«Вероника решает жить?» — Иван Родионов о новой книге Марины Хольмер

Слово, которое лучше всего применимо к роману Марины Хольмер – дуализм. Это действительно роман двойственный, разрывающийся между разными полюсами, причём неоднократно.

Первая дихотомия – между литературой «большой» и «массовой не для всех». Не зря название книги отсылает одновременно и к сложно-элитарному Фаулзу, и к недавнему любимцу широкой аудитории Коэльо, а отсылки из Флобера или Рембо перемежаются в тексте с упоминанием баховской «Чайки по имени Джонатан Ливингстон». И в целом роман старается балансировать между двумя этими ипостасями.

Вторая дихотомия – классическая форма и современное, местами ультра актуальное содержание. Пятисотстраничный роман-воспитание не становится экспериментом, не деконструирует жанр – подача в целом абсолютно традиционна, как раз во французском стиле. При этом роман динамичный и бодрый – отчасти благодаря настоящему непрерывному времени повествования. Темы и проблемы же текст затрагивает сегодняшние, причём в основном общемировые – мультикультурализм, колониализм, коллективная память и т. д. Но это темы для нас с вами больше информационные, социально-фоновые, так сказать.

О чем же эта книга? Вероника, в целом вполне успешный рекламщик, предельно психологически задавлена матерью – властной, бесцеремонной, живущей ворчливостью и воспоминаниями. Податливая и уступчивая на бытовом уровне, героиня тем не менее безуспешно примеривает на себя различные формы эмансипации – сексуальную, карьерную, личную, запоздало сепарационную. Но от себя, как известно, не убежишь – и оттого последней формой разрыва с прошлым становится полная переформатировка всего предыдущего опыта: Вероника оказывается во Франции.

Вероника смиренно, стоически не замечает тревожных звоночков, связанных с её будущими супругом и свекровью. Потенциальный муж, Жан-Пьер – фанатичный человек идеи, горячий левак-конспиролог, совсем отстраняется от неё. Его мама же постепенно раскрывается как отражение матери самой Вероники. А главное, все её используют, все от неё чего-то хотят, и никто не интересуется ею как человеком.

Здесь хорошо работает интересный авторский приём – вызывать читательскую вовлеченность его «проницательной» догадливостью, смешанной с раздражением. Как в детективах, когда мы догадываемся, кто убийца, быстрее недотёпистого помощника сыщика. Читатель подмечает ворох зияющих несовершенств, а позже – зловещих деталей поведения благопристойной французской семьи. Не видит их только сама Вероника – или не хочет видеть. Хочется кричать героине, чтоб она боролась, бежала, срывала покровы. Но она до последнего остаётся – хорошо подобранное авторское слово – насупленной.

И лишь в конце книги читатель начинает догадываться, что героиня больше всего на свете ценит тайную, внутреннюю свободу не только от окружающих, но и от нас с вами. И не собирается соответствовать ничьим ожиданиям, в том числе читательским. Такая свобода горька, она не кричит и не принимает торжественных поз – но именно она зачастую остаётся последним оплотом человека, на которого есть виды буквально у всех.

И, к слову, это последняя дихотомия текста: отменно длинный реалистический роман вдруг оборачивается почти постмодернистским высказыванием.