Адам

Ловец снов

ЧАСТЬ 1

Ловец снов

Нью-Йорк.

Год 2116.

«Запись сна. Последнее достижение науки. Ни один наркотик мира не способен дать вам такого адреналина, который дает вам сон. Только в августе — специальная промо акция от ведущего провайдера сновидений в мире — годовая подписка на ваши сны с 55% скидкой». Вещали с экрана плазмы висящей в главном холе Адамо Интерпрайзис. Диагональ экрана было сложно подсчитать, но на вскидку я был ему стандартные для моего времени 440 дюймов.

Меня зовут Адам Порт и я богатейший из ныне здравствующих IT специалистов в мире. Я основатель компании Адамо Интерпрайзис. Мое состояние в прошлом году оценивалось журналом Сайд в 137 миллиардов долларов. А главные неудачники прошлого столетия — корпорация Форбс, некогда являвшаяся лидером в сфере аудита, но за последние 110 лет скатившаяся на 1367 место в рейтинге ведущих аудиторских компаний мира, оценила его в 91 миллиард. Должен ли был я расстроиться этому факту? Ведь меня оскорбили — недосчитавшись 46 миллиардов из моего богатства. Нет. Я даже не расстроен. Ведь не правы ни Сайд ни Форбс. Августовские номера этих изданий показали именно те цифры, что я обозначил, но задержи они их выпуск недельки на две, как моя жизнь круто поменялась еще 2 недели назад. Но это не произошло и у меня теперь есть в запасе еще 2 недели, до того момента, как мир узнает, что все мое состояние легко поместилось во внутренний карман пиджака, а именно — это тысяча триста семьде…. Нет стоп. Я же купил кофе и жвачки. Тысяча триста шестьдесят шесть долларов США.

Вы спросите: как можно спустить 137 миллиардов долларов за 2 недели? Отвечу: никак. Даже такому транжире как мне, предпочитающему менять свой Мерседес каждые 2 недели, одевающемуся каждый Божий день в новый костюм, на протяжении уже 16 лет, никогда не обедающему дома, несмотря на штат в 263 работника, денно и нощно обслуживающих мои особняки по всему миру, а лишь в дорогих ресторанах, где оставить чаевые меньше 1000 $ — дурной тон; не удалось бы спустить такую сумму за столько короткое время. Секрет прост: я лишился всего уже как с пол года, а до сегодняшнего момента мне лишь удавалось подделывать квартальные отчеты, что обходилось мне тоже в кругленькую сумму. По сути свой последний миллиард я именно так и растратил. Иного выбора у меня не было. Но теперь закончились деньги и скрывать обман дальше уже не получалось.

Итак. У меня 2 недели и 1366 $.

Начинаем жить.

Когда 40 лет назад, еще до моего рождения была запущенна государственная программа, позволявшая вести непрерывную запись 7 часового сна, не многие восприняли это всерьез. По сути, найти практического применения данной программе было сложно. Надежда была только на индустрию развлечений, которая должна была подхватить эту идею и отшлифовать таким образом и завернуть в такую обертку, что все это должно было просто манить к себе всех жаждующих новый ощущений, неизведанный чувств. Небольшая надежда была так же на деятельность государства по раскрытию преступлений, но даже в этой связи такое научное открытие было сложно должным образом воплотить в жизнь так, что бы все потуги направленные на раскрытие преступлений возымели должного действия. А это было ой как не просто. Как правило, человек, не пойманный на месте преступления, спустя неделю другую уже прекращал видеть убиенных им во сне, а следовательно испытывать какие-либо угрызения совести, тем более, если преступник был рецидивистом и такие события, которые в мозгу у здорового человека должны были оставить неизгладимы след на более длительное время, у него же фиксировались в мозгу лишь пару дней. Да и то, при постоянном контроле сна на протяжении пары месяцев следователи не могли гарантировать, что получат во сне нужную для себя информацию. «Мало ли, что во сне с людьми происходит. Подумаешь — убил. Может есть мысли и поважнее». Тем более, что тут же появилось множество фирм, предлагающих услуги по обучению контролю сна и подсознательной фильтрации его картин в момент изъятия такой информации сотрудниками правоохранительной системы. Это целая наука. Нужно принимать особые позы, думать об определенных вещах перед сном, напевать песни, вызывающие нужные чувства, глотать слюну в определенные промежутки времени.

Конечно большая часть таких фирм была под колпаком у спецслужб, но за всем не уследить и по всему миру открывались сотнями такого рода нелегальные компании, которые для пущей конспирации могли даже заниматься каким-либо видом предпринимательства, порой даже очень успешно, но основным видом деятельности которых был кибер-терроризм.

Теперь же все изменилось и это «идея» стала многомиллиардной индустрией, по сути выдавившей другую — кино. Кинокорпорации сперва старались хоть как-то конкурировать с записями самых красочных снов в кинотеатрах, но поняв бесперспективность такой борьбы очень скоро отступили. Снимать фильмы за 400−600 миллионов $ и получать двойную, а влучшем случае тройную прибыль, да еще и рискую вообще не отбить вложенное (чему легко мог поспособствовать человеческий фактор: плохая игра актеров, режиссура и т. д.) нишло ни в какое сравнение с яркими снами, наполненными событиями, в точности воспроизводившими детали в мельчайших подробностях, а уж игра актеров (персонажей снов) вообще никого не оставляла равнодушными. Реальные слезы, искренняя радость, честная боль потерь, скорбь, отчаяния — этого не передаст ни один актер. Никогда! В то время, как затраты на создание такого видеоряда практически минимальны. Сон стал частной, интеллектуальнойсобственностью которая как легко продавалась, так и могла приносить огромную прибыль. Так люди небольшого достатка могли обогатиться, всего лишь увидев дивный сон, который по решению специальной комиссии мог быть куплен у хозяина. На что только не шли люди, что бы простимулировать такой сон. Первое — наркотики. Резко выросло количество их употребляющих. Но бороться с этим никто не спешил. «Ничего личного-чисто бизнес».

В 20 лет я вложил весь капитал, что остался мне в наследство от отца в одну из лабораторий занимавшихся исследованиями в этой области. Как позже оказалось очень выгодно. Создав новые модели извлечения сна, основанные на более продвинутых технологиях чтения, которые с каждым новым опытом только улучшали качество картинки, моя лаборатория стала приносить мне большие деньги. И к 25 годам я успел скопить свой первый миллиард.

Почему я рискнул всем, спросите вы. У меня были свои основания на такой риск.

Сейчас я держу в руках фото. В эпоху цифры распечатанные фото перестали существовать как класс, но я любил пользоваться именно такими фото… карточками, как их называли раньше. На этом фото я в обнимку со своими друзьями в возрасте 17 лет. Мы молоды, веселы, обнажены по пояс, стоим на берегу адриатического моря в обнимку и улыбаемся фотографирующему нас прохожему. Я помню как сейчас этот отдых. 3 дня страшной веселухи. Море, яхты, музыка, дайвинг, рыбы, анекдоты. Я никогда не забуду этих дней. На 4 день я на вертолете отца я покинул палубу яхты друга Джамала, предварительно попрощавшись со всеми. Сейчас я понимаю, что делал это без должной любви к ним и по сути даже может быть и не попрощался, если бы уже восходя в вертолет не услышал бы негодующий гул ребят, которые как мне казалось все еще спали. Я не хотел их будить. Я обернулся, улыбнулся и подошел к ним. Обнял и попросил их потеряться на пару недель ибо «достали вы меня уже тут. Еще и в городе от вас страдать». Посмеялись-разошлись.

Вертолет сел на крыше отчего дома. Спустившись с крыши, я через бассейн вошел в гостиную. То что я увидел мне не понравилось сразу. Отец с покрасневшим лицом встретил меня и тепло обнял, а мать плакавшая в сторонке так и не решилась подойти.

— Что? Что слу…

— Джамал, Мигель, Алесандро разбились.

— Как? Разбились? Что?

— Машина, в которой они выехали в сторону аэропорта слетела с обрыва. Никто не выжил. Сперва нам сказали, что и ты был в машине, но спустя пол часа отзвонились и сказали, что ты покинул их на яхте за 6 часа до гибели.

Я молчал. Я не знал, что нужно делать в таких ситуациях как вести себя.

Джамал. Американский араб. Как-то после очередной пьянки в клубе мы завалились ко мне домой. Он никогда не пил и даже не проводил с нами время в клубе. И как обычно в такие дни, он приехал за нами и отвез всех ко мне. Я так выпил в тот день, что меня стошнило раз 10 по дороге домой. Дома я лежал просто без чувств. Он разнес нас по разным комнатам, обмыл, раздел, и уложил спать, а на утро приготовил завтрак в постель: тосты с джемом и ароматным кофе. Каждому отдельно. А что бы смыть все следы наших вчерашних преступлений: закинул в стиралку все наши вещи провонявшие алкоголем и сигаретами. Он поступал так всегда. Это был человек, который в общежитиях обычно заменяет маму. Готовит, стирает, убирает. Каждое утро тех бурных ночей он читал нам нотации о том, что «это не наше будущее и что нам нужно кардинально менять подход к жизни. Веселуха не то к чему должен стремиться молодой человек. Говорил о религии. Об Аллахе. О том, что он простит нам, если мы только искренне попросим об этом и что не нужно отчаиваться в его милости. Как же мы все его любили.

Мигель. Испанец. Тут можно было бы прекратить всякое описание этого человека. Это красивый молодой человек с манерами аристократа, дивно играющий на гитаре и обладающий прекрасным голосом. Я всегда говорил ему, что если бы не существовало такой страны и национальности, как испания и испанец — я бы дал ему кличку Испанец. В своей внешности он собрал все, что должен был собрать в себе житель Перенейского полуострова. Он был очень добр ко все, а особенно к тем кто этого вообще не заслуживал.

Аллесандро. Человек-футбол. Он тащил нас на все футбольные матчи, что шли в Нью-Йорке. «Если бы лет 150 назад футбол в Америке не вытеснил бы порнографию называемую тогда «Американским футболом», его родня никогда бы не переселилась в США, либо он был бы террористом. Он заставил меня выучить итальянский и утверждал, что «это лучший способ знакомиться с девушками». Это сильно обижало Мигеля. Он начинал, что-то ворчать на испанском.

Теперь они мертвы. Но жив я. И часто пробудившись ото сна, в котором они были еще живы, я долго не мог прийти в себя. Ты так сожалеешь, о том, что сон закончился, когда видишь в нем тех, кого уже потерял. И молишь только об одном: увидеть бы этот сон снова. Но он никогда не повторяется. За то по 10 раз за жизнь можно увидеть сон, в котором ты убегаешь от какого-то странного чудовища, но в конце сна оно непременно настигает тебя. Но получив несколько укусов или ударов от него ты понимаешь, что не испытываешь никакой боли и даже страха и тогда сон заканчивается.

Потом я потерял родителей. Я стал богатым сиротой. Человеком имеющим большие деньги, но не имеющим хоть одного создания в мире, на которое их можно было потратить.

Я знал о существовании технологии «захвата сна», но все еще не верил в то, что она будет работоспособной, но прочитав огромное множество отзывов критиков и обзоров от авторитетных изданий-мой пессимизм сменился умеренным оптимизмом. Затем я увидел первый чужой сон. Это был закрытый показ, для инвесторов. То что я увидел-поразило меня. Это был тот самый сон, в котором ты убегаешь от чудовища. Это просто выбило меня. Это был вид от первого лица. Хозяин сна убегал по парку густо населенному людьми от создания, которое хоть издавало какие-то угрожающие звуки, но отказывалось хоть как-то появляться в кадре. Люди вокруг не обращали никакого внимания ни на чудовище, ни на человека бежащего сломя голову через весь парк и кричавшего о помощи. Бег его все замедлялся и замедлялся, скорость чудища оставалась неизменной. И вот оно нагоняет его и… и я выбегаю из зала словно ошарашенный и вкладываю все деньги, что у меня есть в это.

Я сразу подсел на это. Это не описать словами. Только испытать. Я видел маму во сне, себя младенцем. Вся в лучах солнца, в белом в большом доме, с развивающимися белыми занавесками она брала меня на руки и говорила как любит меня. Целовала нежно. Рассказывала мне о том, кем я буду, когда вырасту. Проснувшись утром и проплакав минут 10 от чувства скуки по ней я бежал в трусах в гостиную и смотрел этот сон. Не смотрел, а пересматривал. По 20−30 раз. И всякий раз плакал.

Часто видел отца. Сон был единственным местом, где я мог поговорить с человеком, который давно умер. Бывали сны в которых я мог просто видеть отца, но не вспоминать о том, что его со мной уже нет, а бывали такие, где первое о чем я спрашивал отца, это «знает ли о он о том, что его уже нет в живых?». Эти сны я любил куда больше. В них я спрашивал его о том, чего он хотел бы от меня и что я должен делать, чтобы даже после смерти не потерять его благословения и одобрения жизненной позиции.

Видел друзей. Тот день на яхте. Я собрал коллекцию из 40 снов о том дне. И каждый раз это был другой сон, но все такой же добрый и яркий. Я спрашивал их как им «там». Спрашивал «вместе ли они», «не обижены ли они на меня за то, что остался жив?».

Я не думал ни о каких заработках. Ни о чем не думал. Это был мой наркотик. Вскоре Адамо Интерпразерс стала самой большой корпорацией по захвату сна в мире. Мне это не нравилось. Я не давал никаких интервью, мое лицо не печаталось ни в одном из периодических интернет издании, но это только подзадоривало некоторых и легенды обо мне становились все интереснее и интереснее.

Перечислять все образы придуманные сплетниками нет смысла. Скажу лишь, что по одному из них меня вообще не существовало.

Сейчас я сажусь в свое авто, пристегиваю ремень безопасности, включаю плеер и давлю на газ по самому оживленному шоссе в Нью-Йорке. 230 км в час машина набирает за 4 секунды. В машине играет старая песня:

На дне океана, умерший и отверженный,

Где невинность горит в огне

За миллион миль от дома, я иду вперед

Я замерз до костей, я

Солдат одиночка, я не знаю пути

Я взбираюсь на вершины позора

Я жду зова, рука на груди

Я готов к битве и к судьбе

Звук скрещенного оружия застрял в моей голове

Барабанный бой определяет

Ритм падений, число смертей

Подъем горнов, впереди

С начала веков до конца дней

Мне придется бежать прочь

Я хочу почувствовать боль и горечь

Крови на губах, снова

Этот смертельный снежный взрыв жжет мои руки

Я замерз до костей, я

В миллионе миль от дома, я ухожу

Я не могу вспомнить твои глаза, твое лицо

Woodkid — Iron

А машина все разгоняется и разгоняется. После 500 км в час дорога перед глазами размывается. А я все копаюсь в своей голове. Разные мысли посещают ее. Все в ней перемешалось. И стоило песни прекратиться как я поймал себя на мысли, что за 4 минуты проехал почти 30 километров. Почти доехал до особняка. А в голове в этот момент:

«Нужно было просто вовремя остановиться. Когда стало понятно, что на смену технологии «записи сна» придут более развитые я должен был переключить все свое внимание именно на них. Но я как упоротый наркоман продолжал планомерно воплощать в реальность свои мечты. Я был уверен, что следующим шагом в этой области должен был стать «слепок сна». Технология позволявшая запечатлить образы увиденные во сне и воссоздать их в реальном мире посредством множества различных, доступных к тому времени технологий: голограмма, криссталический пар, нано-проекция, да все что угодно! Я хотел научиться управлять тем, что сумел получить. Мне не хотелось ждать момента, когда тебя потянет ко сну, я хотел видеть близких и родных мне людей когда и где я захочу: в машине, сидящими рядом и разговаривающими со мной обо всем на свете, что произошло после нашего расставания с ними, в кабинет, помогающими мне в моей работе, в бассейне, наспор переплывающими со мной всю дистанцию. Плевать я хотел на индустрию развлечений! Сто лет мне не сдались эти ротозеи с попкорном в руках. Каждый день, работая, не покладая рук, не досыпая, вкладывая миллиарды своих денег я думал лишь о себе. Я старался лишь ради того, что бы удовлетворить собственные потребности заложенные в меня Господом.

Но стоило ли оно этого? Стоило ли вкладывать все свое состояние в дело, заведомо обреченное на провал? Что я имею сейчас? Кучу видеоматериала, на которых родные мне люди запечатлены в ситуациях в которых они никогда не были в действительность? Что это если не обман самого себя? Кого еще кроме себя я обманываю? Может и правда, что все это подходит лишь для того, чтобы забивать рты попкорном под это? Ведь ни отец, ни мать, никогда не были в тех ситуациях, что приготовил им мой мозг.

Но что взамен? Что получу я отказавшись от этой, как оказалось, тупиковой идеи?

Слава? Она мне не нужна. Я добился почти всего в жизни. Мои фото, разрешений на публикацию которых я никогда не давал, каждый Божий день где только не публиковались. Стоило мне только пальцем щелкнуть, как лучшие фотографы мира препали бы к ногам, как лучшие ведущие мира, брали бы интервью в своих шикарных студиях.

Деньги? Фу. Они меня никогда не интересовали. И все тут.

Здоровье? Были деньги-было здоровье. Вопреки устоявшемуся веками мнению-его можно было купить. Другое дело, что нельзя было купить жизнь. Но ведь болезнь и смерть это две разные штуки. Необязательно болеть, что бы умереть.

Что же еще? Может… Может семья? Может быть тогда бы я устроил свою личную жизнь? Быть может у меня была бы любящая меня жена и дети? Куча детей! Которым бы я рассказывал о своей семье, которые любили меня после моей смерти так же, как любил свою, жертвую ради неесебя (нужное подчеркнуть) все свои силы и возможности. Точно! Семья! Единственная сложность с которой бы я столкнулся-это поиски достойной женщины. Богачу вроде меня сложно найти женщину, основной целью которой было бы мое состояние. Но. Но ведь сейчас нет никакого состояния. Боже! Я ведь беден! То есть-это шанс! Встреть я сейчас женщину готовую разделить со мной жизнь, это будет женщина, которой не достанется вообще ничего, при любом раскладе.

Я никогда не думал, что буду так радоваться тому, что обеднею. Я ведь не совсем дурак. Каких-то денег я всегда заработаю. Мне не придется скитаться по кварталам трущоб. Бывшего миллиардера с радостью возьмет на работу любая компания. Даже когда-то конкурирующая. Как же я счастлив сегодня! Как же счастлив!»

Яркий свет. Очень яркий свет ударил в лицо. Я резко вдал по тормозам, но уже в эту секунду понял, что поздно. Руль до упора повернул вправо, но с учетом огромной скорости первое, что произошло с машиной-это не движение в сторону, а движение по диагонали. Передним левым колесом я уже залетел под трейлер Volvo. И чем дольше продолжалось это движение, тем отчетливее я видел как куски метала врезаются в кожу моего лица. Один такой кусок угодил прям в артерию, когда-то называемую сонной. Ремень на груди порвался и я вылетел в лобовое стекло. В полете, от удара об угол капота трейлера меня резко развернуло и выбросило на встречную полосу. По голове проехался автомобиль, а часть левой руки оторвало еще при вылете из машины. Проезжавший следом другой трейлер перерезал меня надвое.

Всему что происходило после вылета из машины я не особо огорчался. К тому моменту я уже был мертв. Разве что жаль себя немного было. Жаль, только потому, что умер в тот момент, когда четко осознал куда нужно двигаться дальше, а не потому. Что прекратился жизненный цикл. Но это жизнь. Тут уж не мне решать: когда и стоило ли?

Из машины доносилось:

Этот смертельный снежный взрыв жжет мои руки

Я замерз до костей, я

В миллионе миль от дома, я ухожу

Я не могу вспомнить твои глаза, твое лицо

Воинство

Балканский полуостров.

Республика Косово.

Ноябрь 2028 года.

Я не знаю точной даты, когда это началось. Не берусь даже сказать примерный год начала конфликта. Думаю, в том нет моей вины. Все дело в том, что у этой войны не было ярко выраженного начала. Как и не было ярко выраженного врага. Да и как же можно обозначить врага, когда в перекрестии прицела я сейчас держу своего брата…

Ни первый выстрел, ни даже первое массовое убийство не развязало этой войны. Об официальном ее начале объявили с экрана телевизора. Когда сухой и трусливый голос правителя объявил: «У нас нет иного выбора, кроме как решить вопрос с позиции сильного». И началось…

Первыми кого люди начали убивать, это те, кому они должны были денег. Затем пошли заклятые враги. Позже-все остальные. Уже тогда я должен был понять, что эта война не никак связана с отстаиванием чести своего народа, земли, семьи (нужное подчеркнуть).

С первого же дня вошел в моду обычай вешать глав семейств на воротах их собственных домов. А любого, кто попытался бы снять, пусть даже уже окоченевший труп с ворот, убивали следом. Надо сказать, такая акция устрашения возымела действие. Любой проезжающий по главной улице некогда славного города, должен был преодолеть чистокол висящих трупов. Дессонанс. Это первое, что приходило в голову. Дессонанс с тем, что трепетно хранит моя память об этих, когда-то дивных местах. Да, прошло уже слишком много времени, но клеточки мозга все еще отчетливо воссоздают в голове картины тех лет. Картины тех же домов, только вместо трупов на которых висели разноцветные флаги. Фонари, включающиеся после заката не дававшие этим местам впадать в темноту. Город был светел даже в самые дремучие ночи. По аллеям то и дело бегали дети, на скамейках у домов сидели бабушки, обсуждающие все на свете, но никогда не опускавшиеся до обсуждений личностей. Фонтаны били в небеса. Зелень. Зелень. Зелень. Этот город словно бы утопал в ней.

Не помню, кто первый предложил обвязывать деревья длиннющими, цветными лентами, но всякий раз при виде таких деревьев я испытывал неописуемое ощущение счастья и какой-то не здоровой наполненности. Дети с радостью украшали их. И дунь легкий ветерок, как эти ленты, словно живые части деревьев, беспрерывно колыхались то вверх, то вниз, создавая удивительную атмосферу счастья.

Сейчас на этих деревнях весят трупы…

Я еду по той же самой улице, что когда так волновала мое сердце. Но сейчас она волнует кое-что другое. Мой желудок. Два или три раза я остановился, что бы меня легко стошнило на обочину, а не в кабину военного Хамера.

Сегодня был хороший день… Я ни убил ни единой души и, «о Боже, как же это здорово». Быть может даже лучше того, что и меня никто не пытался убить. В былые дни бои сменяли друг друга. «Мы» не успевали хоронить своих, «они» перезарядиться. Все что оставалось в такие дни — ждать «когда же?»

Но каким-то неведомым мне Божьим провидением — я все еще жив. Я все еще жив. Все еще цел. И практически здоров. Разве что лишился двух пальцев левой руки (я все равно никогда не понимал какая практическая польза содержится в мизинцах, поэтому отсутствие онного на одной из рук меня не сильно расстраивало) и нескольких зубов (да и то из тех, что не видны, когда чело озарено улыбкой), а тот шрам что разделял все мое лицо пополам мне даже немного шел.

Улыбка… Мышцы моего лица лишь однажды напрягшись и выстроившись в строго установленном для этого порядке, изобразили что-то, что при определенных обстоятельствах, необходимых углах освещения и наличии недюжей фантазии можно было бы назвать улыбкой.

Это было 3 года назад. Прочесывая с отрядом район 2.21 (аэропорт) мы наткнулись на небольшое поселение, которое, как нам показалось из дали, было населено людьми, но при ближайшем рассмотрении оказалось абсолютно безлюдным, а те силуэты теней в палатках, что мы приняли за людей, оказались ни чем иным, как сворой бродячих собак. Руководящий экспедицией показал рукой жест обозначающий «движемся дальше», но стоило мне внять приказу, как мое внимание приковала к себе крохотная тень, промелькнувшая из одного угла палатки к другой. «Собака?». Нет. Я взвел курок и поймав в перекрестии прицела это подобие живого существа стал медленно приближаться к нему. Сделав 5 шагов навстречу я остановился, пораженный увиденным-из под грязного, продрявленного попаданием пуль одеяла на меня уставился чей-то глаз. Второй все также прятался от меня под одеялом. Лишь отойдя от шока я понял, что же так поразило меня. Цвет. Голубые глаза. Ярко голубые. Настолько, что это был самый сочный цвет из тех, что я видел за последние несколько лет.

После того, как города подверглись химической атаке, небо заволокло темными тучами. В тот день, как борт с химикатами пронесся над нашими головами, мы видели голубое небо в последний раз. Сейчас же окружавшие нас цвета носили оттенок серо-зеленного «ничто». Грязь, пыль, цвета покосившихся и готовых вот-вот рухнуть строений из цемента, гниль, выцветшие растения, сгустки крови, языки пламени — это все разнообразное сочетаний цветов, что окружали нас.

Каждый день мне снился один и тот же сон. Как я взлетаю на огромном самолете по взлетно-посадочной полосе. Пассажиры самолета — все близкие мне люди. Мать, отец, дети, жена, братья, жены братьев, дяди, тети, соседи, школьные друзья. Мир им. Все, кто хоть раз западал в мое сердце. Я, сидя в кабине пилота оборачиваюсь и оглядываю лица всех моих пассажиров. Они улыбаются. Они словно светятся. Не слышно ни звука. По губам я вижу, что они переговариваются друг с другом, но не слышно ни звука. Просто тишина. Мы взлетаем с аэродрома прогнившего насквозь. Тучи цвета свинца сгустились пуще обычного, вот-вот ударит молния. Мы набираем скорость. Вот уже шасси отрывается от земли. Мои руки дрожат. Я боюсь увидеть то, что должно было открыться моему взору. Самолет начинает трясти из стороны в сторону, но он продолжает движение к небесам. Меня бросает в холодный пот и вот уже огромный лайнер, прорезая грозовые тучи, взмывает над облаками. Трясучка прекращается и я вижу небо……… Голубое небо. Я слепну от яркости солнца. Я прикрываю рукой свет озаривший все пространство салона, но слез не сдерживаю. Вот только не пойму: «что это? слезы счастья или яркого света?». Так ли это сейчас важно…

И вот сейчас это голубое небо смотрит на меня, из-под грязного одеяла, боясь показать второй глаз…

Мальчик. Это самый красивый ребенок из тех, что я когда-либо видел. Дрожит весь и сжимает в руке корку чистого, белого хлеба. Я не сразу сообразил, что дуло моего автомата все еще направлено на него. Осознав это, я резко одернул его назад. Я не знал, что сейчас должен сделать. Спросить его о чем-то? О том как он здесь очутился? Где его родители? Успокоить? Сказать, что не враг ему? Сзади послышался голос руководящего и шаги кого-то из отряда, направлявшегося в мою сторону. «Потеряли из виду». «Ищут». О, эти глаза, они словно сокровище, что я нашел и о котором никому не хотел бы рассказывать. Поэтому решение я принял молниеносно. Я вышел из палатки. «Все в порядке. Нужно было отлить. Вы идите. Я сейчас догоню, что-то опять живот воротит». «Ок. Поторопись» — услышал я в ответ. Я вновь забежал в палатку и увидел, что одеяло явно изменило форму и под ним уже никого нет. Повернув голову вправо увидел ноги мальчишки, пытающегося пролезть через низ палатки на улицу. Я подскочил к нему и силой затащил обратно в палатку. Сильно схватив за плечи, я задал испуганному мальчишке, забившему весь рот от страха ее потерять коркой хлеба, вопрос:

— Откуда ты?

— От сюда.

— Что значит отсюда? С аэропорта? Ты тут живешь? С кем?

— Один. Теперь один.

— Почему теперь? Где твоя семья?

— Нет уже никого. Один я. Дяденька не убивайте меня пожалуйста. Я первый раз в жизни украл хлеб. Я больше никог…

— Что? Зачем мне это делать? Не бойся меня. Так с кем ты жил здесь раньше?

— С мамой и папой. Папа работал пилотом воооон того самолета. — он указал пальцем на груду железа, когда-то считавшегося образцом авиационной техники.

— А где они сейчас?

— Не знаю. Я живу тут один уже 3 месяца. Их забрали люди похожие на вас.

— Что значит похожие на нас?

— Нашивка.

Он вцепился рукой в нашивку на груди моего жилета, обозначавшую причастность к конкретному отряду. Нашивкой нашего отряда была черная саламандра.

— У них была такая же нашивка.

«Боже!». Это уже второй рейд нашего отряда сюда. Первый, прошедший несколько месяцев назад, я пропустил из-за болезни. Неведомая мне зараза проедала мой желудок изнутри. Живых врачей в нашем городе уже не осталось, а мертвые мне мало чем могли бы помочь, поэтому единственным лекарством было терпение. Оставалось только ждать избавления от мук. И ты счастливчик, если это избавление — выздоровление, а не смерть.

Всех, пойманных во время первого рейда-казнили. Двоих казнил я… Не знаю был ли среди них его отец. Случайности не случайны. Думаю, что тот худощавый, высокий мужчина, который сидя на коленях, обливаемый дождем, перед смертью сказавший лишь два слова: «У меня сын» и был его отцом. Я… Я… Я животное! Первое правило этой войны:

«Не давай им произносить ни слова. Упустишь момент-не сможешь убить. Влюбишься. Проиграешь».

Я упустил. Но выстрелил. В лоб. Прям меж глаз. Его откинуло назад на пять шагов. Так он и остался лежать на спине в лужи грязи, омываемый дождем.

Сейчас же я обнимаю за плечи ребенка, отца которого пристрелил, не имея на то никаких оснований. Что я должен сейчас сделать? Признаться ему в этом? Нет. Конечно же я не сделаю этого. Степень моего «дерьмотизма» достигла наивысшей точки. Пусть даже я ненавижу свою работу всеми фибрами своего тела, но суть ее заключается в том, что бы убить как можно больше врагов. Людей. Так будет правильнее. Определенно. Убить как можно больше людей, ведь по сути своей врагами мне они не являлись.

— Пойдем со мной.

— Нет-нет. Я должен остаться. Я жду свою мать с отцом. Они живы и с ними все в порядке. Просто когда я отправился на поиски пшена для хлеба мой путь затянулся. Я не находил никого, кто бы обменял мне пшено на… стрелы. Ни арбалета, ни лука у нас не было, а вот стрелы папа нашел у развалин гипермаркета. Они лежали рядом с трупом. По всей видимости он и убит был из-за этих стрел, но рядом с трупом лежал другой, с пробитым стрелой горлом. Папе стало ясно, что им уже эти стрелы не нужны, а в добавок еще кое-каких припасов, которые лежали в их рюкзаках. Стрелы нам были ни к чему, но это был неплохой товар для обмена на еду. Вот я и искал таких, кто согласиться на такую торговлю. Не найдя никого я вернулся домой через часов 6−7. Подходя к лагерю я увидел вас… Таких как вы. Как ты. Они уволокли их куда-то. Я испугался. Я не трус. Нисколько! Просто я не хотел, чтобы мама переживала за меня, если схватят и меня. Сперва я думал, что их убили, а теперь уверен, что нет. Иначе зачем они забрали их? Ведь могли сразу убить. Правда?

— …Ддддда. Наверное. Наверное ты прав.

— Поэтому я никуда отсюда не уйду. Рано или поздно они все равно вернутся.

Я обнял его. И он меня. При чем сделал это так крепко, будто хотел сказать мне, что в действительности сам не верит в то, что они живы. Знал бы он, что обнимает убийцу своего отца.

— Пойдем со мной. Я ответу тебя на базу. Поешь нормально. Отмоешься. Ты погляди на себя — на тебе же чистого сантиметра нет.

Когда я подошел к отряду с грязным мальчишкой мне не сильно удивились. Они прекрасно понимали, что я не похож на них и что от меня можно было ожидать чего угодно, пусть я и убил людей не меньше любого из них.

Дорога предстояла долгая. Морозило. Мальчуган стойко переносил все те невзгоды погоды, что обрушились на него. Я снял с себя куртку и накинул на его плечи. Он был настолько худым, что куртка тут же скатилась с худых, покатых плеч юнца. Он улыбнулся, присел и подняв ее с пола накинул себе на голову, так, что бы помимо тела она и согревала и шею с головой.

Шли мы так около 3 часов. Проходя болото леденелая вода просачивавшаяся со всех дыр в ботинки обжигала. Я мог перетерпеть любой погодный каприз, кроме воды в ботинках и капли за шиворот. От этого бросало в дрожь. Я взял юнца на руки и все 700 метров пронес через болото.

— Привал! — вскричал руководитель.

Я снял с плеча все вооружение, что его тяготело и принялся доставать из рюкзака еду. Корка черного хлеба, треть яблока и два кубика отсыревшего куриного бульона. Не густо. Я расстелил платок на пне и принялся нарезать яблоко еще более мелкими кусками. Я протянул юнцу полтора кубика бульона, все яблоко и пол корки. Он спокойно взял, поблагодарил и отошел в сторонку. Ко мне подсели остальные члена отряда. Мальчишка съел всю еду, что получил, затем показав мне жестам, что хочет справить малую нужду отошел на почтительное расстояние.

— Ну, рассказывай. С чего это вдруг ты навязал нам эту шкодину. Он нам на хрен не сдался. Тут и на нас-то еды не хватает. Один хрен в лагере ему ловить нечего. Сам же знаешь-не оставят его там. Сгнобят. Зачем тебе эти перья?

— Это его личное дело. Он же не к тебе в дом его завел, верно? — заступился другой.

Я молчал.

— Ну послушай ты, убьют его там. Кому нужен лишний желудок в месте, где за еду убивают?

— Я его должник. — сказал я.

— И что же ты должен сопляку, которого увидел первый раз в жизни?

— Все. Начиная с жизни, которую дарю ему.

— Ты дебил! Что ты несешь? Укурился?

— Тот пилот, что лежит сейчас в выгребной яме благодаря мне, его отец. Я лишил этого паренька отца.

— Да ладно? Серьезно? Слышь, Мать Тереза, а как же сотня другая ребятишек, которых ты лишил семьи? Или они чем-то хуже или лучше этого сопляка, что ты решил выделить его в череде других засранцев?

— Отстань, а. Я взял парня себе в нагрузку. Я… Я… — я подскочил с колен и вплотную приблизившись к лицу своего собеседника закричал — У меня лицо этого пилота каждый день перед глазами. Это был последний человек в которого я стрелял в своей жизни. И плевать я хотел, что число людей жаждующих выстрелить в меня не уменьшилось. Меня достало все! Для чего все это? Кого мы защищаем? Кого мы убиваем? Какую имеем выгоду от всего этого? И самое главное: когда это закончится? Ответь! Ответь мне: когда это закончится!!! Я пристрелил его отца просто так! Ни за что! Только за то, что он «возможно» мог претендовать на те хлебные крошки, что мы тут едой зовем. Слышишь? «Возможно»! И это самое главное-всего лишь «возможно»!

«Я пристрелил его отца просто так! Ни за что! Только за то, что он…» — слышал мальчишка стоя за деревом, боясь пошелохнуться.

Я больше никогда не видел его. Можно было лишь предполагать причины его бегства, меня же больше склоняло к мысли о том, что он просто испугался своего возможного будущего в нашем лагере.

Прошло 2 месяца.

Теперь я не жил в лагере. Я поселился в трехэтажном домике, находившемся в двух кварталах от моего дома детства. Конечно, это сильно ударило по моей безопасности. Риск быть застреленным любым разбойником увеличился раз в шестьдесят. Но только теперь я прекрасно понимал, что моя смерть, возможно станет лучшим из того, что случалось со мной за последние годы. По крайней мере — это будет самое значимое событие с момента начала конфликта.

Зима окончательно вступила в принадлежавшие ей права. Не проходило и пол минуты, что бы, не замести следы бродячих собак, которых пока еще не успели съесть, но чья участь была практически неизбежной.

Сам лагерь располагался в пяти километрах от дома. Наверное это и спасало мою жизнь уже 62 дня одиночества. В лагерь я наведывался раз в неделю. Считал ушедших, пил с оставшимися и к концу дня уходил обратно в конуру. Вот и теперь я решил навестить тех, кого еще недавно считал самыми близкими на земле людьми, хоть и были они еще теми поскудами. О мальчишке я уже почти не вспоминал. В первое время я находил множество объяснений его поступку и все они были предельно мотивированными. Страх, защита, месть, надежда.

Дойдя до ворот лагеря я помахал постовому на вышке. Он попросил поднять руки вверх и покрутиться на 360 градусов. Ну и правильно. Мало ли. А вдруг я спятил, или что еще хуже продался за мешок муки врагам. Ворота со скрипом открылись и я вошел во двор. Все так же как и всегда: кто играет в карты у костра, кто насупившись стоит над кастрюлей на огне. Справа от входа единственный уцелевший Хамер, справа коробки с боеприпасами.

— Оооо, какие люди. А мы тебя ждали. У нас сюрприз для тебя. Уверены-ты будешь рад.

— Когда это вы, засранцы, меня сюрпризами радовали, а? Колитесь, что на этот раз придумали.

— Позови его! — окрикнули постового.

Дверь в кладовую открылась и из нее вышел мой мальчуган. Меня парализовало. Я не знал какие эмоции должен испытывать сейчас. Радость? Горечь? «Пойму, когда обниму его». Он улыбнулся и расправляя шубу с плеч направился в мою сторону. Три шага и вот уже он в моих объятиях.

— Сынок, почему ты убеж… Поч…

Я почувствовал как теплая жидкость по ноге затекла в ботинки. Я отпустил голову и увидел как из легкого пузырьками жидкостей выходит воздух. «Что это?». «Я ничего не пойму, что происходит?». «Какой сюрприз?». Я посмотрел в глаза мальченке — он не отрываясь смотрел в мои. Пропали звуки. Я вижу картинку, но не слышу ничего. Будто кто-то нарочно выключил звук. Опять вижу только движение губ, как во сне. Я упал на левый бок. Закрыл глаза. Я вижу сон:

Я взлетаю на огромном самолете по взлетно-посадочной полосе. Пассажиры самолета — все близкие мне люди. Мать, отец, дети, жена, братья, жены братьев, дяди, тети, соседи, школьные друзья. Мир им. Все, кто хоть раз западал в мое сердце. Я сидя в кабине пилота оборачиваюсь и оглядываю лица всех моих пассажиров. Они улыбаются. Они словно светятся. Не слышно ни звука. По губам я вижу, что они переговариваются друг с другом, но не слышно ни звука. Просто тишина. Мы взлетаем с аэродрома прогнившего насквозь. Тучи цвета свинца сгустились пуще обычного, вот-вот ударит молния. Мы набираем скорость. Вот уже шасси отрывается от земли. Мои руки дрожат. Я боюсь увидеть то, что должно было открыться моему взору. Самолет начинает трясти из стороны в сторону, но он продолжает движение к небесам. Меня бросает в холодный пот и вот уже огромный лайнер прорезает грозовые тучи взмывает над облаками. Трясучка прекращается и вижу небо… Голубое небо. Я слепну от яркости солнца. Я прикрываю рукой свет озаривший все пространство салона, но слез не сдерживаю. Вот только не пойму: «что это? слезы счастья или яркого света?».

Я открываю глаза и вижу его: моего спасителя, моего убийцу. Он неотрывно смотрит на меня, будто не хочет пропустить и мгновения моей смерти. Он сейчас так ненавидит меня, я же сейчас так люблю его. Невероятная легкость, неописуемый восторг, никакой боли, даже намека на нее. «Ну же! Еще чуть-чуть и я умру». Свершилось — я улыбнулся.

Воздух

Каспийское море.

Республика Дагестан.

2018 год

В былые годы Мовсар переплывал озеро, что возле родового села, раза 3 без остановки. А это без малого 4 км. Только завидовать оставалось его легким. Не стань он работать в ФСБ, что отнимало у него добрую половину свободного времени, он непременно занялся бы плаванием. При чем серьезно. Он просто ловил от плавания кайф. Другими словом чувства будоражившие его кров просто не описать.

Стоило лишь чуть-чуть отплыть от берега и…. Тишина. Не слышно посторонних голосов. Только плеск воды и его собственное дыхание. Трудно было о чем-то думать в момент наибольшей усталости, но вот что никогда не покидало его голову, так это мысли о собственных детях.

«Нееееет! Мои сыновья точно будут пловцами! Точно, инш-а-АЛЛАХ! Только здоровье может помешать мне устроить их жизнь так, как я хотел бы устроить свою, в те давние времена, когда я еще обладал правом выбора дорожек.

Дочуркам конечно не повезло. Дико не повезло. Им никогда не стать плавчихами. Максимум, чем я позволю им заниматься, так это врачеванием. Это единственная из профессий достойных женщины. Нечего женщинам делать там, где есть мужчины. Врач — случай особенный. Когда вопрос касается жизни и смерти человека — чувство неловкости уступает место чувству долга. В любом другом случае — никаких смешиваний полов! Бедняжки, они ведь даже не смогут прийти поболеть за своих братьев на соревнованиях…

Лайла. Старшая моя красавица! Я плакал всего 3 раза в жизни. Первый, когда засыпал в первую ночь после похорон отца. Второй, когда друг Али рассказал анекдот об обезьянах в Московском зоопарке (конечно, сперва это был хохот, но стоило Али начать его в сотый раз пересказывать, как-то что со мной происходило в тот момент ничем кроме как плачем назвать нельзя было) и третий раз, когда родилась она. Плакал, потому что вспоминал отца. Потому что сожалел о том, что он не увидел свою первую внучку. Будь она не ладна, эта множественная опухоль брюшной полости!

Помню как взял ее в первый раз на руки. Такая милая. И вовсе она не плакала. Хотя должна была, как мне казалось. Молча смотрела папе в глаза. Будто изучая меня. У меня слишком бурная фантазия. Слишком. Я порой от этого даже страдаю. Поэтому когда смотрел на нее в тот день, глядя на то, как она смотрит на меня был почти уверен, что она говорит мне: «Пап, привет. Я твоя первая дочка! Я правда еще не знаю, что нас ждет с тобой в будущем, но главное, что все это мы переживем с тобой вместе. Правда, пап…»

Адам. Мой первый сын. Слышите? МОЙ ПЕРВЫЙ СЫН! Как же это звучит! Слава Аллаху! Уж он-то точно будет известным плавцем! Куда там Майклу Фэлпсу! Инш-а-АЛЛАХ, он будет самым известным чеченцем в мире! Сейчас ему 7 лет, а он уже может задерживать дыхание более, чем на 1,5 минуты. А как же он ныряет с высоты! Я просто тащусь от этого!

Хадиджа. Моя малышка! 3 года. 19 кг. Она знает все буквы, они считает до 47. Не знаю почему именно до 47, но как ты не танцуй с бубнами вокруг нее — «48» она никогда не скажет. А как же мы с ней беседуем перед сном. Мммм. Кого только и что только мы с ней не обсуждаем. Так я стараюсь развить в ней навыки ораторского искусства.

Тимур. Папина хлебная крошка. Ему 4 месяца. И… И я не могу ничего такого про него рассказать, кроме того, что я люблю его больше всего на свете…

Мовсар отплыл от берега Каспийского моря уже километра полтора. Уже и берег был не сильно заметен, не слышно голосов отдыхающих. Ничего. Только волны и его дыхание. Как он и любил.

«Ну что? Поплыли обратно?». И он развернул свое тело по направлению к берегу.

Спустя 100 метров он ощутил легкое покалывание в бедренной части ноги. «Уффф. Судорога. Бывает. Сейчас отпустит». Не отпускало. С каждой секундой боль и чудовищное напряжение только усиливались. И спустя секунд двадцать, уже болело так, что это становилось практически непереносимым.

«Плыть! Поскорее плыть к берегу!». И он поплыл. Грести руками Мовсар начал так, будто понимал, что на кону его жизнь. Сто метров ему показались вечностью. Сто метров. Всего лишь сто гребанных метра! Еще весь путь впереди. Он то ускорялся, то приостанавливался, в надежде, что судорога вот — вот отступит.

По истечению трехсот метров он почувствовал, что из-за нехватки воздуха в легких он стал проглатывать все больше воды, пытаясь набрать побольше воздуха в них. Еще сто метров. Еще километр. Треть пути позади.

Мовсара бросило в панику, когда он осознал, что барахтаясь он оставался на месте вот уже секунд 30. «Нога! Как же сводит! Нога!». Паника… Страх… Отчаяние… «Лайла»… «Тимур»… «Вода в легких»… «Устал»…

И он остановился.

Все так же не было слышно ни голосов людей на пляже, ни чаек над водою. Все так же. Кроме того, что теперь он не слышал и собственного дыхания. Расправив руки и смиренно пойдя ко дну он видел только солнце с глубины десяти метров. Ближе ко дну глаза все медленнее и медленнее стали закатываться, а переставшие качать воздух легкие заставляли его тело ломаться в конвульсиях от боли. Руки обхватив горло сживали его так, что в этот миг их бы никто не смог разомкнуть.

«Все? Я умираю? Вот так? Лайла… Дочка… Доч………………….»

Сегодня

Пиренейский полуостров.

Испания. Мадрид.

Наши дни.

Альваро уже выпил тринадцать чашек различных напитков: гляссе, каппучино, кофе, моккачно и еще парочку, названия которых он вообще слышал впервые в жизни.

«Я пью, пью, а оно все не заканчивается. Кто сдохнет первым: я или этот кофейный аппарат?».

«Боже, кто придумал поставить кофейный аппарат в родильном отделении?» — вскрикнул он на весь этаж. Туда сюда шнырявшие работники госпиталя и такие же как он отцы-бедолаги остановились на секунду, посмотрели на «психа» издавшего этот вопль и продолжили движения дальше. Альваро поняв, что чуточку перегнул палку, немного погодя, но все таким же уверенным голосом продолжил: «Я ж лопну сейчас! И в моей смерти будете виновны вы все! А кто ж еще? Споили, лопнули и похоронили! Засранцы!». Последнее слово он произнес про себя, так как понимал, что никто из очевидцев его «маленькой истерии» невиноват, в том, что его жена забеременела от него и сейчас лежит за стенкой в родильном отделении Мадридского Родильного Госпиталя.

«Ааальвааарооо! Я убью тебя, скотина! Мне тут итак хреново! Я рожаю, скотина ты такая! Дай мне родить хоть спокойно!» — услышал он из-за стены истеричный голос своей супруги.

«Значит она тоже все слышала» — подумал он. «Уфффф. Ну и достанется же мне. Хотя, чего уж тут — родит, все забудется. Родила бы.». Так он не переживал никогда в своей жизни. «Я даже когда сам рождался так не нервничал».

Шел уже 3 час родов.

«Ох, если это будет мальчик! О, только бы это был мальчик! Никаких девочек! Никаких! Хватает одной истерички! Я таки представляю свою жизнь в окружении большой и маленькой истеричек».

Крики за стеной все увеличивались и увеличивались и уже было сложно разобрать в этих «женских воплях счастья» вопли своей жены.

«Ааальвааарооо, сукины ты сын, где ты, мне плохо???». «Вооот, это точно моя жена. И даже если бы она не выкрикнула моего имени, я бы узнал ее».

Из-за угла показался врач, высокая брюнетка с тусклыми, карими глазами.

— Вы Альваро?

— Так точно. Я.

— Мерседес просила передать вам две новости: первая — вы сукин сын, вторая-она вас очень любит и просит вас не обижаться на нее, если она родит девочку.

— Да что вы такое говорите! Конечно же я буду рад и девочки в том числе. Может быть даже больше, чем мальчику! — про себя подумал: «Ага. Щаззз. Только выйди и скажи мне, что у меня будет девочка! Я ее обратно засуну!».

— Ну отлично. Роды не очень легкие. Я даже сперва опасалась за жизнь ребенка, но сейчас же думаю, что все пройдет нормально. Молитесь. Рожать не так приятно, как вы можете себе представить.

«А может ребенок уже родился и это девочка и она по просьбе Мерседес вышла меня подготовить? Ох засранки! Ну я им устрою! Так нет же: вон моя еще кричит. Значит еще не родила. Может кофе попить еще? Думаю чашек двадцать пять в меня еще влезет. Да, определенно влезет. Итак, где мой лучший друг сегодняшний — кофейный аппарат? Стоп, а деньги еще остались? Я ж всю мелочь ему впихал. Почему так тихо? Я не слышу криков. Что происходит?» — думал он.

Из-за угла появилась врач и неся на руках младенца произнесла: «Поздравляю — у вас девочка!»

«Девочка?» — он взял ее на руки. «Девочка? Господи, какая же она красавица! Радость моя! Радость моя!»

Раздался первый звук. Это был первый детский крик Адели.

Она открыла глазки.

ЧАСТЬ 2

Исход

Скандинавский полуостров.

Норвегия.

Год 1973.

Ларс прожил очень долгую жизнь. Жизнь полную всего самого интересного и трагичного, что только мог пережить человек его профессии. Он был пожарником. Да таким, о котором вся пожарная часть слагала легенды. Мало кто мог похвастаться семнадцатью спасенными жизнями. Во всем Осло — только он. Чего он, кстати, никогда не делал. Он не любил рассказывать о том, что могло зародить хоть малейший росточек зависти в душе его слушателей. Поэтому он говорил охотно обо всем на свете кроме работы.

После похорон жены он стал как-то особенно замкнут в себе и толи от осознания приближения собственного конца, толи от недостатка общения, которое он острее ощутил после кончины Евы, он все чаще стал вспоминать тех людей, что сейчас живы только благодаря ему. Он помнил цвет глаз каждого, каждого из тех, что он выносил на своих руках из горящих домов.

Полугодовалого младенца, мать которого забыла о том, что является ею, после шестого стакана портвейна у соседа. Деда-инвалида, который и выходить — то не хотел из горящей квартиры, а только лишь истошно, слезно просил Ларса оставить его «догорать», как он выразился. Это уже позже он узнал, что дед тот лишился самого ценного — внимания собственных детей и вот уже три года жил один в квартире на тринадцатом этаже, откуда ни спуститься ни подняться без посторонней помощи он не мог. Поджидая мальчишек, собравшихся играть в футбол во дворе, он просил их купить ему необходимых продуктов. Мальчишкам это изрядно поднадоело и спустя пол года они скрипя зубами от злости, но все же стараясь обезопасить себя от «излишних нагрузок» приняли решение играть в другом дворе, за что в тайне копили обиду на деда. Сейчас Ларс понимал, что тогда старик поджег себя сам. Он отчетливо помнил проститутку, которая напившись подпалила бордель. А как забыть те удары по лицу, которые он получил после того, как унес ее в безопасное место. Он понимал, что получал ни за что, но что оставалось делать?

Тяжелая судьба. Но нытиком его не могло бы назвать ни одно живое существо во вселенной. Чувством юмора он обладал отменным. И получал за это частенько. Что в школе, что в институте, что на работе.

Шестой класс общеобразовательной школы. Кабинет директора.

— Ларс, когда ты уже прекратишь паясничать? Мы уже уяснили для себя, что ты у нас звезда школы, кому еще ты хочешь это доказать? Эти твои шуточки уже с ума нас сводят. Как можно было так опозориться перед всем классом? Думаешь эта глупая шутка того стоила?

— Какая шутка, миссис Амундсен? Я серьезно говорил. Вы можете называть это глупостью, а мне же кажется, что это логичность. Ну сами посудите. Коснулись мы на уроке биологии всяких врачебных специальностей, ну и скажи мисс Солин, что есть такая наука лечебная как уринотерапия. Вот я и предположил, что раз есть уринотерапия, то есть и уринотерапевт. Так ведь?

Директорша закрыла глаза рукой и уткнулась в стол. То ли от отчаяния, то ли хотела скрыть смех так и выпиравший из нее. Но Ларс не угомонился:

— Не получив от нее ответа я стал рассуждать дальше. Ну раз есть анастезия, то есть и анестезилог. Раз есть травмы, так есть травмотолог. Кости вставляет — костоправ, ткани зашивает-хирург, глаза лечит офтальмолог. Правильно? Так вот, я стал думать: что входит в обязанности уринотерапевта? В существовании которого, благодаря молчанию мисс Солен, уже как две минуты, я не сомневался. Так чем же он занимается целый день? Вот приходит он в свой кабинет, вешает одежду на вешалку и…. И что? Что он делает вне того времени, когда просто советует людям пить собственную мочу?

Миссис Амундсен любила Ларса больше всех из учеников своей школы, а почти все его выходки вечерами рассказывала членам своей семьи, которые рассказывали эти истории своим знакомым, а те своим семьям и выходило так, что Ларса часто встречали в коридоре школы посторонние люди и с ухмылкой пожимали ему руку. Он никак не понимал, что это за ритуал такой и что эти взрослые дяденьки и тетеньки от него хотели, но на всякий случай родителям об этом он не рассказывал.

— Ладно, Ларс. — сказала директриса. — Иди давай уже на урок. На сегодня думаю хватит.

Проводив его и улыбнувшись во след, резко забежала в учительскую и давай всем рассказывать очередную историю о Ларсе. Только ученики проходившие мимо учительской никак не понимали, что за хохот доносился из нее.

Шли годы. Но никакие жизненные неурядицы не охлаждали в этом молодом сердце порывы благородства, блистательного ума и столь ранней мудрости.

К 26 годам он стал пацифистом. И расходовал себя на этом деле нещадно. Уже было издано множество публикаций на тему «войны с войной», которые с охотой издавали различные издательства. А его письмо в администрацию США наделало немало шуму в самой администрации. Хоть и не хотелось им жутко даже упоминать об обиде нанесенной им на страницах The Washington Post молодым пацифистом из Норвегии, но в кулуарах дипломатических раутов и встреч послы Норвегии всякий раз не преминули воспользоваться возможностью поддеть своих американских коллег.

«Уважаемые товарищи дебилы (я о тех дебилах, что знают, что они дебилы)!

В следующий раз когда будете оправдывать действия радикальных военных формирований Франции, а позже и присоединившейся Германии, в суверенном государстве Мали, вспомните об извращенцах, педофилах, любительницах абортов, наркоторговцах, маньяках, ворах, людоедах, нудистах, внебрачных половых связях с 10 лет, матерях обманом закинутых в дома престарелых, и всякого такого рода нечисти, коими заполонена ваша собственная земля!

И запомните: воля каждого народа — это нечто такое, что неотчуждаемо и ненавязываемо. Дайте народам мира возможность жить так как они этого хотят! А если не согласны-то ловите и сажайте: коммунистов, либералов, правых, левых, ибо они так же заявляют о несостоятельности вашего государственного строя!

И, да… Не забывайте, что вы дебилы!

Адиос, мучачос!».

Одно было непонятно: как это письмо дошло до столь солидного издания? Никто не знал ответа на этот вопрос, кроме посла Норвегии в США, протолкнувшего его публикацию, за игрой в гольф с главным редактором.

Записи в личном дневнике и очерки в газетах находили множество положительных откликов, так как затрагивали очень важное и сокровенное:

«В мире много жестокости и трагедий. Разве у нас так много поводов радоваться? Представьте состояние мужей на глазах которых насиловали жен. Состояние матерей, на глазах которых расстреливали их сыновей. (И помните, что мы в глазах своих матерей трехлетние малыши. Сколько бы нам лет не было.) Состояние отцов, на глазах которых избивали их дочерей. Представьте свою дочь. А теперь свое бессилие. Ублюдки заставляют смотреть на зверства. Таких историй сотни тысяч. Общество больно. У него опухоль. Метастазы. Ведь то о чем я пишу — реальность! Это, … твою, реальность!

 Жизней, подобных таким сотни тысяч, и мир не рушится, когда некоторые из них обрываются.

Господь, прости нас и уничтожь такого рода нечисть.

Аминь.»

Казалось: «решено!» — Ларс будет писателем или журналистом, благо образование помогало ему в этом.

Но Господь распорядился иначе.

Умерла мать.

Это сильно подкосило его. Ему было безумно жаль ее. Но в не меньшей степени ему было жаль и себя. В детстве он, вопреки считавшемуся нормальным в ту пору времени идее, считал, что будет лучшим ему похоронить ее, чем ей его. Он понимал, что сколько бы ему не было лет, когда его не станет, он для своей матери останется таким, каким он часто видел себя на детском фото, где ему всего три годика. Старое такое, пожуханное фото.

Потом началась «эпоха» путешествий. Он объездил множество стран и континентов. Возможно это было воплощение давней мечты детства: он всегда хотел оказаться посреди брошенной плантации имея в помощники только гида не говорящего с ним на одном языке. В правой руке он представлял крупный мачете, ноги по колени в болоте и себя, расходующего огромное количество сил прорубая себе дорогу к спасению. Комары. Бандана. Пот. Да. И вот еще что. Гид обязательно должен быть усатым. Такие мексиканские усы. Усища прям. Вот такая вот давняя мечта детства.

 Женитьба. Новые газетные публикации. Очерки о детях:

«Моему ребенку было два месяца. До рождения ему оставалось еще семь. Ростом он был в один сантиметр. И у него уже было сердце. Оно стучало так часто, что я сосчитать не смог насколько. Тук-тук-тук-тук… Есть среди вас кто-нибудь, кто осмелится сказать, что это не знамение величия Господа?». Сто семьдесят шесть восторженных писем в редакцию и тридцать семь хвалебных отзывов в других изданиях.

Дети. Ссоры. Примирение. Смерть.

Ева угорела на даче, в пригороде Осло. На даче, которую они строили с Ларсом на протяжении пяти последних лет. Они легли спать, забыв потушить керосиновую лампу, что стояла на столе и которой они пользовались стараясь вернуть себя в те года, когда оба были безмерно счастливы. Его, пожарные успели вытащить из горящей избы, а жену даже не смогли найти. Уже на утро обыскивая останки деревянного строения тело жены было найдено под кроватью. «По всей вероятности, не зная что делать и куда бежать, она приняла единственное неправильное на тот момент решение — залезть под кровать. Простите. Мы ничем не могли ей помочь» — отчитался инспектор пожарной службы.

Спустя пол года Ларс устроился на пожарную станцию. С публицистикой было покончено.

 Благо двое детей не обделили Ларса благодатным потомством в виде кучи внуков и внучек и, наверное, это и была та последняя радость, что он получал в своей жизни.

Старший сын, как обычно в последние выходные месяца привез детей к отцу. Старшая внучка заменяла няньку остальным детям и пока Ларс рассказывал внукам сказки, сидя в центре комнаты на кресле, она либо накрывала стол, либо начинала прибираться в доме у деда.

Но рано или поздно сказки заканчивались и тогда внуки получали солидную дозу «треша», в виде веселых рассказов деда о его бурной молодости.

«Рассказывал ли я вам занятненькую историю о наркозе? Расскажу, расскажу обязательно. Вот только имена немного изменю, а уж вы, будьте любезны, и сделайте вид, что не понимаете, что речь пойдет о друге вашего дедули Демисе. Договорились? Ну тогда поехали.

 Жил был у берегов Средиземного моря некий Демис. Человек строгих правил. Даже деспотичный в каких-то вопросах, как-то в вопросе ущемления прав своей жены Лины. Дети семейства Демиса побаивались его как огня. Иные даже чурались встречаться с ним в коридоре. Один только взгляд пугал многочисленных детей славного семейства. Поговаривают даже, что дети дали ему прозвище «Дракула».

И вот однажды случилось ему лечь на операционный стол. Операция несложная, но все же для пущей верности требующая определенной дозы наркоза.

Успешно прошла операция. Ничего не скажешь.

И вот впустили врачи (по исконно греческому обычаю, в нарушение всевозможных правил и законов больницы) родню в палату к еще не отошедшему от наркоза больному. Все собрались. Стоят, смотрят как он только отходить от наркоза собрался. Жена у изголовья, остальные у ног. Демис просыпается. Цитата:

«Лина! Любовь моя! Где ты, моя родная! Приди ко мне! Линая! На кого оставила меня! Плохо мне без тебя! Линочка! Лапочка моя! Мммммм! Линуся!!!»

И все это не приходя в сознание.

Родня в ауте! Все это время они молчали. Боялись даже пискнуть.

Это уже потом, когда они вышли за дверь его палаты они ржали так, что походили на больных!

С тех пор изрядной доли авторитета Демис все-таки лишился. И всякий раз, когда он только хотел «гаркнуть» на кого-нибудь из детей они закрывали свои глазки и нашептывали себе: «Линуся, любимая моя, ты где?» И им уже не было так страшно!

Мораль-то у истории какова: наркоз — штука страшная. Но больше чем по здоровью, он бьет по репутации человека. Вот».

Еще ни разу дети не дослушивали его рассказы до конца. То заснут раньше его окончания, то разбегутся кто куда, и тогда слушать рассказы Ларса оставались только двое: его собственные уши.

Следующее утро так же началось с рассказа:

«Весна «надцатого» года. Мой верный друг Михаэль, после бокового удара полученного на высокой скорости, трижды перекрутив свой старенький Dodge, ударяется о разделительный борт на скоростном шоссе. Жив. Машина нет. Но вот мизинец правой руки ему оторвало. Он находит «тот самый палец», аккуратно складывает в носовой платок и кладет в карман. Повторю еще раз: кладет палец правой руки в левый карман брюк! Вы не ослышались. Это не просто близкий друг вашего дедули — это самый преданный и любимый его друг. Таких крепких духом и телом людей еще искать нужно было. Поэтому для него, как и разве что только для лучших воспитанников тибетской школы ушу — это сущий пустяк! Так вот.

Едет он в ближайшую больницу. Находит единственного на тот момент свободного хирурга и достает из кармана палец.

— Пришей.

— Молодой человек, его пришивать уже бесполезно!

— Как так? Я же не чудо сотворить прошу. Это ведь не самая сложная операция. Тем более, что… палец не плохо сохранился.

Врач:

— А зачем он вам?

— ???

— Ну правда! Зачем вам этот палец? Он же вообще не нужен? Что именно вы им делать привыкли?

— ???

В этот момент у Михаэля только одна задача: оторвать врачу тот же палец! Но врач продолжил.

— Да выкиньте вы его! Вон мусорка у входа в больницу. И делов-то.

Он успокоился только после консультаций с друзьями-врачами, сказавшими, что «Может быть и правда, что его уже не восстановить. Все дело в том где именно его оторвало». Но как допропорядочный христианин, согласно всем канонам погребения хоронит свой палец в укромном местечке в саду.

Да все бы ничего. Не страшно. Если не считать того факта, что другие врачи, увидевшие его руку заявили: «Да его труда бы не составило спасти! Его же по фаланге отрезало!».

Он рассказывая мне все это возмущался только одному: «почему он этого врача вместе с пальцем не похоронил?»

Важнейший вывод: Не забывайте где хороните свои пальцы! Их, быть может еще можно пришить…

Истории дедули не особо нравились детям, но вот выводы, к которым он приходил в конце них, приводили их просто в неописуемый восторг.

Следующим вечером он опять начал чтение сказок. Детки давно заснули, а под руку попала книжка, принесенная младшим внуком. Детская сказка. Он никогда ранее не видел ее. На черном переплете книги красавела птица. Яркая, словно луч солнечный. Птица дивной красоты. Ему страстно захотелось прочитать эту сказку, И не понятно чем было вызвано это желание. Может быть тем, что на обложке книги птица расправив крылья пролетала все землю от ее начала до конца. Как он прежде. Он когда-то видел птицу похожую на нее, но то был попугай и при всем своем желании он не мог быть пролетать такие расстояния какие преодолевает эта птица. Да, точно — это был попугай Лори. Попугай окрашенный во все цвета радуги. Впервые он увидел его в зоопарке в Дели. Он так сильно выделялся пестротой своих оттенков от других птиц, что заставил сразу обратить на себя внимание.

Иллюстрации книги были вовсе не детскими, а больше походили на визуальное оформление какой-то очень взрослой книги. Открыв первую страницу он начал читать:

«Лори-птица озарявшая собой целые города и страны. Птица, освещавшая путь кораблям и караванам в темные ночи. Пролетая над одним концом земли он освещался будто солнцем ярким в знойный день, тогда как на другой ее половине зиял мрак. Так и проводила свои дни Лори в непрерывном движении от одного края полушария к другому.

Размера она была совершенно обычного. Размах крыльев составлял не более трех метров в длину. Но так светила она ярко, что стоило ей расправить эти крылья, как любой оказавшийся на расстоянии нескольких километров ослеп бы тотчас.

Она не всегда была такой. Родившись, она была обычной птицей ярко рыжего окраса. Жила в гнезде со своими братьями и сестрами на одном из самых высоких гор своего леса. И с детства была обучена мамой нести свет людям неустанно, не жалея ни сил ни крыльев. Мама готовила ее к тому, что как только той исполнится год — она должна будет покинуть свое гнездо, ибо никто из членов ее семьи не сможет находиться рядом друг с другом по причине того, что не в силах будут переносить жгучего, яркого света исходящего от них. Лори больше других птенцов не хотела скорого наступления этого часа. Но день тот настал. И ей пришлось покинуть родное гнездо.

С той поры путешественники восхищались дивной птице пролетавшей над ними и указывая на нее пальцем звали ее по имени. А получив указания на путь движения благодарили, кланялись и желали ей всяческого добра.

Много жизней спасла она, озаряя путь караванам кораблей, верблюдов, людей.

Шли годы, но не в один из дней она не забывала свою семью, что оставила где-то. Своих братьев и сестер, что так же как и она скитаются сейчас по свету.

Скука по родным огорчала ее и лишала сил. «А нужен ли мне этот дар?» — вопрошала она сама себя. «Стоит ли он той цены, что ты платишь за него? Стоит ли восхищение и помощь окружающим того, что бы отдать за это свою семью?». Так и проходили ее дни в размышлениях над этим и осознанием того, что она вынуждена до скончания веков жить в одиночестве, ведь никому не под силам приблизиться к ней хотя бы даже на пару километров.

Пролетая на самой глубокой впадиной тихого океана она все решила и набрав высочайшую скорость погрузилась в его воды. Гром и молнии раскатились над всей территорией океана. Вода взбурлила и поглотила птицу под тяжестью своих глубин. Вода в океане сменила цвет. И с тех пор родители приезжавшие к побережью тихого океана, зачерпнув пригоршню белой, словно молоко, воды рассказывали своим детям историю о птице, которой наскучило жить в одиночестве и утонувшей в его водах.»

Ларс закрыл книгу. Он вспомнил того старика, что он вытащил из горящего дома. «Догореть». Он просил его дать догореть. Он не выносил одиночества, что поглотило его. Леонид попытался вспомнить его лицо, но перед глазами всплывало только: «догорать» и обожженная кожа голого старика.

«Может и я стану счастлив, когда догорю?. Когда после смерти мысли о жене прекратятся. Веди и она догорела. Почему она опередила меня на столько лет? Быть может и он был бы тогда счастливым старикашкой, которого грела любовь старушки жены, а не дедушкой, видевшим своих внуков только три раза в месяц?»

 Жить было действительно скучно и это тяготило его последние несколько лет. Как забыть те места, что врезались в память надолго? Как забыть те слова, что отпечатались в сердце? Как забыть ту любовь, что потерял вместе с женой? Города, что он исколесил вдоль и поперек. Страны, в которых он побывал. Вершины гор, которые осилил. Моря, в которых плавал. Пески, что забивались в обувь. Пыль дорожную, что привез в свой дом ото всюду. Он посетил множество стран и они вызывали у него разные чувства. Некоторые так и манили его снова к себе всевозможными рекламными буклетами, билбордами, но не забудет он лишь одну-ту что никогда этого не делала. Египет. Страну тысячелетиями терзавшую свою плоть войнами и кровью. Страну, создавшую историю в том виде, в котором мы имеем ее по сегодняшний день.

Что же он имел сейчас? Только три дня в месяц. Три дня, что освещались лучами надежд. Дня, когда его дом заполняли внуки. Он и жил-то только ради этих нескольких дней. Даже два сына не радовали его так, как дети этих сыновей. За сыновей он был спокоен. Они выросли, им теперь ничего не угрожало, а дети? Что станется с ними? Кто позаботится о них? Справятся ли мои дети, так как справился я с ними в свое время?

Он заплакал. Тихо. Про себя. Затем почувствовал как резко подскочило его давление. Защемило грудь и стало больно колоть у сердца. Дыхание участилось и фыркая он скончался на кресле качалке с пледом на ногах и книгой в руках, которая спустя какое-то время скатилась с колен на пол. Упав, книга раскрылась, а текст с ее страниц вещал:

«Скука по родным огорчала ее и лишала сил. «А нужен ли мне этот дар?» — вопрошала она сама себя. «Стоит ли он той цены, что ты платишь за него? Стоит ли восхищение и помощь окружающим того, что бы отдать за это свою семью?». Так и проходили ее дни в размышлениях над этим и осознанием того, что вынуждена до скончания веков жить в одиночестве, ведь никому не под силам приблизиться к ней хотя бы даже на пару километров».

Папа

Палестинская автономия.

Западный берег реки Иордан.

Пригород Бейт — Джалы.

2007 год.

…Третья пуля попала ему в позвоночник. Она вошла со спины, чуть выше таза, задев по дороге два позвоночных диска. Он много слышал о том, что когда пуля вонзается в тело ты ничего не чувствуешь. Знаете что — это чушь! Не будь в нем сейчас три пули он бы подумал: «Непременно дам в рожу тому, кто говорит такое, когда выберусь».

Сейчас его голову посещали разные мысли, что ложились одна на другую, даже не дав каждой в отдельности сформироваться в готовую идею. Лишь вскользь мелькнула мысль о том, что он определенно поправится пролежав в больнице несколько недель, после того как выберется отсюда. Он еще не знал, что не выберется. И что через 28 минут он умрет.

Не знал он этого и в тот миг, когда люди в масках догнали его у лесополосы и приставили ко лбу АК. Он не думал, что будет убит даже в тот момент, когда услышал шум выстрела из дула автомата, обжигавшего его лоб горячим. А кто думает, что умрет через какое-то время? Никто. Никто не думает. Даже сбросившийся с балкона 20 этажа, пролетая мимо второго, а потом и первого не думает, что умрет. Никто не думает.

Первым его увидел, тот что говорил с явным арабским акцентом. Он увидел его скрюченного, лежавшего калачиком в болоте, пытавшегося спрятаться под небольшим холмиком, поросшим мхом. Он окрикнул остальных и те словно стая коршунов в мгновение окружили его.

Их было четверо.

Двое из тех, что выдергивали ему ногти кусачками в машине, двое из тех, что ехали в Тойоте сзади.

«Наверное они услышали как я хрипел»…

Нет. Они этого не слышали. Они случайно увидели его. Но разве сейчас это так важно?

— «Кому ты набрал, собака?» — спрашивал один из них.

— «Кому?»

Он молчал. А чего откровенничать с теми, кто через пару минут пристрелит тебя?

А кому еще же он мог позвонить, как не своей жене. Ее номер был в списке «быстрого набора». Он до сих пор не понимал, как они не догадались его обыскать, когда похищали.

В перерыве между выдергиванием ногтей с большого пальца правой руки и указательного он сумел набрать номер жены одной клавишей левой руки в телефоне, лежащем в левом кармане брюк. Они этого не заметили. Браво, фонарик! Ты можешь многое. Определено — ты лучше Айфона. Определенно.

 Жена подняла трубку, но не успев сказать «Алло» услышала на том конце провода мат. Отборный еврейский мат. И стоны. Стоны мужа.

Ее затошнило. Мгновенно. Вокруг за столом сидели его тесть и теща со своим младшим сыном. Поняв, что что-то не ладное, тесть быстро выхватил телефон из ее рук и начал громко кричать «Алло!».

Именно это «Алло» и услышали похитители. Да и он его слышал. «Зачем?». «Зачем?» — подумал он! Он секунды три сожалел о том, что они все-таки заговорили на том конце провода, но сожаление это куда-то улетучилось, когда воспользовавшись замешательством похитителей он выпрыгнул из машины.

Машины тут же притормозили и из них высыпали по двое из тех, что сидели на задних сиденьях двух Тойот. Первые две пули попали ему в право плечо.

…Третья пуля попала ему в позвоночник. Она вошла со спины, чуть выше таза, задев по дороге два позвоночных диска…

Поняв, что бессмысленно его о чем-то спрашивать они в мгновение приняли решение его убивать.

Видела бы его сейчас его 3-х летняя дочка. Она бы плакала. Плакала со страху. И уж наверное, она и ее мать с бабушкой и дедушкой должны были его сейчас жалеть. Но все было не так. Он жалел их.

Он представил дочку. Представил как она плачет и стонет «Папа». Как она сейчас смотрит на него. И ему стало так ее жаль…

Ему стало жаль свою жену, которую он действительно безумно любил. Жаль мать и отца, потому что они могут лишиться единственного сына. Он заплакал, представив лицо своей дочери, по которому скатывались крупные слезы. Он представил как берет ее лицо двумя руками, так что бы не отрывая четырех пальцев каждой руки от ее ушей можно было большими пальцами рук смахнуть ее слезы и улыбается ей в лицо. Он представил, как скажет ей, что любит ее. И что она его принцесса.

— «Йа Рабби!»¹ — всхлипнул он. Раздался выстрел.

[1]  *Йа Рабби — О мой Господь (араб.)

Покой (ник)

Москва.

Конференц зал гостиницы «Президент»

14 октября 2009 года.

— 3 ряд... Правее... Еще праве... Молодой человек в белой рубашке... Ага. Спасибо большое. 

Парень взял микрофон и не вставая начал говорить... 
     — Ахмед Исрапилович! Если вы позволите я буду говорить не вставая. Я хочу сыграть с вами в игру... 

В зале стало заметно тише. Гул, доносившийся с разных углов просторного зала резко поутих. Обычная, а как следствие скучная пресс-конференция в этот момент, как показалось многим присутствующим, должна была пойти в совсем ином русле, нежели изначально планировала администрация главы Адыгеи.

Молодой человек, лет 25. С двухнедельной щетиной на лице. Одетый в темно синего цвета джинсы и белую льняную рубашку. В часах на правой руке, по первому виду на которые можно было сделать вывод о том, что хозяин их как минимум состоятелен.

Парень продолжил.  
     — Я хочу сыграть с вами в игру. Назовем ее «Русской рулеткой». Я выпускаю в вас обойму из 7 несложных вопросов. 

     Присутствующие в зале заметили как взгляд бывшего президента, а нынешнего главы Республики омрачнел. На лице четко проявились все признаки глубокой вдумчивости перемешанной с тревогой, связанной ожиданием чего-то явно не сулящего спокойного завершения обыденной пресс-конференции для адыгейской молодежи проживающей в Москве.

— Так! Минуточку! Давайте будем соблюдать регл… — начал было пресс-секретарь президента. Но тут же был перебит задающим вопрос. 

— Я попрошу вас, уважаемый Идрис Хакимович, соблюдать этикет общественных мероприятий и не перебивать двух мусульман ведущих друг с другом диалог. 

Да... Это явно походило на начало скандала.

— Итак, правила игры. Я задаю семь простых вопрос, ответы на которые должны быть односложными: да / нет.  Ответ на последний должен быть более сложным, но ни в коем случае не охватывать ответы на предыдущие 6 вопросов. Вы проигрываете лишь в том случае, если сделаете паузу при ответе на вопрос длительностью более 30 секунд. Я же проигрываю, если выигрываете вы. Вы согласны сыграть со мной?

Глава самой бурлящей республики страны опустив глаза на стол, помолчав с секунд 15 промолвил: «Да, уважаемый. Готов.» Затем после небольшой паузы улыбнулся, попытавшись этим разрядить обстановку и как ему казалось смягчить остроту предстоящих вопросов.

Зал отпустило. С первых рядов послышались робкие аплодисменты.

— Хочу сразу предоставить вам некую поблажку, Ахмед Исрапилович. Я дам вам подсказку, с помощью которой вы непременно одолеете меня в моей же игре. Даю вам слово.

Просто при ответе на мои вопросы будьте правдивы перед Аллахом и его наместниками на земле, а именно нами, как видящих все происходящее своими глазами, так и увидевшими это завтра в YouTube.

Итак.

Было видно, как глава мысленно подготавливался к предстоящему блиц интервью.

Парень начал.

— Веруете ли вы Аллаха? 

Глава Адыгеи как показалось многим сидящим в зале, догадывался, что первым будет именно этот вопрос, а следовательно, прекрасно понимал в каком ключе пойдет дискуссия дальше.

— Да, — уверенно произнес он. А потом сказал еще громче: «Да!» 

— Верите ли вы, что то, что было ниспослано от него Мухаммаду, мир ему и благословение Господа, есть ни что иное как закон обязательный для исполнения уверовавшим в него?

— Да. — Так же уверенно произнес интервьюируемый.

— Верите ли вы всем сердцем, что долг каждого здравомыслящего жителя земли-притворять этот закон в жизнь? 

— Да! 

— Считаете ли вы, что большей любви достоен закон, которому не исполнилось и 20 лет, нежели закон, просуществовавший 15 веков? 

— Нет, не считаю. 

— Вы смелый человек? 

Этот вопрос выбил из колеи напрягшихся посетителей конференции. Кто-то даже еле слышно ухмыльнулся в зале. 

Подождав 2—3 секунды, усмехнувшись глава ответил: «Да. Считаю». В зале раздался смех.

— Считаете ли вы себя человеком смелым настолько, что сможете высказать слово истины человеку в положении заведомо лучшем чем вы, обладающему по отношению к вам властными полномочиями, которое будет ему явно не по душе, что сможет сподвигнуть его на принятие не выгодных для вас решений? 

Глава выдержал маленькую паузу, во время которой попытался переосмыслить вопрос, да бы понять не было ли в нем подвоха, но поняв, что нет сказал : «Да. Я же сказал, что я смелый человек».

Улыбка. Очень добрая. Нежная. Какая-то отцовская.

— И последний вопрос. Седьмой. Готовы ли вы теперь жить дальше в полном спокойствии со своими моральными принципами, относительно того, как ответили на мои вопросы или же с этой минуты многое в вашей жизни изменится?

Глава республики просто молча сидел в кресле облокотившись о красивый (скорее всего, жутко дорогущий) стол из красного дерева. Молчал, отпустив глаза.

Вместе с ним молчал и зал.

Спустя 3 минуты он встал из-за стола и не поблагодарив присутствующих удалился из зала.   Изгнивший труп Али был найден спустя три дня после его пропажи, под эстакадой, в районе пересечения Мкада с Каширским шоссе.

По истечении третьего дня тазията¹ ворота в дом его отца были закрыты младшим поколением семейства Айдиевых.

[1] Поминки-(араб.)

Сегодня

Пиренейский полуостров.

Испания. Мадрид.

Наши дни.

Альваро уже выпил тринадцать чашек различных напитков: гляссе, каппучино, кофе, моккачно и еще парочку, названия которых он вообще слышал впервые в жизни.

«Я пью, пью, а оно все не заканчивается. Кто сдохнет первым: я или этот кофейный аппарат?».

«Боже, кто придумал поставить кофейный аппарат в родильном отделении?» — вскрикнул он на весь этаж. Туда сюда шнырявшие работники госпиталя и такие же как он отцы-бедолаги остановились на секунду, посмотрели на «психа» издавшего этот вопль и продолжили движения дальше. Альваро поняв, что чуточку перегнул палку, немного погодя, но все таким же уверенным голосом продолжил: «Я ж лопну сейчас! И в моей смерти будете виновны вы все! А кто ж еще? Споили, лопнули и похоронили! Засранцы!». Последнее слово он произнес про себя, так как понимал, что никто из очевидцев его «маленькой истерии» невиноват, в том, что его жена забеременела от него и сейчас лежит за стенкой в родильном отделении Мадридского Родильного Госпиталя.

«Ааальвааарооо! Я убью тебя, скотина! Мне тут итак хреново! Я рожаю, скотина ты такая! Дай мне родить хоть спокойно!» — услышал он из-за стены истеричный голос своей супруги.

«Значит она тоже все слышала» — подумал он. «Уфффф. Ну и достанется же мне. Хотя, чего уж тут — родит, все забудется. Родила бы.». Так он не переживал никогда в своей жизни. «Я даже когда сам рождался так не нервничал».

Шел уже 3 час родов.

«Ох, если это будет мальчик! О, только бы это был мальчик! Никаких девочек! Никаких! Хватает одной истерички! Я таки представляю свою жизнь в окружении большой и маленькой истеричек».

Крики за стеной все увеличивались и увеличивались и уже было сложно разобрать в этих «женских воплях счастья» вопли своей жены.

«Ааальвааарооо, сукины ты сын, где ты, мне плохо???». «Вооот, это точно моя жена. И даже если бы она не выкрикнула моего имени, я бы узнал ее».

Из-за угла показался врач, высокая брюнетка с тусклыми, карими глазами.

— Вы Альваро?

— Так точно. Я.

— Мерседес просила передать вам две новости: первая — вы сукин сын, вторая-она вас очень любит и просит вас не обижаться на нее, если она родит девочку.

— Да что вы такое говорите! Конечно же я буду рад и девочки в том числе. Может быть даже больше, чем мальчику! — про себя подумал: «Ага. Щаззз. Только выйди и скажи мне, что у меня будет девочка! Я ее обратно засуну!».

— Ну отлично. Роды не очень легкие. Я даже сперва опасалась за жизнь ребенка, но сейчас же думаю, что все пройдет нормально. Молитесь. Рожать не так приятно, как вы можете себе представить.

«А может ребенок уже родился и это девочка и она по просьбе Мерседес вышла меня подготовить? Ох засранки! Ну я им устрою! Так нет же: вон моя еще кричит. Значит еще не родила. Может кофе попить еще? Думаю чашек двадцать пять в меня еще влезет. Да, определенно влезет. Итак, где мой лучший друг сегодняшний — кофейный аппарат? Стоп, а деньги еще остались? Я ж всю мелочь ему впихал. Почему так тихо? Я не слышу криков. Что происходит?» — думал он.

Из-за угла появилась врач и неся на руках младенца произнесла: «Поздравляю — у вас девочка!»

«Девочка?» — он взял ее на руки. «Девочка? Господи, какая же она красавица! Радость моя! Радость моя!»

Раздался первый звук. Это был первый детский крик Адели.

Она открыла глазки.