же разрешил его вывоз? Оказывается, золото было вывезено с разрешения одного из замов Рыкова с ведома и согласия Рыкова».

Иосиф Виссарионович Сталин

От купели — и до тризны

Эфир программы «Время», 05.05


«Метрики — вещь суровая», говорит старое мудрое изречение. Русская пословица по тому же вопросу вторит: «Написано пером — не вырубишь топором». На наш вопрос, долго ли думали над именем для новорожденного сына, ведь исправить будет нельзя, молодой отец ответил: «Ни минуты».

Александр Петров, слесарь: «Тут другого имени, по-моему, и придумать нельзя. Вы посмотрите, что в мире происходит. Мы столько лет жили в России и не знали, не вспоминали о своих корнях. А сейчас — такая радость, воссоединение… Наконец-то побратаемся с родней своей заокеанской… Ну как такому не радоваться? Конечно, как и все, как вся страна радовались. Потому и имя сразу пришло».

Ксения Петрова, его жена: «Я тогда на восьмом месяце была. Ну мы уже знали, что мальчик будет. Разные имена рассматривали — я вообще в честь мужа Сашей хотела назвать…»

Александр Петров, слесарь: «А я ей говорю, какой тут Саша, когда такое событие?! Ну посовещались, с родителями посоветовались, и решили назвать… Быр».

Надежда Пикулева, акушер-гинеколог Копейской городской больницы: «Мы, конечно, сначала сильно удивились, когда такое имя услышали… Ну знаете, как это обычно бывает — спрашиваем у роженицы, как назвала, чтобы на бирочке написать. А она что-то бормочет. Мы все прислушались, не поймем сначала, что она говорит… А это имя оказалось. (Смеется). Но потом подумали и порадовались за молодых родителей — как-никак такое имя, историческое, это ж почти как Пушкин… Почти как я не знаю… как князь Владимир или Дмитрий Донской…»

Позавчера в родильном доме номер 5 Копейской городской клинической больницы на свет появился мальчик с новым и замечательным именем Быр. Быр Александрович Петров. Раньше, можно с полной уверенностью сказать, так в нашей стране никого не называли — маленький копейчанин первым в нашей стране будет носить это высокое и гордое имя, символизирующее воссоединение братских народов России и Эфиопии. Еще каких-нибудь полгода назад никто и подумать не мог, что один народ волею исторических судеб окажется разделенным на два и одна его часть станет осваивать 1/6 часть суши, а другая — гостями ютиться на чужом для нас жарком африканском континенте. А уже сегодня стараниями нашего горячо любимого президента, Василия Васильевича Митина, два народа, две страны, две валюты объединились раз и навсегда. И имя этому братскому союзу — Быр.

Сегодня это имя получил не только союз, но и маленький гражданин провинциального Копейска.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 389