«Поэзия — это дополненная реальность»: интервью с Румяной Грумезой

В X сезоне премии «Лицей» Румяна Грумеза оказалась на первом месте в номинации «Поэзия» как у основного жюри конкурса, так и у жюри книжных блогеров. Публиковать стихи Румяна начала только два года назад, до этого, по ее словам, «копила ману». Возможно, поэтому Румяну сразу заметили и оценили читатели, поэты и редакторы. А победа в «Лицее» только подтвердила, что Румяна Грумеза — сформировавшийся поэт с уникальным голосом.

Мы поговорили с Румяной о современной поэзии, о первом звучании стихотворения и о том, почему так важно сохранять свое «дикарское» пространство в голове. Беседовал контент-маркетолог Rideró и книжный блогер Илья Федоров.

---

Румяна, в первую очередь поздравляю тебя с победой в номинации «Поэзия» премии «Лицей», а также в номинации Rideró «Выбор книжных блогеров». Изменилось ли у тебя в жизни что-нибудь за эти три недели?

Я, на самом деле, после «Лицея» была больше сосредоточена на дипломе. Буквально сегодня была защита, сдала на 5. А поездка в Москву у меня была такой кратковременной вспышкой радости. Когда я вернулась, меня целиком поглотила учёба. 

Но изменения, конечно были. Изменилось материальное положение, но я пока этого осознать не успела. Так что с «Лицеем» и его последствиями я ещё не разобралась. Сейчас только начинаю приходить в себя. 

Румяна Грумеза на вручении премии «Лицей»

Значит и с успешной защитой тебя можно поздравить! На недавнем эфире ты говорила, что пишешь с детства, но публиковаться начала не так давно. Я знаю, насколько волнительно впервые публиковать свои стихи в журнале. Как ты на это решилась?

Публикации, которые у меня есть сейчас, мне по большей части предложили сами редакторы. Моя первая публикация была в журнале «Альдебаран» у Марины Марьяшиной, с которой мы встретились в шорт-листе в этом году. Мы познакомились на достопамятном фестивале имени Михаила Анищенко в 2024 году у нас в Самаре. И у меня случился быстрый буст после этого. 

Я начала писала какие-то новые стихи. Марина меня очень поддержала в тот период. Для меня была важна её поддержка и как молодого поэта, уже признанного в литературном сообществе, и как редактора журнала. После нескольких удачных стихотворений она написала: «Давай сделаем подборку в следующий номер». Так появилась моя первая публикация, я её люблю. Там стихи, которые появились в начале моего продуктивного периода. Эта публикация очень дорога. Потом был опубликован мой длинный стих — один из самых любимых — на портале «полутона». Борис Кутенков опубликовал его, когда я училась в первом потоке Школы поэзии. Затем я поучаствовала в Зимней школы поэтов в Сочи. После нее Ксюша Правикова, с которой тоже мы виделись на «Лицее» в шорт-листе, послала мои стихи своему отцу Александру Правикову, который их опубликовал в «Текстуре». Андрей Коровин предложил опубликоваться в «Плавучем мосте». А в марте этого года меня нашла Ольга Ермолаева предложила публикацию в «Знамени». 

То есть, помимо того, что у тебя очень талантливые стихи, тебе очень много дало общение с другими поэтами, редакторами и культуртрегерами. Все началось со школ и семинаров. Помогли они тебе в творчестве?

Да, наверное. Но они меня расшатывают немножко. Мне нужно как-то после них прийти в норму, даже если они оказывают хорошее воздействие. Посоциализировалась и хочется опять залезть в норку и уединиться. Не потому, что там что-то плохое сказали, а просто всё надо чередовать. 

Я была не на таком большом количестве семинаров. В 2024 году я была на Анищенко. С него у меня много знакомств: Борис Кутенков, Марина Марьяшина, Елена Перминова, Анна Кейс. Ещё со многими людьми не только с нашего семинара поэзии. Потом мы поддерживали общение с Борисом Кутенковым, я решила пойти к нему на «Школу поэзии» и не прогадала. Там тоже новые знакомства случились. Зимнюю школу поэтов в Сочи мне подсказала Лена Перминова. Сама я о ней не знала. 

Я не большой ездок по семинарам, но после каждого остаются знакомства, которые потом могут перерасти в дружбу и помочь на творческом пути. 

А сами семинары тебе много дают? Ты уже была сформирована как поэт и приходила со видением поэзии, или же эти семинары что-то изменили в тебе, расширили контекст?

Семинар Анищенко — это было мое первое погружение. Я тогда подумала: «Попытка не пытка. Может, скажут что-то стоящее, оценят что я делаю». Мне очень помогло, что тогда сказал Борис Кутенков. Он тогда на многое открыл мне глаза. Он говорил о рифме, об украшательствах в тексте, о том, что не нужно бежать за рифмой в ущерб смыслу, не нужно изобретать неологизм просто для того, чтобы слово было ёлочным шариком. Такие, вроде бы, очевидные вещи. Я и сама задумывалась над ними. Но надо мной это как-то тяготело. Случалось, например, что у меня не получалось ничего, кроме глагольной рифмы, но я все равно ее не брала. Сейчас я стала свободнее в этом плане. У меня бывает и глагольная рифма, и ещё глагольная и так далее. Не знаю, может быть, нехорошо в это сильно ударяться. Но после того, что Борис тогда сказал, я ощутила свободу и вздохнула с облегчением. 

А уже на «Школе поэзии» предлагается не только разбор стихов, чтобы потешить самолюбие, но и образовательная программа. У нас были лекции о поэтах, мы читали метареалистов, разговаривали тоже о рифме. Были теоретические лекции-обсуждения. 

Я поняла, что литературное образование мне нужно получать дозировано. Когда теория начинает забивать голову, у меня не остаётся своего «дикарского» пространства в голове, которое не подпадает ни под какие приоритеты, рамки, авторитеты. Я чувствовала, что чем больше влияния со стороны, чем больше я читаю в порыве что-то узнать или размышляю над теорией, тем больше в стихотворении, которое начиналось с порыва, появляется моих рассуждений, чисто теоретических, которые мешают процессу. Поэтому мне надо восстанавливаться после обучения. Чтобы снова вперёд шло то, что я думаю, а не теория, которую я где-то услышала. Поэтому мне кажется, что я бы не выдержала литературное образование как таковое. Мне кажется, в этом есть какая-то несвобода.

Если бы меня в этой сфере, которую я люблю, заставляли читать книжки, которые мне нравятся и не нравятся, и принимать все мысли, которые нравятся и не нравятся, и постоянно говорили: «До вас уже столько всего написано! Пока все это не прочитаете — к творчеству не приступайте», то я бы не выдержала.

Наверно, я так думаю, потому что закончила технический вуз, и считаю, что высшее образование остается фундаментальным. Оно дает систему, с помощью которой ты смотришь на мир. Например, я знаю, как посмотреть на мир так, чтобы превратить его в модель, которую я могу перенести в компьютер. Конечно, должны быть люди, которые знают, как посмотреть на мир с точки зрения литературы с точки зрения теории, ее исторического процесса. Но я себя к таким людям не отношу. Мне ближе технический способ взгляда на мир. А в творчестве я могу быть более-менее свободной и не то что не признавать авторитетов, а просто иметь свое мнение. 

Я заметила, что, чем больше ты изучаешь, тем больше чувствуешь своё невежество и беспомощность. Думаешь: «Блин, вот об этом написали и об этом написали» — такой гнетущий психологический эффект. По крайней мере на меня это так действует.

По-моему, это очень здорово, что ты сказала про внутреннее дикое пространство, которое должно оставаться. Потому что я как раз прошел этот путь: когда в тебя вливают всё подряд. Многие мои знакомые поэты, которые тоже через это прошли, сильно поменялись. Начали писать по-другому. Например, человек, который обладал огромной энергией и писал большие стихи, вдруг стал минималистом. Не знаю, может быть, так и должно быть. Но иногда я думаю, что было бы, если бы это дикарство осталось.

Не знаю, со стороны так может показаться. Но ты все равно не знаешь, что у человека происходит внутри. Может быть, он себя сломал, потому что ему кажется, что так лучше. Да, если пишешь себе несвойственное, идешь против себя, не получится хорошо. Мне не свойственны верлибры. Иногда я их пишу, но сложно оценить, насколько они хорошие, даже если задаться целью писать только верлибры. Хотя это мне нисколько не близко и ни к чему хорошему бы не привело. Часто внешние перемены продиктованы внутренней потребностью. 

Я долгое время писала сюжетные стихи, но сейчас понимаю: назревает очередной кризис, но это интересно. Он назрел одновременно с «Лицеем», но это получилось случайно. Я поняла, что написала много сюжетных  стихотворений, и надо двигаться дальше, идти к чему-то новому. Я считаю, главное не входить в разлад с собой, потому что с собой мы и так живем постоянно. Это как в психологии: если ты любишь себя, то и другие люди к тебе потянутся. В творчестве это тоже работает: если ты искренен в том, что делаешь, то велика вероятность, что при определенном уровне мастерства у тебя будет получаться хорошо, и другие люди это оценят.

Это мне напомнило, как Билли Айлиш говорила, что когда музыкант выпускает новый альбом и у него берут кучу интервью, говорить о новом альбоме не хочется, потому что ты уже другой. 

У молодых поэтов часто есть страх потерять себя, свой голос. Или никогда не найти его. Как ты думаешь поэтическая интонация существует изначально, и ее нужно только освободить, или же нужно искать свою интонацию? 

Не знаю, сложно сказать. У меня такого страха не было: говорила и говорила, что сказала — мое. Мне кажется, что если есть талант, то интонация формируется под влиянием жизненных сил, под влиянием самого человека. То есть необязательно это должна быть работа над собой: творчество тесно переплетено со всем остальным. Действительно, есть талант, интонация, музыкальный слух, но он проявляется постепенно, нарабатывается сложным индивидуальным комплексом у каждого. Я часто думаю о современных поэтах, которых я читаю: как сложился именно такой голос? А ведь он складывается из бесчисленного количества факторов: задатки, среда, семья, дети, род деятельности, самочувствие, проблемы и т. д. Этот голос продолжает формироваться, главное не замолкать. 

Сначала я тоже испытывала сильный страх потерять голос, трепетно к этому относилась, У меня были периоды, когда я почти не писала. После семинара в 2024 году я начала очень трепетно относиться к последнему стихотворению. Думала: «Боже, хоть бы продлить это еще!». Ведь нет никакой гарантии, что всегда будешь в потоке.. Даже сейчас, когда я, поняла, что такое литературная работа, и привыкла работать с текстами, чего в моей жизни раньше не было, я не могу с уверенностью сказать, что это состояние получится поддерживать всегда. Нет ощущения, что я преисполнилась и теперь не брошу писать никогда! И у меня будет одинаковое количество стихов в месяц. Непонятно, от чего это зависит. Мне все время страшно, что произойдет что-то такое, как у Дмитрия Воденникова, который десять лет не писал стихи. А потом снова начал. Почему закончил? Почему снова начал? Это все загадочно, никогда этого не поймёшь.

Кто тебе близок из современных поэтов?

Мне очень нравится Марина Марьяшина. У нее крепкая база, литературное образование, очень плотные, концентрированные стихи. Когда я ее читаю , то, как мне кажется, вижу кризисные моменты, сломы, которые открывают ее с новой стороны. Я помню, что на Анищенко ее поэзию называли мужской, жёсткой, А потом она начала писать что-то более женское. Интересно за ней следить, потому что это уже сформировавшийся автор, который заявил о себе, ниже определённой планки не упадёт и на этой высоте может развернуться по-новому, используя накопленный инструментарий.

Марина Марьяишина

Стихи Елены Перминовой нравятся. На Анищенко мы познакомились. Она из Ростова-на-Дону. У нее в поэзии и народные мотивы, и хтонические. Некоторые стихотворения берут за душу.

Анна Кейс мне нравится. Ещё Фёдор Терентьев, оказавшийся мистификацией, мне прямо очень нравится. Я даже положила стих «Я ем гнилые яблоки, я сплю» на музыку — и балдею. Терентьев даже входил в книгу «25 писем о русской поэзии» Бориса Кутенкова: он в ней, писал рецензии, на любимые стихотворения, мини-разборы. 

Конечно, это сложный вопрос. Это как попросить рассказать анекдот или назвать любимые фильме, когда из головы сразу всё выпадает. Вот у меня в голове есть всегда Аронзон, а тех, кого ещё люблю, я вспоминаю, уже когда читаю стихотворение в ленте.

Ещё из тех, кого сейчас вспомнила: Леся Мосеева, мне очень нравится. Она из Екатеринбурга, кстати. Я ее слышала в Сочи, ее выбрали от семинара читать на заключительном вечере. Мне очень понравилось, у неё такое минималистичное стихотворение про корову. Я его даже помню наизусть. У нее тоже в «Плавучем мосте» была публикация. Я читала, мне очень понравилась ее подборка. Я за нее болела, когда она вошла в лонг-лист «Лицея» в этом году. За Алексея Черникова тоже, который там был. То есть я составляла какой-то свой шорт-лист. В мысленном шорт-листе было гораздо больше поэтов из лонг-листа, чем десять, и мне было интересно, кто войдёт, кто не войдёт. Но Леся Мосеева и Алексей Черников — они мне очень нравятся.

Леся Мосеева и Алексей Черников

Черников работает в русле традиционного стиха, но у него круто получается. Это не выглядит искусственно, наоборот, романтическая традиция и современный взгляд, зумерский. Очень прикольно.

Из современных поэтов еще Оля Лапенкова. Она совсем недавно попала в мое поле зрения. После «Лицея». Ее стихи — глоток свежего воздуха. Не могу ее не отметить. После награждения она мне подарила свой сборник «Москва-Чильчаги», который я на одном дыхании прочитала в поезде.

Знаю, что «Лицей» — это не первое мероприятие, в котором ты участвовала как поэт. Расскажи, с чего все начиналось. 

Первое признание случилось на Турнире молодых поэтов в Самаре. Проводились чтения в библиотеке по турам: сначала стихи отбирает жюри, потом ты устно соревнуешься, и в конце — зрительское голосование. Кто выигрывает, тому издают книгу в 300 экземпляров. У нас в школе был художественный руководитель с театральным образованием. Он имел отношение к литературной тусовке и узнал, что я пишу. Помог собрать подборку, отправил на конкурс, познакомил с творчеством победительницы предыдущего сезона Татьяны Губановой. Я прочитала ее сборник «Песни Офелии» и сходила на театральную постановку на основе ее стихов, которую ставил наш худрук. Спектакль был очень классный.

Это была традиционная лирика, но мне в подростковом возрасте казалось, что это просто что-то невозможное. Если она выбилась из классического режима, чуть поиграла со строчками, написала верлибр, то все: я была в восторге. А он мне сначала принес рас не ее книжку, а распечатку стихотворений. Я хранила их у сердца. У меня такого обожания никогда и ни к кому не было. Я всегда спокойно ко всему относилась: не мечтала об автографах или о встречах с известными людьми. Как я по ней убивалась — это было что-то! Мне настолько нравились ее стихи, что, когда я пришла на эти чтения в библиотеку, она встречала гостей у порога — и все, у меня подкосились ноги, я думала: Господи, это Татьяна Губанова, она сейчас будет слушать, как я читаю стихи. Это был такой восторг!

А сколько тебе тогда было лет?

Мне было двенадцать. Отбор в этом турнире начинался с 14 лет, но меня допустили, и я заняла третье место. После этого обо мне заговорили, но потом у меня случились проблемы со здоровьем, и я пропала из поля зрения литераторов. А с Таней мы общались, мы сдружились, несмотря на разницу в возрасте. Она меня поддерживала. Она потом перешла в верлибры, актуальную поэзию. У меня есть ее второй сборник, который она делала сама в маленьком тираже.

Ещё был поэт примерно одного возраста с Таней — Алексей Ларин. Он писал по большей части верлибры. Он, кстати, технарь, теплоэнергетик. Интересуется философией. Его стихи словно отлиты в металле, как будто это такие советские картины. Он больше пишет верлибры, но от его силлаботоники я балдею! Долгое время я тянулась за Таней и Лешей. Они старше меня лет на 8-10. И они, когда я была в подростковом возрасте и к ним прилипала с разными разговорами, меня не отвергли. Они со мной общались, поощряли мои начинания. Сейчас я уже не могу сказать, что они мои кумиры и недосягаемая высота. У меня уже нет такого юношеского обожания, но я его помню и где-то храню. И я очень им благодарна за то, что они в какой-то момент на меня повлияли и по-человечески поддержали. Я слежу за тем, что они делают. Мы периодически пересекаемся на выступлениях. И это дорогого стоит, что я стою с ними на одной ступени. Удивительное чувство.

Татьяна Губанова и Алексей Ларин

С Татьяной Губановой вы вполне могла оказаться в одном шорт-листе.

Я думаю, что у всех свои обстоятельства. Вообще когда думаешь обо всем этом, о том, что кому-то дали премию, и значит он лучший и всё такое. Но, во-первых, он лучший по какой-то неведомой совокупности субъективных мнений, а, во-вторых, лучший среди тех, кто подался на премию. Применительно к себе могу сказать, что всегда радостно получить высокую оценку. Но меня не покидает ощущение, что где-то сидит человек, который не подается на премии и которого можно найти на просторах интернета. Он тоже где-то публикуется: например, в Метажурнале или в каком-то телеграм-канале. И вот ты читаешь стихотворение и думаешь: е-мое, я никогда не слышала этого имени, не подозревала о том, что этот человек существует, но он написал такую офигительную вещь! И мне кажется, что это неподдельное удивление — это самое дорогое! 

На эфире Rideró я читал мое любимое стихотворение из твоей подборки «Лицея»— «он говорит забираясь на горку смотри как умею». 

Необычный выбор!

Да-да. Мне кажется, что это райское стихотворение. Описывается пространство детства. Счастливое. Но в то же время это рай неуютный, потому что здесь и химозное манго, и дети матом ругаются, и смерть здесь есть (муравьиный Харон). Ты упомянула сейчас Аронзона. Он для тебя важный поэта. Аронзон как раз говорил: «Материалом моей литературы будет изображение рая». Для тебя это было важно в этом стихотворении? Думаешь ли ты об этом?

Не знаю. Я не думала о рае, для меня двор, который я описываю — просто закрытая экосистема. У меня это стихотворение входит в главу «Микрорайон». То есть это маленькое пространство, сжавшееся до двора, это молодая уставшая мать, видимо, не лишенная воображения. Странно, конечно, объяснять собственное стихотворение. Оно, пожалуй, всегда глубже, чем можно объяснить.

Идея, может быть, не рая, но Бога у меня присутствует довольно часто. Мне сложно даже говорить об этом. Да, здесь была какая-то задумка неосознанная. Конкретно рай у меня есть стихотворение из двух частей про сад, про змей и яблоки. Там есть прямая аналогия. Но это описывается реальное место — дача, где у нас было много яблок. Не могу сказать, что у меня есть основная идея, к которой все сходится. Я и начинающий автор, и голос у меня не такой сформировавшийся, и мировоззрение все еще проходит этапы становления.

Леонид Аронзон

Из твоего стихотворения о змеях и яблоках я, кстати, запомнил строчку: «что у змеи от яблока только слог». Ты в стихотворениях много работаешь со словообразованием, разделяешь слова, например, слово «человек» у тебя распадалось на несколько строчек. Это технический интерес или тебе интересно работать с одним словом, слышать в нем что-то новое?

Раньше я занималась этим постоянно. За это меня и упрекнул Борис Кутенков. Он сказал, что я слишком сильно гонюсь за украшательствами, неологизмами, за изобретением слов. У меня действительно была тяга к украшательству, иногда даже в ущерб содержанию. Это уже нетипично для нынешней меня. Это «че-ло-век» такой своеобразный привет из прошлого. Мне нравится манипулировать словами, частями слов. Я в школе в старших классах стала призером всероссийской олимпиады по русскому языку. И я училась на технической специальности, но всерос по русскому не спрячешь. Мы познакомились на нем с моей лучшей подружкой, она прямо гуманитарий: победительница всероса по немецкому, по литературе и русскому она была призером. Всерос по русскому тем хорош, что задания требуют технической системы. Задания все состоят в том, что тебе дают некоторые законы, а ты по ним должен сделать выводы. Например, предположите, как звучала фраза или переведите текст со старославянского. И ты выискиваешь в этих словах знакомые тебе корни, например. Это так прикольно, потому что это, вроде бы, и чужой язык, и твой язык. В этом очень интересно разбираться. 

Так что в этом есть свой лингвистический интерес. Стихи сами по себе многогранны. У меня есть недавний стих «И фонемы, и лексемы, и значения, и семы, так из слов собрались все мы, кроме Бога и беды». Мне он очень нравится, он такой длинненький. И, действительно, стихотворение — это и фонемы, и лексемы, и исторические процессы. Это очень интересно, когда ты буквально из воздуха берешь и начинаешь это крутить-вертеть. 

У тебя бывает, что стихотворение рождается из одного вертящегося в голове корня? 

Да, очень часто. Поэтому верлибры у меня редко появляются, потому что часто все начинается с созвучия. Созвучие задает тон, или рифма задает тон, или две строчки. Первый толчок — именно звуковая, лингвистическая находка. Да, как правило, я иду от какой-то случайной находки и потом уже додумываю. Думать сначала: вот я хочу написать про это — такого у меня вообще, наверно, никогда не было.

Есть ощущение, когда читаешь твои стихи, что ты буквально конкретный день описываешь. У тебя очень много деталей: какая песня играет из окна, какую фразу говорит каждый персонаж. Это действительно так?

Мне кажется, что поэзия, да и проза тоже — это такая дополненная реальность. Стихотворение «я вспоминаю все довольно четко», где песня «Belle» играет, оно самое автобиографическое. Все действительно так и было: декорации мной не придуманы. Мы с родителями жили 15 лет в малосемейке в не очень благополучном районе. Там все это было: наркодиспансер напротив, танцы у машин, шашлыки и, действительно, кто-то кричал в горячке. Но это скорее исключение. Конечно, оно литературно обработано. Я беру какие-то детали точно так же, как с садом: описываю вполне конкретный сад — но это дополненная реальность.

Например, когда художник рисует картину, он отражает реальность, но при этом вносит что-то свое, свои очертания. Как «Звездная ночь» Ван Гога. Завораживает сам авторский стиль, как он эту реальность додумал и перенес на холст. Стихи я так и воспринимаю, это мой личный город, мой личный сад. 

У тебя в стихах часто совмещают нежность, любовь, трепет и грубая неприкрытая реальность. Вот, например, самый яркий фрагмент: 

плиты бетонные старый причал
где-то комар серенаду жужжит
и в телефонную трубку крича
пьяный потерянный ходит мужик
слышь ты шалава верни мне детей
я тебя сука в пруду утоплю
ты поцелуешь меня в темноте
я тебя сильно и нежно люблю

Тоже, кстати, реальная история (Смеется). 

Здесь голоса возлюбленных перемешиваются с пьяными криками, чисто технически это очень классно сделано. Поэты, которые работают на этом стыке нежности и грубости — Борис Рыжий, Сергей Гандлевский — они все равно вбирают эту реальность, смотрят на нее как бы сквозь слёзы. У тебя это тоже неразрывно связано или, может быть, ты это отвергаешь как что-то чужеродное?

Думаю, что нет. Я это никак не оцениваю. Это часть реальности обычной, это часть реальности художественной. Это существует, и, с одной стороны, оттеняет то, что происходит. Грубость, например, оттеняет нежность. Это не нарочитый контраст, чтобы одно возвышалось над другим. Это как у Гераклита: огонь — это постоянный баланс между пеплом и горением. И противоположности рождают друг друга. Это единственное, что я запомнила из курса философии и о чем говорю везде (Смеется). 

И у мужика в этом стихотворении своя драма. Это все понятно. И на фоне этой драмы ты, может быть, острее чувствуешь то, что происходит с тобой. С одной стороны это инкапсуляция чувств: человек все равно сосредоточен на себе. Но когда он выходит в мир, то там он встречает других людей со своими проблемами. И даже если ему это не близко, он оглянулся вокруг и, может, острее стал чувствовать. Свой закрытый мирок — это одно, социум к нам всё равно пробивается, от него никуда не денешься, даже, казалось бы, в романтическом уединении. Это я опять начинаю заниматься нехорошим — объяснять собственные стихотворения.

У тебя достаточно большие стихи. Тянуло ли тебя в еще более крупную форму. Не хотела ли ты написать поэму? Что сейчас редкость в современной поэзии.

Есть у меня задумка, но я не ставлю себе такой цели. Сейчас я наоборот устала от больших текстов. Хочется чего-то поменьше. Нельзя застревать в одном и том же. Невозможно постоянно писать большие стихотворения-истории, они должны чем-то разбавляться. Не потому, что читателям неудобно, а просто потому что большими формами устаёшь мыслить. У меня вот последнее стихотворение вышло в канале. Это просто лидер по глагольным рифмам. Там есть сюжет, но в нем разворачивается на протяжении долгого времени образ и переплетается с другими образами. Я так устала над этим думать! Я еще параллельно писала диплом, а потом в два часа ночи заканчивала — и лежу, думаю, куда развивается мой образ. Все равно нужно чередовать эти формы. А поэму — я думала над этим. Но я не кладу себя на алтарь какой-то идеи. Что вот надо кровь из носа написать поэму! Все же нужно, чтобы ко всему, что реализуешь в творчестве, душа лежала, если этого нет, то и не надо насилия над собой.

---

Больше о поэзии и прозе — на прямом эфире с Румяной Грумезой, Полиной Крайновой и членами блогерского жюри!