Руслан Паушу

Кризис

Всегда существуют такие моменты, которые очень хочешь отодвинуть на потом. Ежедневно, раз за разом просыпаешься и понимаешь, что сегодня лучше не совершать этого поступка. Да, конечно, это очень серьёзный и взрослый поступок, он многое говорит о человеке, который его совершил. Говорит о том, что это повзрослевший, мудрый, состоявший, или, как ещё говорят, свершившийся мужчина. Но всё это так незначительно и мелко по сравнению с тем, что придётся пережить, после того, как его совершишь.

Лично в моём случае таким поступком является признание. Самое мерзкое в этом поступке это не последствия, которые утащат тебя в небытие, и там будут хлестать по голой заднице колючими и раскалёнными прутьями, а то, что ты сам себе представляешь. А представляешь себе, как это обычно бывает, самое страшное. Для себя, естественно. Но с реальностью это не имеет ничего общего. В реальности после признания следует реакция того человека, которому признаёшься, а уже потом, в зависимости от реакции этого человека, следуют последствия, в принципе достаточно легко оцениваемые в зависимости от тяжести свершённого поступка, в котором признаёшься.

Но всё равно признание достаточно тяжёлая вещь, особенно если ты наделён некоторыми комплексами. Такими, как комплекс неполноценности и вины. В своей голове это признание означает, что произойдёт крушение мира, что после этого события уже ничего не будет существовать. Всё кончится, всё разрушится, всё сломается. А ты будешь во всём виноват, потому что признался. И даже если здравый смысл скажет тебе, что всё это чушь собачья и бред, и надо всё рассказать во избежание последствий, всё равно внутренне ты будешь не готов.

Как было бы прекрасно, если бы не надо было ни в чём признаваться и совершать глупости килограммами. Даже и не совершать, потому что глупости, которые с нами происходят, не всегда совершаются по нашей вине. Иногда они происходят по воле рока. Самая большая приколистка в известном мне мире — Судьба с величайшим изяществом совершает с нами глупости. Иногда галантные, иногда жестокие и грубые, но факт остаётся фактом, мы не может влиять на некоторые вещи, которые с нами должны произойти или происходят в данный момент.

Стоп. Я знаю эту хитрость своего сознания. Я знаю, как начинает действовать эта штука во мне, чтобы отвлечься от неприятного предстоящего события. Она начинает развивать мысль, задействовав воображение, в менее трагичном направлении, раскрашивая окружающую действительность в голове именно теми красками, которые мне наиболее нравятся. Она красиво расставляет выдуманные и не имеющие никакого отношения к действительности задачки и заставляет их решать. Как тут устоять? Никак. Идёшь на поводу у собственного бессилия и снова тянешь волынку бездействия, оставляя всё на последний момент.

А в последний момент, когда уже тянуть некуда и, собственно, нечего, упираешься в стену и хочется исчезнуть.

А всего-то и нужно сделать, что признаться любимому человеку в том, что с тобой произошло. Но разве можно? Это во мне меня больше всего раздражает? Это твой любимый человек, конечно, она расстроится, но сможет дальше жить. Она не умрёт от этого знания. Новостями обычно убивают старых немощных стариков, у которых от известия об оторванной бешеным почтальоном башки их кошки случается приступ. Молодые, полные сил и энергии девушки максимум, что делают от известия, это манерное падение в обморок. Ну, или пощёчина и собранные чемоданы. Или просто молчание.

Но ты же не виноват в том, что с тобой произошло! Расскажи! Она поймёт. Поймёт и, как мне кажется, проклянёт.

Я взглянул на часы и понял, что все эти бесполезные рассуждения лишь тянут время. Аккуратно сняв с себя её руку, мне пришлось таки встать. Как и всегда, прежде чем приять большое решение, я перед ним создал много маленьких препятствий. Подсознательно это как бы отдаляло меня от большой проблемы, но и оправдывало наличием более мелких, которые надо решить прямо сейчас, пока не добрался до самой большой. Сначала умыться или чай? Чай зелёный или травяной? С конфетами или шоколадкой? Есть кашу или бульон? С хлебом или без?

Она проснулась как раз во время того, когда я ставил чайник и отвечал на все эти вопросы. Почему они всё знают? Или как они обо всём догадываются? Наверное, когда человек к чему-то готовится, к чему-то серьёзному, что требует значительных усилий, у него и вид соответствующий. Я боковым зрением видел, что она почти минуту наблюдала, как пытался раскрыть этот чёртов пакетик. Я сто раз проигрывал этот момент, там было всё, от романтического ужина, в котором я делаю признание, до авиакатастрофы, где я уношу свою тайну с нами в могилу. На деле же это происходит вот так, обычно, банально даже. Она заметила, что со мной что-то не так, долго наблюдала, чтобы понять степень произошедшего несчастья, а потом, не сделав для себя никаких выводов, спросила:

— Зай, что-то случилось?

Разве я мог её успокоить? Разве я мог и дальше хранить эту тайну? Разве я мог не доставлять ей страданий, а просто взять и скрыть от неё эту информацию? Конечно, не мог. Это было бы нечестно по отношению к ней. Я просто признался:

— Солнце. Меня уволили.

Гром не прогремел и небеса не разверзлись. Она просто выслушала и всё. Посмотрела на меня своими умными глазами, потом спрятала лицо и, встав с кровати, пошла умываться. На первый взгляд всё кажется нормальным. Ну, уволили, с кем не бывает? Может она всё поймёт? Она же в меня верит. Да будет сложно, да, от многого придётся отказаться и о многом на первое время забыть, но разве это главное? А как же то, что мы вместе? Одна команда? Я и она, любящие друг друга и стремящиеся к светлому будущему через тернии, темноту, бури, шторма и невзгоды.

Это всё прекрасно в голове у того, которого уволили и который должен как-то оправдываться в том, что не смог вынести своих обязательств. Достаточно кощунственно так рассуждать о ней, но на самом деле так и есть. Почему она должна спокойно переносить несчастья? Почему она должна радоваться тому, что происходит что-то нехорошее?

Нет, по идее мы друг другу поддержка и опора, мы любим друг друга и в идеале должны помогать и поддерживать друг друга. Друг друга! Я понимаю, почему я сейчас чувствую такую вину на себе. Потому что я не смог вынести обязательств, которые сам на себя возложил. И это нормально. Идеализировать себя в воображаемых собой же её глазах. Это вообще прекрасная иллюзия, видеть за неё её глазами и себя и всё что нас окружает.

Но это не её видение и не её отношение. Если я её глазами вижу сейчас в себе неудачника, человека, который просрал всё на свете и не смог справится с жизненными проблемами, то это не значит, что именно таким она меня и видит. Это я себя таким вижу, в силу своего мировосприятия, воспитания, приобретённых комплексов. Это я думаю, что я её не заслуживаю и надо как можно быстрее оставить меня. Это я считаю, что лучшим решением будет бросить меня безработного, неспособного обеспечить нашу семью. Но не она.

Не знаю почему, но мне хочется, чтобы и она так считала. Я знаю почему. Потому что оправдает меня. Потому что это в моих же глазах меня оправдает перед самим собой. Примерный разговор с совестью получится такой: совесть спросит меня, почему я не испытываю чувство стыда и не провалился на месте за то, что позволил довести ситуацию до увольнения, я же отвечу совести про то, что смысла не было стараться, потому что она меня всё равно бросит. Довольно изысканное решение для самооправдания. Но на самом деле всё не так.

На самом деле ей просто страшно, обидно и грустно. И она тоже ищет ответы. А вопросы она тут может задать только мне.

Она же просто села за свой ноутбук, что-то нелепое открыла из программ и заплакала.

И ничего в таких случаях особо не сделаешь. Только утешать и успокаивать. Обнимать, целовать, гладить по руке и крепко прижимать к себе. Больше ничего не сделаешь, ничего. Со стороны это всегда смотрится трогательно — один человек плачет, а второй его держит двумя руками, что-то говорит ему быстро и постоянно целует в лицо.

— Солнышко, ну чего ты плачешь? Не плачь. Всё будет хорошо.

Я аккуратно положил её голову себе в ладоши и стал целовать в слёзы. Соль досады. Я не понимал, что она сейчас чувствует, только осознавал. Было одно, а теперь будет другое, плохое.

— Ну, солнышко, ну скажи чего-нибудь. Не плачь только.

Она перестала всхлипывать и посмотрела на меня, затем освободила лицо от моих ладоней и стала какой-то нарочито серьёзной. Заплаканной, с распухшими, мокрыми глазами, но серьёзной. Не смотрит на меня, смотрит в экран, как будто там что-то есть интереснее и важнее того, что сейчас происходит между нами и в нашей жизни. Мне не нравится эта её привычка разговаривать со мной, смотря в экран, но именно она не заставляет смотреть в глаза. И мне и ей. Вот так вот мы и разговариваем о серьёзных вещах, она смотрит в экран, а я на её щёку.

По-детски протерев кулачками глаза от слёз, она спросила:

— Что теперь будет?

Я стал просто рассуждать вслух. Запинаясь, косноязычно. Мне хотелось, чтобы она поняла меня, мой ход мыслей. Я давно готовил этот монолог.

— Солнце, всё будет хорошо. Вот послушай. Ну, уволили, это нормально, сейчас всех увольняют. Кризис же. Никто не знал, что так круто завернёт всё. За месяц же буквально скрутило всех. Работ же много, если по специальности не устроюсь, то можно чернорабочим. Я думаю, что вся эта суета ненадолго. Ну месяца три-четыре.

— Ну, зай. Ну, что ты меня успокаиваешь? Я же экономист по образованию, как и ты. Я прекрасно вижу, что происходит. Какие три месяца? Год минимум. До пика. И всё хуже и хуже будет.

— Да нормально всё будет, давай не будем спорить об экономической теории, а? Да, всё не очень хорошо. Да, придётся туговато. Да, небезопасно. Я предлагаю пока съехать на квартиру более дешёвую и работу искать. А вообще, лучше комнату снять. Я в ней поживу, пока всё не уляжется, а ты поедешь в Питер пока, к маме.

— Никуда я не поеду.

— Зай, ну серьёзно, так лучше будет. Ты посмотри, что вокруг творится. Уже полгода падения всего, что можно. И перспектив никаких. Людям жить не на что. Будет ещё только хуже и хуже. Я, правда, очень сильно беспокоюсь, на улицах уже не безопасно. Новости в сплошную ленту ограблений превратились. Групповые нападения участились. Менты уже в открытую советуют самим думать о защите.

— Я не поеду.

— Поедешь!

— Нет!

— Ты же умная девочка. Пойми, если начнётся беспорядки, они очнутся с Москвы. А тогда всё, можно считать, что из города живым не выбраться. Тем более женщине. Да и сейчас уже опасно. Надо уезжать сейчас уже.

— Ты нагнетаешь обстановку.

— Давай так, если я не найду работу в течении двух-трёх недель, ты поедешь. Если найду — нет. Так будет лучше.

— Я никуда не поеду одна.

— Можешь обижаться, можешь не обижаться, но ты сделаешь, как я сказал.

Плакать она перестала. Я переживать за своё увольнение тоже. Сейчас на нас двоих повисло осознание того, о чём так страшно было думать. О том, что же будет дальше. У нас хватало ума понимать, что творится в мире в целом. И в нашей стране в частности. Посредством самых различных источников информации можно было смотреть о том, как умирает мировая экономика и как падающий её труп, зацепившись за одеяло, тащит с кровати всё подряд.

И, в принципе, перспективы массовых беспорядков при тех объёмах безработицы были весьма реальны. Современный человек весьма реально себе представляет последствия всего этого. Беспорядки, мародёрство, банды, массовые убийства, война. Опаснее всего в это время оказаться в городе.

Каждый хочет верить, что власть не допустит этого. Но каждый раз что-то случается, и всё происходит мгновенно, и ты уже не замечаешь, как втянут в это массовое безумие.

Конечно, ни я ни она не верим в этот плохой сценарий. Но человек всегда видит самое худшее. Или самое лучшее. Я реалист и вижу, что ей будет безопаснее не в Москве.

Я задумался, наконец-то понимая, что я боялся сказать не о том, что меня уволили, а том, что нам придётся расстаться на неопределённое время. Вся эта тяжесть нагнетаемого происходящим кризисом постепенно ложится на нас. Именно понимание этого тормозило меня. До конца не хотелось осознавать, что это действительно происходит. Сейчас же всё это перелилось через край и опрокинуло этот жбан с тяжестью мыслей о происходящем.

Мысль о том, что твоему любимому человеку может угрожать какая-либо опасность, всё время угнетает. Не в смысле того, что она преследует тебя постоянно, а в смысле того, что она преследует тебя, как пульсирующая боль. Когда перед человеком возникает какое-либо препятствие, то он, если в силу каких-то причин это препятствие надо обязательно преодолеть, начинает искать пути обхода или прохода через это препятствие. Когда это препятствие видится непреодолимым, то человек либо опускает руки и сдаётся, либо отходит от препятствия на некоторое расстояние, чтобы оно не представляло опасности. Не очень хороший пример, но всё же. Хотел сказать, что надо не только преодолевать преграды, но и делать так, чтобы эти преграды не возникали.

Мне не очень хотелось дождаться того момента, когда станет опасно ходить по улицам Москвы. Тем более мне совершенно не хотелось, чтобы по этим улицам ходила моя возлюбленная. Решением этой проблемы мне виделось простое предупредительное мероприятие — уехать ей из города в более безопасное место, чтобы спокойно переждать. Возможно, в данный момент всё это смотрится слишком предусмотрительно, даже излишне, но всё лучше пережить спокойно переживания по поводу расставания и тоску друг по другу, нежели что-то более ужасное.

Конечно, мои рассуждения эгоистичны по отношению к ней. Это очевидно. Я пытаюсь снять с себя бремя беспокойства за любимого человека, на время от этого человека избавившись. Выход из ситуации самый простой, но по отношению к этому самому любимому человеку нечестный. Не учитываются её желания и чувства. По сути дела перед лицом опасности мы с ней равны. У меня разве что меньше шансов выжить если начнутся массовые беспорядки. Если она уедет, то это лишит меня беспокойств, но не её. Более того, если она уедет, то это фактически укажет на то, что она труслива и бросила меня здесь на произвол судьбы. Естественно, это не так, но ей это будет видеться именно в таком свете.

На весах чувства и безопасность. Жизнь и здоровье любимого человека я ценю больше, чем её чувства, как бы это прискорбно не звучало для меня и для неё. Она уедет, я это знаю.

— Зай, ты ещё не одет?

Тронув меня за плечо, она отвлекла меня от этих унылых рассуждений. Мы хотели сходить в магазин. Заканчивались продукты. Ещё одна проблема. За последнее время еда подорожала почти вдвое.

Сначала мы перестали обедать в заведениях общепита и кабаках. Это было довольно сложно — перестроиться и начать питаться дома. Настолько привыкаешь не готовить себе в ритме жизни мегаполиса. Питаться в кафе становится обычной привычкой и статьёй затрат. В свете последних событий с этой привычной постепенно приходилось расставаться. Довольно странно было снова привыкать к тому, что можно готовить дома. Что готовить и питаться дома это очень дёшево. Что это вкуснее и приятнее. И уютнее.

Но мы привыкли. Человек ко всему привыкает и достаточно быстро. Более того, самым странным было то, что питание дома нами самими же рассматривалось как нечто странное, намекающее на какое-то мещанство или недостаток. Или на низкий уровень жизни. Это один из странных феноменов мегаполиса, который искажает восприятие человека, который превращает положительное свойство в отрицательное. Кушать дома почемуто стало не очень хорошо. По крайней мере, нам так казалось. На самом же деле это хорошо.

Я одевался, мучимый всеми этими мыслями и рассуждал о том, как кроить семейный бюджет. С этого момента экономить надо было жёстко. Основными статьями расходов становились жильё и еда. По моим прикидкам без работы мы может протянуть месяца три. Это если всё будет стабильно и без эксцессов. И если я найду работу. И сокращу расходы на жильё, переехав жить в более дешёвое место.

Завязав шарф, я направился было к выходу, но остановился и подумал, что что-то забыл. На автомате вернулся на кухню, взял пустой пакет и уже потом мы вышли из квартиры на площадку. Именно этот пакет вернул воспоминания о совке. Вспомнилось какая-то странная картина из далёкого-далёкого прошлого, на которой старая женщина в простеньком пальто и в пуховом тёмно-сером платке доставала из кармана мятый пакет в магазине.

Мне даже удалось улыбнуться от мысли, что я слишком нагнетаю ситуацию. Что-то, а вызывать жалость к себе у самого себя я умел. Я взял её за руку, улыбнулся и мы стали спускаться к выходу из подъезда. Иногда у нас в семье позволялось игриво спрашивать друг друга:

— Солнышко, купишь мне чего-нибудь сладкого.

Она всегда улыбалось мне на это и мягко, почти нежно отвечала:

— Жопа слипнется, зай.

В магазине нас ограбили. Всё произошло быстро, я бы даже сказал качественно. Бросился в глаза тот автоматизм, с которым грабители лишали всех денег. Мы стояли в очереди в кассе. Перед нами бабулька, за — мужчина с опухшим лицом. Возможно, можно было бы и больше ограбить людей в этом магазине, но площади не позволяли. Да ещё эта бабулька.

В такие моменты сам для себя становишься центром сосредоточения всего происходящего в этом мире зла. Сначала начинается этом грёбаный кризис, потом тебя увольняют, потом начинаются проблемы дома, а потом ты идёшь в магазин и ждёшь, пока эта бабулька выберет себе то, что она сама не знает. А в тебе уже струна натянута. Ты стоишь и сдерживает тебя от взрыва только твоё воспитание. А тут ещё в магазин втискиваются двое и угрожают пистолетом.

Я сначала не сообразил, что происходит. Слишком был занят своими переживаниями. Только когда один из них заорал, я вышел из ступора. Все всё сразу поняли. Кассир выгребла из кассы мелочь, я вывернул бумажник, а опухший мужик разжал кулак с денежкой на пиво. Бабулька попыталась убрать свои деньги в карман, но у нё деньги грубо отобрали. Бабулька заплакала. Странно, но мне почему-то стало жалко бабульку, захотелось её успокоить, помочь, отобрать у плохого мальчика деньги и вернуть ей.

Я повернулся назад.

— Зай, не бойся, всё хорошо.

Тот, который собирал деньги водил пистолетом у её лица. Я прекрасно понимал, насколько он сейчас возбуждён. Он направил пистолет ей в глаз и потребовал:

— Ты. Ты давай.

Я знал, что у неё денег нет. Усилием воли я подавил в себе желание ответить за неё. Из меня прямо вылезала эта фраза «у неё денег нет», но она всё сделала правильно:

— У меня денег нет, вы уже забрали наши деньгу у моего мужа.

Грабитель направил пистолет в глаз мне. Вопросительно так направил, с поднятой бровью. Я ответил честно. Вернее я честно кивнул. Меня утвердительно похлопали стволом по щеке и назвали «умничкой». Бабулька заплакала.

Эта бабулька умела раздражать. Почему она заплакала прямо сейчас? Это уже второй плачущий на моих глазах человек за сегодня. Я стал сравнивать как плачет моя возлюбленная и эта старушка. Было что-то общее во всхлипывании, но сам по себе плачь у старушки был фальшивым. Эта фальшь легко читалась по причитаниям. Когда человек плачет и причитает, сразу видно, что он играет на публику. Захотелось сесть рядом с бабулькой на корточки и начать её дразнить, нарочито громко ревя и натирая глаза кулаками. Реветь намного громче, чем бабулька. И причитать.

Хлопнувшая дверь вывела меня из ступора.

И всё. Сразу, мгновенно сменилось восприятие. Прошёл шок, и вернулась способность объективно и с инстинктами воспринимать мир. Снежным комом свалилось всё, что произошло в голову. Сотни вопросов и сотни ужасов. Почему я так себя вёл? А что было бы если? А вдруг? Бедная зая! Она в порядке? Ужас, она, наверное, страшно напугана. Что с ней?

Я повернулся к ней. Бледная, но спокойная. Внимательно смотрит на моё лицо. Спрашивает:

— Ты в порядке?

— Да. Да. Я нормально, солнышко, а ты? Как ты? Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо. У меня было немного денег, но я бы ни за что не отдала.

Она подошла к кассирше и стала заказывать продукты. Заодно купила бутылку пива опухшему мужику, у которого забрали последний полтинник. Я же молча наблюдал, прокручивая в голове всё то, что произошло. Прокручивал и анализировал степень опасности, которой мы подверглись и то, как всё закончилось.

И ещё я ничего не мог сказать. Просто молчал и делал всё на автомате. Молча убрал покупки в пакет, молча вышел из магазина, молча помог ей спуститься по ступенькам. Молча силился что-то сказать по дороге домой. Молча расстраивался перед подъездом, молча ругал себя за трусость, нерешительность. Молча ненавидел мир.

Прорвало меня дома. Но не только меня. Она, скинув пальто, легла на кровать и натурально, в голос зарыдала. Я пошёл в ванную и засунул голову под холодную воду.

Ничего глупее в мою мокрую и холодную от воды голову прийти не смогло, как вылить это всё на неё. Я резко вышел из ванны, прошёл в комнату и, остановившись рядом с кроватью, стал пристально смотреть на неё. Она лежала, всё ещё содрогаясь от рыданий. Возникшее было чувство жалости я отогнал. Своё нелогичное, чёрствое, даже грубое поведение я объяснял себе тем, что надо быть жёстким. Если решился всё сказать, продавить своё решение, то надо действовать сейчас. Даже жертвой отношений, любви, гордости или какой там ещё чушью прикрываются люди, когда не могут принять решения.

В корне выдавить из себя это. Надо сейчас в этот момент, именно тогда, когда для этого есть все предпосылки — стресс и беззащитность. Мне нужно прогнать её от себя в более безопасное место. Даже ценой ссоры, даже ценой её отношения ко мне, а может быть и любви. Возможно, конечно, я всё излишне драматизирую, да, но эта драматизация поможет обезопасить моего любимого отношения.

Когда стоишь перед принятием такого решения, самое главное не уйти в дискуссию с самим собой о большей ценности для любимого человека. Нельзя ни в коем случае задавать себе вопрос о том, что для неё будет лучше, безопасность или возможность быть со мной. Моральные страдания не идут ни в какое сравнение с физической целостностью любимого человека. Гнать от себя эту философию ссаными тряпками.

Но эта зараза вездесуща. Она обволакивает тебя, спрашивая тебя о том, почему ты родился и вырос таким эгоистом. Твердя о том, что отправив её, ты обречёшь её на страдания. Её, себя. Зачем нужна безопасность, если люди не будут счастливы друг без друга.

Орёшь про себя и отмахиваешься от этих мыслей. Она поедет и всё. Точка. Никакого морализаторства. Только одно решение. Моё.

Я присел на край кровати и взял её за плечо.

— Зай, давай поговорим.

Она, не поворачиваясь, ответила:

— Я никуда не поеду.

— Поедешь. Я больше с тобой на эту тему спорить не буду. Я решил и и решение это одно. Оно не будет нами обсуждать. Оно касается твоей безопасности и ты это прекрасно понимаешь.

Я сильно дёрнул её за плечо и перевернул. Она сморщилась от боли, оттолкнула мою руку и, смотря мне прямо в глаза, заговорила:

— Ну что за самообман. Ты же прекрасно понимаешь, что это могло случиться в любой момент и в любом месте.

— Нет, не в любом. Это тенденция. Это теперь будет происходить всё чаше и чаще. И начнётся с мегаполиса.

— Не говори ерунды! Да и какая разница? Мегаполис? А Питер не мегаполис?

— С матерью тебе будет спокойнее, уедите под Питер.

— Ты неужели не понимаешь, что отправив меня из Москвы, ты не решишь вопрос с моей безопасностью. И мне уже не десять лет! Я сама могу за себя постоять!

— Ты уедешь. Всё. Слушать тебя больше не желаю. Поняла? Рассказать тебе сценарий? Рассказать, как всё будет происходить? Сначала вырастет безработица. Когда достигнет пика, начнутся беспорядки, их станут гасить, подавлять, но в масштабах Москвы это бесполезно. Беспорядки будут массовые. Власти не смогут с ними справляться. Как только власть забъёт на правопорядок, на усмирение отчаявшихся людей, так сразу начнётся вакханалия. Массовые грабежи и убийства. Начнут организовываться банды, которые будут помимо войн между собой, грабить и убивать всех, кто попадётся им под руку. Дальше уже прогнозировать невозможно, дальше я могу сказать только то, что в один прекрасный день нам придётся выйти из дома, чтобы добыть еды. И если это буду я, то меня убьют, а если это будешь ты, то тебя сначала изнасилуют, а потом убьют.

Я внимательно посмотрел в её глаза.

— Ты поедешь в Питер, пока всё это не началось. Если всё будет хорошо — вернёшься. Если начнётся плохо, я приеду к тебе. Ты поняла?

— Да.

Она отвернулась и больше со мной не разговаривала.

Удивительно, но, не смотря на все мои опасения, всё работало нормально. В этом парадокс восприятия действительности — тебе кажется, что мир рушится и уже никто не сможет спастись, более того, все они глупцы и не понимают, что одной ногой находятся в могиле, но на самом деле этот мир никуда не девается. Он как был, так и есть. Да, в нём происходят какие-то изменения, какие-то катаклизмы и на каждого конкретного человека он, этот мир проецируется по-разному. На меня вот, например, таким образом — мне страшно и я не знаю, что делать дальше. Даже не так, я смог придумать лишь первый шаг — остаться одному, отправив от себя любимого человека, тем самым сняв с себя ответственность за его жизнь.

Пусть так. Пусть этот идиотский мир именно так спроецировался на меня. Но он уже так мной представляется. И уже так я его воспринимаю. Так и будет. Хорошо, что я ещё не утратил возможности функционировать и воспринимать объективно действительность. Хотя в этом я и сам себе противоречу. Или же попросту нагнетаю обстановку. Главное в другом, несмотря на то, что происходит вокруг, а следовательно у меня в голове, я всё ещё могу купить её билет.

Что я и сделал. Причём билет не на поезд через несколько дней, а на ближайший. Тот, который идёт в ближайшее время. Она со мной не разговаривает. Она, как я понял, перестала меня понимать и просто послушно делает то что я скажу. Наверное, ей передалось моё внутреннее беспокойство. Она собирает вещи, а я сижу и жду. Далее всё будет очень просто. Даже банально.

Будет некрасивая улица, по которой мы пойдём к метро. Некрасивая, потому что на душе мерзко. Несмотря на весну, солнце, капель. От этого я буду торопиться и укорять её в том, что она медленно идёт. В метро я не буду на неё смотреть. Тупо буду стоять и ждать пока мы доедем. Ни на эскалаторе не обниму, опустившись на одну ступеньку, ни в вагоне не возьму её руку в свою. Да и на вокзале буду по-детски глупо обижаться.

Как всё это тупо. Но это так и будет, потому что это будет автоматически, потому что так легче пережить расставание. Мы тупо встанем посредине зала Ленинградского вокзала и будем смотреть на табло в ожидании нужного поезда. Это единственный экран, на который люди смотрят внимательнее всего на свете.

А потом будет поезд, я посажу её в вагон, поцелую и пожелаю счастливого пути. А она даже не заплачет. А я себе буду надумывать, что ей всё равно и она меня разлюбила. Да, я всегда так думаю, когда она уезжает. Это глупо, но я так делаю.

Она уедет, а я останусь.

Она уже уехала. И произошло это так быстро. Только сейчас я ей сказал, что всё плохо. И вот уже её рядом нет. Что ж, самое время начать задавать себе вопросы из разряда «Зачем я это сделал?», «Почему?» и «Как же так?»

Глупец.

Самоистязаться можно сколь угодно долго, но только лишь до того времени, пока не поймёшь, что нужно на что-то есть. Нужно зарабатывать деньги. Искать работу. Можно сколь угодно долго ругать себя, обвинять во всех грехах, но рано или поздно придётся делать то, что нравится меньше всего — искать работу. Никому не нравится это занятие. Никому не хочется слышать многократные отказы, прежде чем придётся услышать «да, вы нам подходите». Ещё более сложно справляться с поиском работы людям, которые достаточно долго и успешно работали на каком-то хорошем месте с высоким уровнем оплаты труда. Так трудно понимать, что придётся себя во многом ограничивать. Что уважения меньше, денег меньше, работы больше. Это так сильно бьёт по самолюбию.

Но мне нисколько не жаль этих людей, так же, как мне нисколько не жаль и себя. Жалость вообще очень плохое чувство. Жалость унижает того, кого жалеют. Более того, я даже рад, что всё так произошло в мире, в нашей стране. Наконец-то, в противостоянии работодатель — работник назрел какой-то прогресс, который довёл ситуацию до открытой конфронтации. Кризис дал возможность руководителю, начальнику, работодателю хоть как-то воздействовать на персонал.

Воздействия эти очень просты и представляют собой дополнительные возможности для мотивации. Если раньше можно было мотивировать сотрудника лишь премиями-штрафами, а в основном, конечно премиями, потому что на рынке труда наблюдалась постоянная нехватка кадров, то сейчас появилась настоящая возможность напугать работника. Банальное ранее увольнение, которого никто никогда не боялся, сейчас превращалось в реальную угрозу остаться без работы.

А остаться без работы во время кризиса практически означает оказаться на улице. Это вселяет страх. Почувствовав эту слабину, работодатель начинает отрываться на своих работниках по полной. Можно же делать всё, что угодно. И, насколько у кого хватает наглости, начинается глумёж. Сначала режутся заработные платы. Естественно, после показательного увольнения самых слабых и убогих. Раньше их уволить было проблематично, потому что никто не стал бы делать их работу, прикрываясь слишком большой занятостью. Теперь запросто. Потому что за работой, даже самой незадачливой, стоят очереди. Работы становится больше, зарплата меньше, времени для выполнения работы не хватает, работники перестают заниматься ерундой на рабочем месте и начинают действительно работать. Они начинают вспоминать давно забытые навыки, перестают играть, торчать в интернете, бездельничать. Это всё сказывается на производительности. Она начинает расти.

Вдохновленный успехами работодатель не верит своим глазам — можно платить меньше, а получать больше. Естественно, потому что у страха огромные глаза. И люди терпят. Страх способен загнать их в невыносимые рамки и они всё равно будут работать. Практически за бесплатно и круглосуточно. Ничего хорошего в этом нет, конечно. Мне, например, сейчас практически невозможно найти работу по специальности.

Нет, найти-то, конечно, можно, но список служебных обязанностей будет раза в три больше, чем в обычное время, а заработная плата будет, наоборот, раза в три меньше, чем обычно. Как раз, можно не снимать квартиру, жить на работе и будет оставаться ещё и на еду.

Я выбрал несколько вариантов, которые предлагал один из многочисленных хедхантерских сайтов, и решил пройтись по собеседованиям, чтобы понять обстановку. Чем вообще люди сейчас живут в других фирмах, какие настроения у них там царят? Да и просто надо было развеяться. Устраиваться на работу ни в одном варианте я не желал, хотя бы потому, что зарплаты не хватило бы банально оплатить квартиру.

Вообще, правильно говорят, что человек видит то, что хочет видеть. Я был накручен этим грёбаным кризисом. Я думал о нём постоянно, утром, когда просыпался, вечером, когда засыпал. Ночью он мне снился, приходя олицетворённым в самых ужасных кошмарах и забирая у меня самое дорогое. Днём он меня преследовал с моих страхах. Я чувствовал его в своей тени, в воздухе мной выдыхаемом и даже в моём поту. Это сказывалось на том, что я не замечал ничего позитивного, ничего светлого. Лишь что-то тёмное вокруг, мрачное, серое. С таким настроением смотришь под ноги и видишь только слякоть, грязные ботинки и бег. Все пытаются куда-то убежать. От чего?

Куда?

Я вот бегу на собеседование. Нет. Плетусь. У меня плечи опущены так, что создаётся ощущение тяжести. И я её даже чувствую, эту тяжесть. Она меня плашмя, практически навзничь на асфальт кладёт. Я на это собеседование почти ползу. И вижу перед собой дорогу не в светлое будущее, а камни и песок с грязью. В коридоре перед кабинетом, где собеседуют сидит таких же как я ещё человек тридцать. И все они угрюмые, раскисшие. Мне напоминает это очередь в поликлинике к онкологу. Как смерти все ждут, а не на работу устраиваются.

И все друг друга ненавидят, потому что все хотят эту очень плохую работу за гроши получить. А иначе можно оказаться на улице. Хотя мне непонятно, какая разница, как быть на улице, с такой убогой работой или вообще, без неё.

И эти очереди у меня сливались в одну огромную очередь за призрачным счастьем, которое витает где-то там, за кризисом. Очередь очередей. Я стоял сейчас в самой маленькой, из тридцати человек. А надо отстоять эту, чтобы попасть в следующую. И отстояв все следующие, попасть в очередь покрупнее. Чтобы на чуть-чуть приблизиться к счастью. А пока я тут в очередях гнию, кто-то играется с моим счастьем. Оно там далеко-далеко. Его так хочется, а без очереди нельзя.

Отстоял. Пособеседовался. Конвейерным методом — парень, проводивший собеседование, быстро глянув в резюме, обрадовал: «Указанная заработная плата делится на две части — основная и премиальная. Вот список обязанностей и уменьшающих коэффициентов. Посмотрите, всё ли вас устраивает» Как может такое устраивать? Этого не хватит, чтобы платить даже за комнату. Естественно, я отказался.

И отказался, отстояв следующую очередь. И следующую. И ещё много раз подряд я не мог найти ничего. Ползая по городу с собеседования на собеседование, я становился всё грустнее и грустнее. Это было практически отчаяние. С каждым моей неудачей мир вокруг меня становился всё мрачнее и мрачнее.

И чем дальше, тем хуже. Это как раз тот случай, когда время не лечит. Оно тянется и всё ближе тебя пододвигает к концу. К какому? Непонятно, он размыт, но явно ощущается. А между тем с каждым новым собеседованием в очереди людей всё больше и больше и шансов всё меньше и меньше. Да и не было шансов. И я прекрасно понимаю, что это всё самообман, что работу сейчас не найти и что все эти брожения бесполезны.

Из коридора, из очереди всё происходящее смотрится, как из загона для скота. Ждем, сидим, пока выберут самого крупного идиота из нас. Идиот соглашается на жалкие условия. Возможно даже, соглашается много идиотов. Идиоты работают некоторое время, потом не выдерживают и уходят. А их место занимают другие идиоты. И я среди них.

Я не стал дожидаться, пока до меня дойдёт очередь. Глупо ждать, пока до тебя дойдёт очередь, чтобы потом отказаться от того, чего ты ждал. Да глупо вообще всё, что сейчас происходит. Я встал со стула и пошёл, почему-то попрощался со всеми, кто был в коридоре, за руку. Это выглядело несколько трогательно, несколько мудаковато, но меня развеселило, хоть на несколько мгновений подняв мне настроение.

Вышел из здания и засмеялся. Вот именно, что вышел из здания, а не на улицу. Как на мгновение вынырнул откуда-то. И засмеялся, хотя скорее это был истерический смех, нежели от юмора. Смешного было мало. Работу я не нашёл, время уходило всё стремительнее и надвигающаяся жопа становилась всё отчётливее.

Но это же ещё не отчаянье, да? Это ведь не отчаянье? Отчаянье, это когда уже совсем делать нечего, когда безвыходная ситуация. Это когда всё, смерть, неизбежная, твоя или любимого, близкого человека. Вот тогда и отчаянье. А сейчасто что? Просто ряд неудач на фоне общей депрессии. Да наплевать на работу, можно пойти мыть посуду, официантом, дворником, грузчиком, кем угодно. Надо только взять и пойти, начать что-то делать, действовать, не сдаваться. Но ведь я и сейчас действовал, не унывал, искал работу, старался, что-то пытался делать. И ничего не получается. Как ни старайся, ничего не двигается с места.

Надо отдохнуть, полежать, выпить, забыть хоть ненадолго про всё то. Хоть чуть-чуть расслабиться. Включить радио, телевизор, интернет, музыку и ещё что-нибудь и не знать ничего. Забыть про всё, что происходит. Голова раскалывается. Ужасно болит голова. Спать домой быстро.

Счастье у человека, если оно есть, если его человек достиг или оно само упало на него с небес, из ниоткуда, может длиться достаточно долго. У умного человека оно будет длиться вечно, у глупого — пройдет скоропостижно. Так и говорят про таких людей, которые не смогли удержать своего счастья — скоропостижно кончилось счастье. Ушло. Здесь имеет место, как, собственно, и в любви , привычка. Когда постоянно хорошо, то к этому «хорошо» привыкаешь и перестаёшь замечать, каким это «хорошо» было прекрасным некоторое время назад. Обычно говорят в таких случаях: «не ценишь то, что имеешь». Правильно, в принципе, говорят. Но всегда есть оправдание для этого случая. Глупость. Глупость не умеет хранить счастья. Оно, счастье, быстро глупости надоедает. Но это субъективно, конечно: если умный смотрит на глупого, который расстаётся со своим счастьем, то для умного глупый несчастен. Глупый же сам по себе счастлив, потому что он глупый. Он не осознаёт своего счастья. Ему и так хорошо, без счастья, и поэтому он счастлив.

Если же дело касается несчастья, то несчастливы все одинаково. И умный и глупый. Несчастье осознают сразу все, как только оно приходит, и мгновенно начинают чувствовать себя преотвратно. Становится невыносимо. Приходится долго и упорно ждать, пока всё снова станет хорошо. Но еще ладно, если есть возможность ждать в комфортных условиях, так ведь нет — ждать счастья приходится в условиях невыносимых. Именно поэтому несчастье дискретно. Как только становится плохо, сразу становится невыносимо и хочется всё это прекратить.

А оно длится. Огромным серым грузом лежит на твоей спине, тащит вниз. И любой поток информации, новостной ли, развлекательный ли или ещё какой сливается в один, в единый угнетающий поток потрясений. Начинает казаться, что выхода нет. Нет, выход, конечно, есть, но он далеко. И с каждым новым сообщением из телевизора он отодвигается дальше. Потом ещё дальше, потом он вообще перестаёт быть осязаемым и осознаваемым и, в конце концов, в голове он перестаёт существовать.

А информационное угнетение длится, длится, длится… Сплошной информационной лентой. Как некролог счастью. Огромный список того, что было. Реклама ада. Промо боли. Перспектива страданий. На сарказм уже сил нет. Всё это воспринимается нормально. Боль? Давайте. Мне душевной, если можно. Только физическая? А голод или холод? Болевое ассорти? Прекрасно. Привыкайте к несчастью. Оно наступает постепенно, чтобы ваша психика выдержала и раньше времени не перешла на другой уровень.

Несчастье — не какое-то хаотичное событие или банальная трагедия. Несчастье — это хорошо спланированное и совершенное по своей структуре мероприятие. В данном конкретном случае — это мероприятие, проводимое одной группой лиц для другой группы лиц, а, по сути, всеми для всех. В этом несчастье есть свои этапы, свои части, свои подчасти. Если взять вообще всё несчастье в целом и спроецировать на конкретного человека, то получится примерный срез того, что происходит вокруг — глазами одного из участников.

Остаёшься без работы. В зависимости от того, какие у тебя были условия существования, есть варианты развития событий. Более — менее безболезненно всё пройдёт, если были накопления или люди, которые могут помочь, прокормить. Но это тоже всего лишь отсрочка. Если таких людей нет и сбережений нет, а в условиях нашей реальности — это обычное дело, то вариант один — кончаются деньги. Кончаются эти самые штуки, которые очень нужны для того, чтобы жить. Если квартира своя, то можно жить, кое-как добывая еду; если нет, то вообще всё плохо. Но, в любом случае, пропадают вода, электричество и газ. И не важно, что ты заплатил. Важно, что у структур, которые тебе эти блага обеспечивали, сейчас тоже несчастье. А если этих благ нет, то квартира превращается просто в берлогу. С таким же успехом можно жить под мостом.

В квартире без воды, электричества и газа просто нечего делать. В таком месте через пару дней уже образуются грязь, холод и разруха. В таком месте можно только лечь умирать.

А деньги постепенно тают в двух направлениях — они кончаются и обесцениваются. Постепенно закрываются магазины, и тают запасы. Начавшая было поступать хоть какая-то гуманитарная помощь тоже закончилась. И как-то незаметно стало совершенно нечего кушать. Нет, действительно незаметно. Кончаются продукты, которые запасал. Соседи перестают одалживать. Кончаются места, где можно украсть. Закрываются места, где раздают. И наступает голод.

Но это — очень длительный процесс, это то, к чему придёт всё в конце концов, если ты живёшь в городе, в обществе потребления. Всем телом, всем своим сознанием предчувствуя перспективу голодной смерти, ищешь новую работу, любую. Но мне сейчас интересна та, где кормят. Кормят сейчас на всех работах, которые даёт государство, останавливая весь этот бардак, как только можно. Можно работать на временных должностях, которые организовались в последнее время. Это называется подсобный рабочий. Или разнорабочий. Приходишь в загон, там уже сотни таких, как ты. Деньги не платят. Только кормят. Завтракаешь, приезжает машина или приходит бригадир — и едешь или идёшь на работы.

Либо разбирать завал, либо убирать мусор, либо грузить что-то, либо разгружать. Мало ли чего делать. Главное, что вечером можно поужинать.

Время льётся медленно. Дни проходят. Город пустеет. Дома забрасывают. Съёмная квартира перестаёт быть нужна, потому что можно жить в любой другой, даже элитной. Но разницы особой нет. Потому что всё равно, в какой коробке жить. Но это всё — в перспективе.

А пока… люди покидают город. Хозяйка квартиры выпроваживает тебя за неуплату. Живёшь у друга, пока с ним не происходит тоже самое. Потом живёшь уже с толпой таких же, как ты, в более менее теплой квартире. Потом живёшь в подвале, обороняясь от мародёров. Но это всё — в перспективе. Пока же единственное, что ты можешь сделать, это сказать хозяйке квартиры, что тебе нечем платить.

Тебе дают очень маленький срок, чтобы съехать. Пока ещё есть хоть какие-то деньги, пока ещё есть магазины, пока ещё можно ездить на метро, на транспорте, на поездах. Пока ещё всё нормально в глобальном смысле этого слова. Просто для меня всё сложилось неудачно.

Всё сложилось так, что на момент катастрофы я оказался на улице. У меня было немного денег, была весна. Это всё, что было. Не было — намного больше. Не было уверенности ни в чём. Я не знал, что будет, что делать, как жить, как выбираться из этого. Я сидел на смотровой площадке у МГУ и смотрел на Москву.

Мне этот момент было интересно: как будет умирать этот город? Я ненавидел его. За всё то, что он со мной сделал, за то, что я сюда приехал, за то, что он превратил меня в испуганное подобие человека. Я ненавидел этот город и желал ему смерти. Если бы я знал, что произойдёт и во что превратится этот город, то я бы, конечно, думал по-другому.

Но сейчас я хочу, чтобы Москва умерла.

Бывает, что жизнь, судьба, рок или как там ещё называют люди то, что происходит с тобой по жизни, к тебе неблагосклонна. Именно по этому людям свойственно одушевлять то, что с ними происходит. Иначе не было бы религий и мизантропии. Я Судьбу свою люблю, вернее, люблю то, что я собой олицетворяю как часть Вечности и то, что управляет моей Судьбой. Довольно сложно понять, но, на самом деле, всё просто. Я действительно верю в высшие силы и боюсь их расстроить. Но высшие силы — в моём случае — довольно сильно рационализированы. Это и совесть, и любовь, и выгода, и страх, и инстинкты, и разум, и ещё много разных человеческих ипостасей, так называемых «показателей человечности».

Именно эти высшие силы ко мне не благосклонны. Судьба — шутница поставила меня в определённое положение и смотрит, что я буду делать. Ситуация складывается внештатная. Ситуация из разряда тех, когда жизненный опыт ничего не может дать тебе из своего багажа знаний. Приходится думать. А это означает, что нужно действовать разумно. А это, в свою очередь, подразумевает, что нужно успокоиться, проанализировать ситуацию, все взвесить, понять, что нужно делать, какие есть ресурсы и риски для решения текущих задач и начать действовать в направлении конечной цели.

Цель конечная одна — счастье с любимым человеком. Чтобы достичь этой цели, нужно решить много-много задач. Но для начала нужно элементарно понять, что происходит, осмотреться.

Мне нравится, когда я начинаю думать подобным образом. Такая схема мышления исключает эмоциональный фактор, выстраивает весь ход мыслей в четкую структуру. Сразу спокойнее становится, потому что начинаешь думать, как машина, а машина, как известно, не ошибается. Если я человек, то я могу ошибаться .

Человек — стадное существо и для того, чтобы мозг не коллапсировал от таких мыслей — придумал общение, с помощью которого можно делиться впечатлением и сравнивать накопленный опыт и выводы с результатами деятельности других людей.

Человек подглядывает за другими людьми или, как принято говорить в обществе, наблюдает, затем он делится накопленными знаниями с другими людьми и получает определённую долю информации в ответ. Происходит обмен накопленным опытом, а если повезёт, то и определённой аналитикой. Что я могу понять о происходящем, если у меня нет достаточно информации? Да абсолютно ничего? А что если я ошибаюсь? А что если всё на самом деле не так, как представляется моему угнетённому мозгу?

Если уж действовать и воспринимать всё буквально, то не нужно сидеть и ждать, пока всё появится само. Нужно идти, смотреть, делать выводы. Небо серое, давящее. Это говорит о том, что произошла катастрофа? Нет, конечно, это говорит о том, что погода сейчас неважная, солнышка нет. Очень мало людей в городе. А это о чём говорит? Может просто выходной? А какой вообще сегодня день недели? И сколько вообще время? Серое небо и пустота на улицах. Что ещё? Тревожно проехала где-то за домами сирена и затихла. К сиренам так привыкаешь, когда сидишь в офисе и наблюдаешь за пробками. А когда сирен не слышишь, то уже становится тревожно.

Всё-таки, почему так мало людей? За полтора часа хождения увидел лишь несколько человек. Поведение этих людей настораживает. Они все находятся в недосягаемости для общения, как будто чего-то сторонятся. Может они меня опасаются? А из-за чего? Возможно, в мире происходит какая-то трагедия? Или уже произошла? Можно ли, основываясь на том, что несколько человек не пожелали со мной общаться, сделать вывод, что мировой кризис уничтожил человечество?

Да и кто сказал, что они не пожелали со мной общаться? Они просто были далеко, а я даже не пытался приблизиться. Нет, надо найти кого-то для общения. Нужно обязательно с кем-то поговорить. А о чём я буду говорить с человеком, которого не знаю? Да, мне наверняка удастся заговорить с незнакомцем и, я более чем уверен, вызвать его расположение ко мне, но что я ему скажу? Мне нужно хоть что-то ему предложить в обмен на ту информацию, которую даст мне он. Мне нужно проанализировать всё, что я увидел, всё, что со мной произошло за последнее время.

Увольнение, расставание, потеря жилья и всё остальное. Я перестал воспринимать ту грань происходящего, где-то, что происходит со мной на самом деле переходит из реальности в мои умозаключения. На самом деле, если задуматься, что происходит на самом деле? Я вижу, как отражается на мне какая-то часть несоизмеримо больших, огромных, процессов, которые когда-то давно называли кризисом. И я даже не помню, когда я перестал кризис называть его именем, когда перестал воспринимать происходящее адекватно. Почему-то всё сразу стало бедой, трагедией и несчастьем. За какой-то очень короткий срок у меня пропало всё, что было.

Может, это всё происходит только у меня в сознании? Да нет же. Я ведь общался с людьми не так давно, они тоже говорили, что всё плохо. Я стоял в очередях, я искал новую работу, я потерял жильё и любимого человека. Можно ли всё это считать достаточным условием для вывода, что если это происходит со мной, то тоже самое происходит и во всём мире? Всё, что я надумал себе в голове очень и очень субъективно. Мои переживания не репрезентативны. Это всё неправильно.

Но, с другой стороны, если всё так прекрасно с точки зрения науки, то почему с точки зрения фактов всё не прекрасно? Хотя, почему я должен быть лакмусовой бумажкой состояния мира? Нельзя же только по тому, что у меня всё плохо, делать вывод, что и во всём мире всё плохо.

Нет, не может такого быть, чтобы с одним человеком достаточно длительно происходили плохие вещи. я прекрасно должен понимать, что это моё утверждение ложно. Нужно найти какой-то выход из этой замкнутой логической цепочки. На данный момент в моей голове выстроена такая схема. За последнее время произошли события, которые так или иначе, повлияли на мою жизнь. На основании этих событий и из моих наблюдений за происходящим я сделал вывод, что в мире в целом и в нашей стране в частности происходят необратимые преобразования, т. е. беда. Я обезопасил своего любимого человека, отдалив её от себя, отправив к родителям. Затем я потерял работу, квартиру, деньги. всё, Что только можно потерять, я потерял.

А сейчас я занимаюсь тем, что пытаюсь разобраться в том, что же происходит на самом деле в мире. Не имея ничего, в особенности каких-либо перспектив на жизнь, я занимаюсь тем, что анализирую. Зачем? Иди, поищи что-нибудь поесть, где переночевать, а не занимайся ерундой. Это не поможет тебе выжить. Вроде здраво? Но не совсем. Можно предположить, что всё на самом деле не так плохо, и беды, несчастья и разруха происходят только локально, в отдельно взятом месте; тогда логичнее всего и лучше всего будет искать помощи вне этого места и, выбравшись из него, попытаться начать всё с начала.

Но как понять, это происходит всё на самом деле, или только у меня в голове? Не может же быть пустым такой огромный город! Не может же столько неудач преследовать одного человека. Почему столько людей ищут работу? Надо ответить на эти вопросы. Надо больше информации. Нужно найти хоть кого-нибудь, с кем можно пообщаться. Я расскажу ему то, что я думаю по поводу происходящего, а он мне расскажет в ответ то, что думает он. Я сопоставлю всё вместе и картина хоть немного прояснится.

Всегда существует опасность стать заложником лжетеории, которая сформировалась в твоём сознании. Обычно это происходит, когда логическая цепочка при всех путях развития приходит к одному и тому же результату. Почему так? Потому что ты сам веришь в то, что себе придумал, и подсознательно будешь искать доказательства этому во всём, что видишь вокруг. Если у человека паранойя, то он будет искать подтверждение тому, что за ним следят, во всех проявлениях внешнего мира.

Вот человек с газетой подозрительно посмотрел в мою сторону, он, должно быть, заинтересован моей персоной. Вот милиционер недобро покосился, а на выходе из метро трое пошли за мной, а до этого стояли и подозрительно молчаливо курили. Это заговор и слежка. Если уж вбил чего-то себе в голову, то избавится от преследования собственными же мыслями достаточно тяжело.

Эта идиотская аксиома работает. Человек всегда видит то, что хочет видеть, он в любом объекте или событии, на который смотрит, увидит лишь то, в чём убеждён, во что верит. Практически нереально убедить его в обратном. Правда, не факт, что человек не прав, но даже если ему предоставить неопровержимые доказательства его неправоты, он всё равно не поверит. Разумом может поверить в свою неправоту, подсознанием — нет. Его будет преследовать паранойя, которая будет заставлять его считать всех придурками, глупцами и идиотами.

В моей теории сейчас рушился мир. Мне было достаточно нескольких первичных признаков разрухи, чтобы начать что-то подозревать, затем последовали одно за другим события, которые подтвердили мои подозрения, а теперь я во всём происходящем ищу доказательство того, что катастрофа произошла.

Нет, я всё понимаю. Можно сойти с ума, можно страдать шизофренией и паранойей, но почему пустой город? Может, мне вернуться в реальность? Узнать, какое сейчас число, какой день недели и который сейчас час. А что, если я уже в реальности? Что, если мой мозг не ошибается?

Я уже час иду вдоль Ленинского проспекта. Ни одной машины, ни одного человека. Может, просто я их не вижу? Или я не иду по Ленинскому проспекту? Может, я умер, и моя бренная душа мечется в этом грязном несовершенном мире и не может попасть туда, куда попадают души после смерти? Но ты не веришь в загробную жизнь. наверное, единственное, в чём ты уверен на сто процентов, что после жизни жизни нет. Что за бред? Какая душа? Это всё неверно. Даже логически.

Даже если я умер, и это моя душа бродит по улицам, то почему они пустые? Я же должен видеть других людей! Или не должен? Я что — умер и попал в ад для одиночек? В одиночную камеру после смерти размером с планету земля? Надо подойти к витрине и посмотреть, отражаюсь ли я в ней. Вообще, странные ощущения. Передвигаешься так, как будто паришь. Все здания и строения искажены, свет приглушён. Перспектива какая-то странная.

Я знаю, из-за чего это бывает. Я знаю, когда воображение, сознание рисует такие картины. Солнечного света нет, сумерки, неба обычно не видно, потому что на него не смотришь. Да просто в голову не приходит мысль смотреть на небо. В таком состоянии оказываешься как-то внезапно, с ощущением того, что на тебя возложена какая-то миссия. Как после небольшой амнезии. Как оказался здесь, почему все, что было до этого, как-то не особо волнует и таким вопросом не задаёшься в принципе.

Тебя окружают какие-то странные предметы, какая-то странная местность. Если это здания, то архитектурные решения этих строений противоречат всем законам физики и здравого смысла. Двери на уровне глаз, лестницы, ведущие в стену, окна без самих окон, ну, просто рама в стене. Люди странные, ведут себя не так, как положено людям, постоянно заставляют тебя что-то делать. В основном то, что ты делать не хочешь. Но они вынуждают, тем или иным способом, уговором, силой, радостью, красотой. И ты делаешь то, что им надо, иногда неуклюже.

И все эти странности воспринимаются нормально. Но больше всего странно то, что происходящее существует в отрыве от контекста жизни. Тебя не волнует то, что было за мгновение до этого, за час, за день. Не волнует, в каком состоянии твоя жизнь, не волнует, что будет дальше. Волнует лишь то, что происходит в данный момент.

Меня окликнули:

— Эй. Отойди с провода.

Я посмотрел под ноги. Провод, на котором я стоял, выходил из канализационного люка и шёл прямо в руки окликнувшему меня человеку. «Бомж!» — почему-то подумал я. Почему бомж? Не знаю. Я в тот момент так сильно обрадовался, что хоть кто-то есть живой в этом городе, что, наверное, подумал: «Пусть хоть бомж, главное — разговаривает и живой!» Он держал провод руками, смотрел на меня и ждал. Это связь! Он восстанавливает связь! Все люди покинули город, потому что не было связи, и вот прислали специального бомжа, который связь восстановит, и всё снова станет на свои места.

Какой бред. Бомж снова окликнул меня:

— С провода отойди, — он слегка дёрнул провод, чтобы я почувствовал, что я на нём стою, — я его вообще-то тяну, если ты не заметил.

— Ради бога, тяните! — я отскочил в сторону с провода, как будто меня шибануло током. Мне так не хотелось расстраивать этого бомжа. Казалось, обидь его, скажи что-то не то — и он пропадёт. Нырнёт в колодец за проводом — и нет его. Он тянул провод. Тянул странно. Обычно провод на что-то наматывают, вытягивая из чего-то, а тут он вытягивал провод из колодца, одновременно запихивая его в другой, который находился рядом. Приглядевшись внимательнее, я заметил, что колодцы сообщаются, а провод связан в кольцо. Я почему-то спросил у бомжа:

— Вам помочь?

— Да, полезайте вниз, в колодец, будете выталкивать оттуда провод.

— А это разве не связь?

— Связь, конечно. Проводосвязь! Не видите, провод связан в кольцо, и я его тяну по кругу. Это связь.

— Глупость какая! — я захотел кричать. Меня этот дурдом начинал раздражать! — это глупо! Я не полезу в колодец. Надо вдвоём тянуть сверху!

Последние фразы я кричал уже из колодца. Рядом стоял всё тот же бомж и укоризненно качал головой. Он ещё раз упрекнул меня взглядом за шум, присел, ухватился за провод и потянул его вверх. Я стал помогать. Бомж спокойно сказал:

— Вместе надо выталкивать. Тянуть — только по одному.

Кабель давался очень тяжело, постоянно застревая и тормозя. Его как будто кто-то держал. Приходилось очень сильно напрягаться, практически изо всех сил. Так сильно напрягаться, что у меня заболела спина. Бомж тоже старался. Он периодически посматривал на меня, словно пытаясь увидеть, не халтурю ли я, и, определив, что я полностью и без остатка отдаюсь толканию провода, продолжал толкать сам.

Бомж снова заговорил. Заговорил или продолжал говорить — у меня снова появился какой-то провал. Мне показалось, что он не прекращал говорить. Из-за этого создалось ощущение потерянной сути разговора. С чего начался этот монолог?

— С человеком происходит то же самое, что и с обществом. Постепенная деградация. Достаточно долго объяснять, но я постараюсь тебе рассказать. Вот смотри: общество стремится к тому, чтобы жить лучше. Ну, мы возьмём разумное общество, которое хочет жить лучше. Это, так сказать, аксиома. Также довольно глупо отрицать тот факт, что общество разбавлено огромным количеством мудаков и моральных уродов. Довольно обширное определение, но сейчас объясню. Не всё так просто. Ты улавливаешь мою мысль?

Я кивнул. Бомж щёлкнул пальцами перед моим носом:

— Ты слушать слушай, но кабель толкать надо.

Увидев, что я пытаюсь что-то у него спросить, он остановил меня ещё один щелчком:

— Стой-стой, всему своё время. Всё расскажу. Если ты не поймёшь того, что я пытаюсь тебе рассказать, ты не поймёшь себя, а, следовательно, вообще ничего не поймёшь и будешь и дальше поступать неправильно.

Я усмехнулся. Ладно, посмотрим, что ты мне скажешь, послушаем, что покажешь. Бомж, перестав толкать, наблюдая за мной продолжал:

— Общество, как и любой его срез, делится в некотором процентном соотношении на «хороших» и «плохих». Хорошие, это те, которые хотят жить правильно, по неким нравственным законам. Они хотят знать о том, что всё будет хорошо, что всё будет спокойно, что можно спокойно продолжать свой род. Плохие, это те, которые не хотят жить спокойно, это те, кому неймётся, и они всячески пытаются отравить жизнь хорошим. Вот, вроде бы, всё хорошо в этой модели, да? Но она убога. Она существует лишь для того, чтобы не плодить плохих. Она неправильна. Изначально предопределяется, что плохие — это те, которым не сидится спокойно по жизни. Но это не так. Не может человек быть плохим просто так. Если он не болен, конечно. Чего ты улыбаешься?

Я пожал плечами. Ответить было нечего, понятно, что бомж гнал какую-то чушь. Пурга конкретная. Бомж же, словно прочитав мои мысли, возразил:

— Сам ты пурга!

Прочитав удивление на моём лице, он успокоил меня:

— Нет, я не умею читать мысли, потом всё поймёшь. Как только я закончу рассказывать, ты всё поймёшь. И кто я, и кто ты, и что с тобой происходит. А пока тебе надо понять, что плохие — это те, которые считают себя умнее остальных. Не важно, что они ошибаются и что почти все они тупы, неразвиты и невзрачны, главное, что они ощущают в себе уверенность в том, что они могут обмануть весь мир. Такая уверенность разрешает им совершать глупости. Обычно эти глупости несут паразитический характер, но иногда они могут превратиться в катастрофу. Но это лишь когда люди массово теряют контроль над собой.

Я закричал на бомжа:

— Что за пургу ты, тупой урод, здесь несёшь?

Бомж заулыбался:

— Я такой же тупой, как и ты. Или такой же умный. Я вообще такой же, как и ты.

Меня стало тошнить:

— Ты — это я?

Бомж нагло, почти наигранно заржал:

— Нет! Я это не ты, это было бы слишком просто. Я это то, что проецируется на плохую сторону из накопленного тобой знания о мире. Я — это всё то, что ты считаешь неприемлемым. Но вот, что парадоксально, тебе нравится этот образ. Ты неосознанно стремишься к нему. Иначе бы ты встретил во сне не меня.

Теперь засмеялся я:

— Это сон? Какая банальщина. Я много раз ловил себя во сне на мысли о том, что это сон. Ни разу не удавалось продолжить сновидение, осознавая, что ты в нём.

— Тебе и сейчас не удастся.

Меня вырвало.

Я вдруг стал слышать. Пропало ощущение, что не работают органы чувств. Это обрадовало на секунду, но тут же стало гадко. Меня рвало чем-то зелёным, голова раскалывалась, было очень холодно. Мой организм буквально в голос мне кричал, что со мной творится что-то ужасное. Понять было сложно, что. В ушах гудело, свистело и наваливалось. В глазах был унитаз, переполненный говном и зелёной блевотиной. Кожа ощерилась на холод. Во рту был привкус того, что было в глазах, а совокупность всего перечисленного била мне в нос тугим ароматом.

Меня рвало. Так самозабвенно меня никогда ещё не рвало. Меня рвало, и я радовался, что организм сопротивляется, выбрасывая из себя яд. Также я радовался тому, что всё это сон. И ещё радостнее было от того, что в разум пришла ясность.

Надо же, приснился бомж.

Что он мне там втирал? Практически ничего не помню. А почему я блюю? Вообще, где я? И с какого момента сон?

Я поднялся с колен и посмотрелся в зеркало. Оттуда на меня смотрел бомж из сна. Опухшее, заросшее, грязное лицо. Нет, даже не лицо, морда. Сальные, длинные волосы. На вид можно подумать, что нестрижены месяца три-четыре. Судя по бороде и синей коже, столько же не брит. И столько же пью.

Боже, какая вонь в толчке. Я что, вообще не смываю? Да что происходит? Как унять головную боль? Очень болит. Состояние неописуемо. Очень и очень плохо. Что я пил? Я вышел из туалета, чтобы оглядеться и понять, где я. Знакомая квартира, но не могу понять, что за место. Голые стены, пол забросан бычками, бутылками, всяким хламом. В углу — засраный матрас. Перед ним на табурете — импровизированный стол. На столе — литровая банка с какой-то жидкостью внутри и недоеденная буханка хлеба. И вонь. Да что же это за квартира? Где я?

Захотелось пить. Я взял банку с табурета, понюхал и снова стал блевать. Теперь уже на матрас. Это что, я вот это говно пил? По запаху явно угадывался вкус того, чем я блевал. Дихлофосс, что ли? Что за химия? Кто бы мне рассказал о том, что происходило за последние, хм, а сколько дней? Три? Десять? Несколько месяцев?

Я подошёл к окну и глянул во двор. В памяти возникли воспоминания детства, угадались постройки. Странно, это же двор, где я вырос. Это моя ярославская квартира. Меня же тут не было лет десять, наверное. Или больше? Я что, в Ярославле? Я же только что был в Москве. Что произошло? И сколько прошло дней после того, как это что-то произошло? Где все люди?

Снова очень сильно заболела голова. Такое ощущение, как будто кто-то очень сильный, намного сильнее тебя, забивает в голову огромный лом. Лом входит медленно, потому что он очень толстый, но, тем немее, входит, потому что этот кто-то методично забивает его тебе в голову. Внимание переключается на эту пульсирующую боль. Очень-очень больно. Боль сотрясает тебя всего, вместе с головой. Но потом осознаёшь, что уже не больно, а просто понимаешь, что тебе больно. Боль не чувствуешь, просто ощущаешь, что тебя трясёт с каждым новым импульсом в голову. Но это ощущение длится недолго, потому что ты теряешь сознание.

Снов уже нет. Приходишь в себя сразу, понимая, что только что тебе было плохо, и ты блевал. Сколько прошло времени? На улице уже темно, значит с того момента, как я отключился, прошло часов пять -шесть. А может, конечно, и больше. Часов -то нет, какая разница? Да и вообще, какая разница, сколько времени, если я не знаю, какой сегодня день, месяц и даже время года. Зима? Или весна? потому что осень я помню. Осень была. Осенью еще всё было хорошо, я был счастлив. Как это странно — понимать, что ты когда-то был счастлив. Как это — «счастлив»? Это когда тепло, уютно, комфортно, ты реализуешься и рядом — любимый человек. Любимый человек? Как это? Что означает словосочетание «любимый человек»? Как же болит голова. Может, у меня сотрясение мозга? Про себя засмеялся: «У тебя сотрясение жизни, чувак!»

Это что, юмор? Какая-то самоирония, что ли? Как всё необычно. Вернёмся к осени. Как трудно всё вспоминается. Ладно, я буду реалистом и буду смотреть горькой правде в глаза. Предположим, предположим, что я в беспамятстве провёл последние несколько месяцев. Т. е. я теперь понимаю, что это было за беспамятство. Это не беспамятство, это алкоголизм. Вернее продолжительный запой, который начался осенью. А так бывает? Почему я не умер? Не отравился? Почему я ничего не помню?

Если я жив, если я в доме, который покинул десть лет назад, если я мало что помню, и если я живой, то значит бывает. Постепенно в голове выстраивается последовательность воспоминаний. Меня уволили. Она уехала к маме. Я стал искать новую работу. Произошла трагедия, и государство перестало контролировать ситуацию. Начался хаос.

Боже, какой я идиот. Моё воспалённое сознание нарисовало мне самую идиотскую картину, которую только можно нарисовать. Какой хаос? Какая трагедия? Этого же ничего не было. Это мне всё привиделось в пьяном бреду. Это я себе нарисовал картины, в которые поверил.

Я даже не могу вспомнить её лица. И имя. Я помню, что она была красивая и тёплая. Я её любил. И, может, все еще люблю.

Странно, но способность логически мыслить, выстраивать умозаключения, доставляет хоть и маленькую, но радость. Но, на сколько я понял, именно эта способность и сочинила мне всю эту призрачную картину. Так, стоп! а почему я так уверен, что ничего из этого не произошло? Я не уверен, я просто знаю. Ничего, память вернётся. Но почему я не помню её имени?

Надо восстановить в памяти хотя бы то, что есть. А потом уже разберёмся, что выдумано, а что нет. Меня уволили? Не помню. Как провал. Вроде да…. Или я сам уволился? Помню, как я шёл с работы и думал, что не смогу ей рассказать. Рассказал или нет? Вроде, рассказал… Потом — ограбление. Потом она уехала. Потом — всё хуже и хуже. Что из этих воспоминаний — правда?

Уволили!

Я точно помню, что меня уволили. Значит, всё это правда? Значит всё, что я помню, это правда? Тогда почему я здесь? Наверное, я съехал с квартиры, потом пожил у друга, потом вернулся в Ярославль. И тут забухал. Давно я пью, интересно?

Пришлось снова заниматься неприятными и страшными вещами — прислушиваться к собственным ощущениям. Я, правда, мало понимал, к чему я там прислушивался, болело всё. По ощущениям понять было невозможно, что там у меня в организме ещё работает. Почки? Печень? Может, я умираю? Я пошёл в ванную и стал разглядывать в зеркало своё лицо. В это трудно поверить, но выглядел я лет на пятьдесят. Опухшее до такой степени лицо, что не видно глаз. Тёмно -синяя кожа. Мешки под глазами размером с яйцо. По всем симптомам я должен быть уже мёртв.

Я вспомнил себя во сне, и меня передёрнуло. Сколько нужно пить, чтобы допиться до такого состояния? Месяца три, не меньше. Сейчас зима? На улице грязь кругом, снега вроде нет. Наверное, весна. Так что же было на самом деле?

Стоит как следует попросить у своего сознания, как оно выльет на тебя всю правду. И мало не покажется от этой правды. Да, говорит тебе твоя память, тебя уволили. И ты потерялся, слабак. Я, конечно, пыталась тебе помочь, забыв всё, но ты и сам неплохо справлялся, заливая алкоголем и прочим дерьмом свои воспоминания. Тебя уволили и ты сразу, в этот же день, стал пить. Причём, не просто пить, а пить рационально, пить так, если бы тебе нужно было пить до самой смерти на все сбережения. Ты в тот же день купил самую дешёвую водку и ушёл из мира трезвых. Ты оставил лишь чуть-чуть разума, который контролировал бы твоё состояние, чтобы не вернуться обратно. Та маленькая часть разума, которая не позволила бы тебе протрезветь. Ты пил, засыпал, просыпался, снова пил. Доставал алкоголь. Пил, засыпал. И так бесконечно долго.

Она продержалась два месяца. Пыталась спасти ситуацию, сама платила за квартиру, говорила с тобой, умоляла, плакала. Два долгих месяца она была с тобой, наблюдая за тем, как ты умирал. Ты же ежедневно доказывал ей, что её попытки тщетны, что у неё ничего не получится. Что ты сильнее. Ты пил, спал, пил, спал, иногда смотрел на неё пьяным взглядом и смеялся. Когда кончилось терпение, деньги и все человеческое в тебе, Она уехала в Питер. А ты уехал на вокзал, где бомжевал ещё два месяца.

Потом, с холодами, ты смог добраться до своего дома в Ярославле. Неизвестно как, но смог. И уже тут, распродав всё, что можно, ты допился до того, что сейчас из себя представляешь. Квартира уже не твоя, ты её пропил. У тебя ничего нет. И тебя нет. Хотел знать правду? — На!

Похоже, из всего, что у меня было в жизни, и из всего, что я смог нажить, осталось только мышление. Единственное, что я мог сейчас делать — это мыслить, думать, соображать. И именно этого хотелось меньше всего. Любая мысль, шедшая дальше чем «Что сейчас у меня есть?» повергала в уныние. Но больше, чем уныние, была и радость от того, что я начал соображать. Как уж так получилось, что я полгода, или сколько -то там, провёл в алкогольной коме, я не знаю. Но именно сейчас я чётко соображал, что всё плохо. Ну, не то чтобы совсем плохо, а просто можно описать моё текущее состояние одним ёмким шестибуквенным словом.

Зато на фоне всего этого безумия, в котором я находился, маленьким, неярким, тусклым огоньком проблескивалась радость от того, что я не утратил возможность соображать. Это вроде даже походило на какой-то кайф. Ощутить себя разумным человеком на фоне этого беспредела.

Мне нравилось пользоваться этой возможностью. Я лежал на засраном и зассаном матрасе в луже своей же уже остывшей блевотины, источая вонь и погибая телом, но размышлял и получал от самого процесса удовольствие. Да, я испытывал боль и уныние от того, к каким выводам приводили мои размышления, но сам процесс меня весьма радовал. Возможно, даже слишком.

Я пытался поразмыслить о том, что у меня есть. Не о том, что у меня осталось, а о том, что есть. Потому что у меня ничего, совершенно ничего не осталось, а вот приобрёл я многое. Из многого был, наверняка, алкоголизм на последней стадии, а, может, и нет. Убитые внутренние органы, потому что наверняка от этого говна, что я употреблял, сели и почки и печень. Но не отказали, иначе я был бы мёртв. Куча инфекций и травм, но, вроде, без переломов. Ко всему прочему, совершенно опустившаяся личность. Поскольку, как я понял, ни гордости, ни чувства собственного достоинства у меня не наблюдалось. Я был в ужасном состоянии, и мой разум воспринимал это спокойно.

При всём при этом думать о хоть каком-нибудь будущем я боялся. Да какое будущее, я боялся того, что может произойти и происходит в данную минуту. Я боялся настоящего. Похоже, сейчас у меня должен начаться отходняк. Да не то, что похоже, а уже начался. Меня всего трясло. Блевать больше было нечем, и поэтому я просто перевернулся на спину и бессильно, одновременно с болью, продолжил размышлять. Интересное дело: когда осознаёшь, что ничем себе помочь не можешь, то состояние, в котором находишься, воспринимаешь нормально. Ну, больно. Ну, трясёт. Нормально можно лежать. Всё равно ничего не сделаешь. И принимаешь то, что происходит. Миришься с этим. Вот и я смирился. Сдохну — так и хрен с ним. Но хоть сдохну не в небытии, а соображая, что подыхаю.

Стал себя жалеть. Значит, есть ещё что-то человеческое. Что же будет дальше? Ведь, не смотря на все мои страдания, переживания, размышления и прочие стенания, время идёт. Его не остановить никак. И что бы я там ни испытывал и ни придумывал, будущее всё равно наступит. Оно неизбежно придёт и сменит то время, которое происходит сейчас.

Надо подумать о том, что будет. Хотя бы в недалёком будущем. Надо же как-то жить.

Я засмеялся. Беззвучно, в уме, про себя, но засмеялся от пафоса подуманного мной в том состояние, в котором я находился. Внутренне я передразнил себя: «Надо как-то жить дальше». Я засмеялся вслух. Это было круто. Какие-то забытые ощущения, какой-то странный кайф. Я смеюсь. Но недолго, правда. Через несколько секунд я зашёлся кашлем и снова наблевал.

Пока блевал, в голову пришла мысль, что надо поменьше шутить. От чего я снова чуть не рассмеялся. Кое-как успокоившись, я продолжил размышлять.

Мне уже было спокойнее за будущее, я мог думать, шутить, смеяться и делать выводы. Значит, жить в ближайшее время буду и, если буду умирать, то не скучно.

Что же можно сделать в такой ситуации? Даже не сделать, а делать. Или постараться делать. Или постараться постараться. Какая разница, если именно сейчас я могу только думать. Всё остальное даётся с трудом. Любое движение, вплоть до моргания, сопровождается болью. Поэтому пока только думать. Как же я раньше это делал? Прежде чем что-то делать, я планировал. Как же давно это было, и каким смешным сейчас смотрится это слово. Планировал. Что, интересно, я могу сейчас планировать? Может, начать новую жизнь? Всё сначала?

Я снова рассмеялся. Как же нелепо и глупо смотрятся мысли в голове, даже такие банальные. Новую жизнь. Кого я обманываю? В моём случае надо как можно быстрее расстаться со старой, и именно смертью, которая, как мне кажется, не за горами. Или можно это пережить?

А жить, кстати, всё равно хочется. Затеплилась надежда в трезвом мозгу. Захотелось снова попробовать радость счастья и всё, что с эти связано. Может, удастся пережить это? А что это? И как пережить? Да просто — пережить. Пролежать здесь до тех пор, пока не смогу нормально двигаться. Или пока не выкинут из квартиры. Никого не пускать, пить воду, дышать, выводить из себя яд. Если организм справится, то прекрасно, если нет, то и наплевать. Интересно, а мне можно в больницу?

Наверное, нет. Да и как я туда попаду? И что, вообще, творится в жизни вовне?

Я вот сейчас прекрасно понимаю, что делаю огромную глупость, но почему-то делаю. Я собираюсь «отлежаться». Что это вообще обозначает? Это означает, что я, в очередной раз, не в силах совершить ничего стоящего. Я буду просто лежать и ждать, пока всё само пройдёт. А само никогда ничего не проходит. Но я почему-то уверен в обратном. Мне хочется верить, что, пройдя через эти мучения, стану снова человеком. Почему я такой идиот? Почему я не соглашаюсь со здравым смыслом? Почему я не иду в больницу?

Мне кажется, что это всё из-за чувства вины. Я никак не могу смириться с тем, что я наделал. Или, наоборот, не на делал. И никак не могу простить себе этого. И не смогу. Всего несколько часов прошло с того момента, как я вернулся к жизни, а я уже начинаю себя винить и жалеть.

Какая пошлость. Я снова засмеялся и отключился из-за боли.

Почему, когда приходишь в себя, так хочется пить? Или это хорошо? Наверное, хорошо. Если бы организм не требовал от тебя ничего, то это означало бы, что он умирает, а так — хочет пить. Надо встать и дойти до кухни, там есть вода, и, может быть, даже что-то из твёрдой пищи. Интересно, а сколько я не ел? Неделю? Месяц? Нет, помер бы. Надо ощупать себя на предмет исхудалости. Как странно, руки как будто чужие, неприятные ощущения, когда ощупываешь самого себя. Ладони холодные, шершавые и влажные, как мокрый кирпич. А телу холодно. Знобит.

Оказывается, у меня ещё остались привычки из прошлого, например, открыть кран и ждать, пока сольётся «плохая» вода. Плохая, потому что застоялась, потому что в ней много ржавчины и, наверняка, развилась микрофлора. Гадость великая эта вода. Надо слить её и пить уже слитую, проточную водопроводную воду. Она вкусная. Хотя, сейчас мне любая вода покажется вкусной, даже застоявшаяся — из лужи и из столетнего болота с глиной.

Как вкусно. Очень много воды. Надо выпить очень много воды. Вода, являющаяся основой нашей жизни, удивительным образом может поставить вас на ноги. Когда-то давно, уже не помню когда, из какой-то книги я научился пить воду правильно. Маленькими глотками, промокая полость рта, подолгу держа её до того, как проглотить. Так напиваешься быстрее и более маленькими объёмами. Сейчас же, напротив, забыв об этом правиле, я пил огромными глотками, обливая всё лицо.

Глоток за глотком, заполняя желудок и пищевод до отказа. Огромными порциями захватывая воду из струи. Пока не началась испарина. Пока вода не встала в горле. Интересно, сейчас меня стошнит? Или всё-таки желудок заработает и запустит почки и печень?

Надо больше двигаться. Не лежать, не сидеть, не стоять, а двигаться, чтобы всё во мне заново заработало. Я стал двигаться. В моём исполнении это выглядело так, как будто у меня не было костей. Шаркающие и негнущиеся ноги, которые не слушаются. Неуверенность походки бесит. Мозг, хоть и отстал в развитии, но не на столько, насколько тело. Он был в небытии, но работал, а тело было в тяжелейших условиях и медленно разлагалось при жизни. Столько яда отфильтровать и в таких количествах! С трудом получалось двигаться, с трудом.

Тело трясло, мотало, я несколько раз оступался и падал. Надо было отдохнуть, снова лечь, уснуть. По чуть-чуть выбираться из этой физиологической клоаки. Но страх того, что ничего не получится, и что это последние мгновения такой прекрасной жизни, когда можно думать, видеть, пить воду и передвигаться, и что скоро всё закончиться — не даёт остановиться.

Мне нужно на улицу. Нужно выйти отсюда, здесь воняет, здесь всё провоняло злом, беспомощностью и убогостью. Нужно валить отсюда быстрее. Вдруг телу осталось совсем чуть-чуть, и я сдохну здесь? Никогда. Только не здесь. Если есть возможность выбрать, то я выбираю улицу. Почему? Мне это сейчас не важно. Возможно, да даже и не возможно, а более чем вероятно, что я на самом деле собираюсь на улице умереть, но сделать хочу это, совершив поступок! А поступком этим является именно то, что я выйду на улицу.

Теперь я двигаюсь в ванну. Чтобы посмотреться в зеркало и узнать, как я выгляжу. Возможно, даже помыться. Интересно, а есть у меня ещё одежда, кроме той, которая на мне? Кого я обманываю? Квартира пустая, какая одежда? И в самом деле, неужели я в пьяном угаре совершал шопинг. Глупость какая.

Надо стянуть с себя всё это. Я раздеваюсь перед ванной, бросая в неё эти куски грязных тряпок, которые являются моей одеждой. На дне ванной какая-то грязь, но мне всё равно. Я сейчас буду мыться и стирать. Включу душ, и, пока он льёт на моё тело воду, я буду топтать на дне ванной свою одежду. Мыла нет, но есть зубная паста. И даже щётка. Моя, что ли? Не верится. Наверное, тех, кто тут жил до меня.

Забраться в ванну не так просто. Ноги не гнуться. Неужели перебил колени? Или просто столько времени находился без движения? Не важно. В ванной надо держаться покрепче. Включил воду. Ледяная, сука. Но у меня нет сил даже пищать, не то, чтобы дрожать. Набираю полный рот зубной пасты и кое кат тыкаю зубной щёткой в рот. Да, зубы, а вернее то, что от них осталось, таким образом почистить сложно, но хоть чуть-чуть привести рот в порядок можно. Выплёвываю красно-коричневую жижу с запахом мятного говна на дно ванны. Теперь есть и стиральный порошок.

От такой сообразительности у меня стала зашкаливать гордость. Надо же, как я прекрасно придумал — и зубы почистить и одежду постирать. Стоя под ледяной водой, топча свою рвань ногами с зубной пастой, я испытывал огромную радость от того, что мне даётся шанс. Но я себя не сильно обнадёживал, конечно. Жизнь научила не радоваться раньше времени. А как хотелось наплевать на эти правила и просто наслаждаться моментом, когда ты на маленькую толику похож на человека.

Удивительно, но батареи в квартире были горячими. На них я развесил то, что называл одеждой. Сам сел рядом на голый пол голой задницей и грелся спиной. Задремал. Сквозь полудрёму мне рисовались картины того, каким принцем я буду после того, как всё высохнет, и я это всё надену на себя и щёголем выйду во двор.

Какая же разительная разница между сухой грязной одеждой и мокрой грязной одеждой. Хотя, По сути дела, ничего же не изменилось. Ну, вляпал я грязь зубной пастой поглубже в ткань, ну, сам смыл с себя слой образовавшейся за долгое время на мне фауны. Но из-за разницы восприятия в итоге получаем два совершенно разных комплекта одежды. Грязную бомжовую и чистую, в которой можно выйти в люди. Такова сила восприятия. Если считаешь, что одежда плохая, она будет ужасной, выглядеть будет ужасно и состоять сплошь из изъянов, но если ты себя убедил, пусть даже путём самовнушения, что она прекрасна, то ничто не заставит тебя переменить мнение. Это будет не просто одежда, это буде королевский наряд, сказочное одеяние, надев которое — превращаешься в принца.

Удивительное дело, но мне не очень холодно. Тряпьё моё влажное, но меня это не беспокоит. Меня сейчас прёт от того, что в зеркале я вижу приличного, хорошо одетого молодого человека, в то время, как на самом деле, оттуда на меня смотрит старый истаскавшийся бомж в рванье.

Как же мне сейчас на всё на это наплевать. Я сейчас увижу небо, улицу, людей, и смогу это нормально воспринимать. Только бы не загнуться раньше времени, но это я уже нагоняю на себя страх. Почему? Потому что я нормально сходил в туалет, не блевал, и мне хочется есть. Значит, не всё так плохо в моём организме, и он ещё поживёт.

Перед тем как открыть дверь из квартиры, я, как бы по привычке, огляделся. Зачем? Довольно часто я повторяю себе это вопрос. Вот и на этот раз не знаю, что ответить. Просто огляделся, затем открыл дверь и вышел на площадку. Это, конечно, круто сказано, «вышел», скорее выковылял. Передвигаться трудно, очень. Встал отдышаться. Напротив скрипнула соседская дверь и из-за неё выглянула какая-то тётка:

— Тебе что здесь надо? А ну пшёл отсюда, скотина вонючая. Сейчас сыну скажу, он тебе уебёт!

Тетка погрозила кулаком. Я испугался такого накала страстей и её сына, и инстинкт заставил меня ковылять к лестнице. Ковылять быстро, очень быстро, буквально галопом ковылять. Сильно же меня жизнь помотала за последнее время, если на меня достаточно прикрикнуть какой-то тётке, чтобы я испуганным оленем устремился прочь.

Семь этажей вниз. Почти полчаса борьбы со ступеньками. Как же это сложно — спускаться вниз по лестнице на негнущихся ногах. Почти вечность и практически все силы, которые у меня были. Осталось только открыть дверь из подъезда и выпасть во внешнюю жизнь. И тогда моя последняя мечта сбудется — В трезвом уме и ясной памяти побывать на улице.

Вот почему всё то, о чём мечтал не так давно и к чему шёл с какими-либо трудностями кажется не таким уж и прекрасным. Ну и что, что стою я на улице? И что с того, что всё ясно воспринимаю? Ничего в этом такого нет. Только люди смотрят с подозрением и неприязнью, да холодно.

Да и стоять у подъезда получилось недолго — мужик, выходящий из подъезда пинком погнал меня прочь. Какое странное ощущение — не обидно, не хочется ответить ему. Никаких чувств, буквально так и надо — гонять меня. Очень, очень сильно меня потаскало. Но я не чувствую себя виноватым. Для меня нормально то, что меня не считают за человека. Потому что я сам себя им не считаю.

Очень хочется есть. Я усмехнулся. Это мне напомнило анекдот откуда-то из глубокой молодости, когда я был студентом. Тогда тоже было состояние «очень хочется есть», но тогда всё было впереди, а сейчас уже всё позади. Сколько ни рассуждай о том, что впереди или позади — есть меньше не хочется. Есть, наоборот, хочется всё сильнее. Где же можно найти пожрать? Насколько мне позволяет моя гордость, то можно рассудительно и обстоятельно обследовать мусорные баки на предмет выброшенных продуктов. Потом можно обследовать мусорки у ларьков с едой, а если повезёт, то можно выпросить у кого-нибудь просто еды. Вкусной, горячей и много.

По закону подлости, в мусорных баках есть любой мусор, кроме съедобного. Что только не выбрасывают люди. Всё подряд и очень много. И в основном всё в пакетах, которые не так просто раскрыть. Почти час я прокопался в мусорном баке, пока меня снова не прогнали. Из еды я нашёл кусок сливочного масла. Его же я теперь аккуратно сосал, пробираясь поближе к торговому центру или остановке с ларькам. Туда, где есть люди, туда, где покупают еду и где можно клянчить. Какие-то смутные воспоминания нахлынули из того времени, когда я ненавидел таких, как я сейчас, просящих, воняющих и мешающих. Эх, сейчас отомщу за всех них, т. е. нас.

Никакого стыда не испытываешь. Ни капли. Только специально играю, делаю лицо и весь вид как можно более жалостливыми и убогими:

— Дайте на еду, пожалуйста?

И глаза отводишь.

— Дайте на сосисочку денет, пожалуйста?

Люди подходят, отворачиваются. Никто ничего не даёт. Стоять надо довольно долго, потому что процент милосердных идиотов очень мал, и большинство из них сейчас выпрашивают еду у других. Примерно через полчаса одна девочка не доела свой хотдог и выбросила. Какая удача, правда, не полная, не сам выпросил, а девочка выбросила, но всё же. Главное результат — я ем.

Быстро кончилась сосиска. И вкусная какая. Даже удивительно, насколько вкусной бывает еда, выброшенная другими людьми. Удивительно настолько, что начинаешь переживать по поводу ясности восприятия действительности. Всё ли нормально, если я то, что со мной происходит, воспринимаю нормально. Может, я просто устал? Может, мне просто плохо? Может, съел чего не то?

Как же меня радует способность моего проснувшегося разума подшучивать надо мной. Съел чего не то. Да, сосиска была лишней в наборе кусок сливочного масла с сосиской. Я не стал смеяться, но про себя отметил, что жизнь наладилась, всё вроде бы начиналось сначала, и поэтому можно было немного расслабиться. Отдохнуть. Я решил, а почему бы не отдохнуть и не заработать немного денег одновременно? Вид у меня достойный, лицо жалкое, можно постоять на паперти, как говорят. И я сел прямо возле ларька с сосисками.

Шло не хуже, чем выпрашивать еду. Никто не клал деньги. Люди проходят мимо, морщась и брезгливо передёргиваясь. Но в меня уже вселилась уверенность, что если быть упорными и, не смотря ни на что, стараться, то всё получится. Милостыня обязательно попрёт. И я не ошибся — какой-то пьяный парень положил мне в руку бумажку достоинством в пятьдесят рублей.

Это была серьёзная бумажка. Таких денег стоил хотдог, два пирожка или даже две буханки хлеба. Я сжал бумажку в кулаке, твёрдо намереваясь пойти и купить хлеб, но тут ко мне подошёл и сел рядом мой двойник. Вернее такой же бомж, как и я. Естественно, это был другой человек и на меня совершенно при жизни нормальной не похожий, но в текущих обстоятельствах он был мой двойник. Подняв на меня прорезь с глазами, он прохрипел:

— Пойдём, поешь. Давно сидишь?

Я не представлял, какую опасность для меня может нести этот человек, а предложение еды меня лишь обрадовало:

— Только я хожу медленно. Ковыляю.

— Мы все здесь ковыляем.

Мы довольно смешно стали подниматься, сначала встали одновременно на колени, потом, ухватившись руками за ларёк, поднялись на ноги. И поковыляли. Ковыляли недолго. В подвал дома напротив. Буквально сто метров или пять минут ковыляния.

В подвале, в дальней комнате сидело ещё двое моих двойников — бомжей. Всё-таки, какая схожесть опустившихся людей, а? Разные лица, разное телосложение, разная одежда и разный пол, а выглядят все одинаково. Мясистое опухшее лицо, бесцветное тряпьё и бесформенная обувь. И жалкий полукруг ввалившегося в самого себя тела. Сидят и курят бычки из огромной банки с бычками. Бычков очень много, всех мастей и марок. Есть даже без фильтра, что несколько странно.

Интересно, а я начал курить? Я вроде не курил до всего этого? Стал прислушиваться к своим ощущениям. Запах табака чувствую, но желания взять сигарету не возникает. Странно, а почему не начал? Психика порой странные узоры рисует из человека. Я убился полностью всем, чем можно, но сигареты курить не стал. Правильно, они вредны для здоровья.

Я сел рядом со всеми, мой первый двойник сел напротив. Мне всегда представлялись, а, может быть, я видел их в реальности, такие бомжатники в виде тёмных зассаных комнат с керосиновой лампой. Сейчас же я над своими представлениями лишь посмеялся. Про себя, конечно. Честно говоря, мне было довольно страшно среди этой нечисти. Да, я был одним из них и даже, может быть, пострашнее, чем они, но менее опасными от этого они не становились.

Поймал себя на мысли о том, что я уже не ассоциирую себя с этими людьми. Как быстро человек переходит из одной касты в другую. Сам переходит. Действительно, себя человек может вознести куда угодно. Но вот добиться, чтобы тебя вознесли, достаточно сложно. Сойти за своего ещё можно, да и то не всегда. Мне вот повезло — среди бомжей я как рыба в воде. Как не хорошо с моей стороны, а? Они меня в компанию приняли, а я, такая скотина, себя лучше их считаю и никак себя к ним не причисляю.

Этот сарказм оправдан. И даже очень. Это не люди. Это банальные животные, которые живут только потому, что организм по инерции не умирает. Какие-то остатки инстинктов, рефлексов ещё остались, но они направлены на то, чтобы найти еды, сбиться в стаю, найти дурман. Любое вещество, которое отрывает от реальности. Пьют всё подряд. Едят тоже. Болеют тоже всем.

Гадкие, противные, вонючие и никому не нужные. Мне их никого не жалко. Дали бы возможность их пристрелить — пристрелил бы. Чтобы не мучились. Они же реально как сломанные дети — страдают до смерти. Не думаю, что кому-то из них удастся выбраться из того, в чём они сейчас доживают. Или, можно даже сказать, умирают.

Стало страшно. Я косвенно не верил в то, что мне удастся выбраться. Я потерял надежду на счастливый исход. Я проецировал себя на них и мысленно желал себе смерти, потому что другого выхода для меня нет. Как это глупо звучит, когда любой здравомыслящий человек со здоровой психикой скажет: «Расправь плечи, живи, работай, старайся, возьми себя в руки! Всё у тебя получится!» Но для этого надо быть человеком, а не отбросом общества. У меня даже своей философии нет, ту, что была, потерял, новой не придумал.

Я достал заныканый за пазухой полтинник и положил туда же, куда все складывали свою добычу. Хлеб, колбаса, сосиски, булки, конфеты. Просто пир. Мой полтинник тут же исчез со стола, и вместо него появилась бутылка с какой-то мутью.

Я сразу понял, чем мне грозит эта стеклянная ёмкость. Я прекрасно понимал, что мне ни в коем случае нельзя это пить. Но одно дело понимать, а другое дело желать алкоголя. Ноздри уловили тошнотворный запах. В горле начало першить так, что я чуть-чуть не закашлялся. Руки мелко затряслись. Не тем тремором, что у меня был постоянно, а мелкой дрожью, которой колотит наркоманов при ломке. Я глазами впился в бутылку. Всё внутри вдруг заболело, стало ныть, а в голову стали забивать огромную сваю.

В подвале всё стало огромным. Просто огромным, а я маленьким. А свая уже долбилась из затылка в лоб. Внутри кто-то орал: «Выпей!»

Как может противостоять разум, который только недавно родился, требованиям плоти и травмированного мозга? Его мгновенно забили. Он даже не пытался возражать. Просто потому, что не было аргументов. Что я мог ответить своим же вопросам на тему: а что дальше, у тебя есть какая-то надежда, а ты уверен, что ты выживешь, а ты готов терпеть боль?

Очередь дошла до меня. Я взял бутыль и опрокинул её в себя. Даже глаза зажмуривать не пришлось. Снова химия. Непонятно что, лак, наверное. Главное, не стошнить. Несколько глотков сделал, отдал бутылку и зажал рот руками, чтобы не пошло обратно. Мой двойник справа пихнул мне кусок отломанного хлеба с колбасой. Заботливый.

А у меня пошли слёзы. Говорят, что люди плачут от горя или от счастья. А я вот плакал от какой-то херни. Запивал водой, жевал изломанными зубами хлеб с колбасой и плакал. Крошки попадали в дыхательное горло, а через него в носоглотку. Я подавился, закашлялся, из носа полетели кровавые козявки с соплями и крошками. И даже вылетел кусочек колбасы. А я всё думал, что самое главное — не стошнить. Иначе не будет эффекта.

По моим представлениям из прошлого, а я так думаю, что из кинематографа, люди, когда получают удовольствие от того, что они приняли, откидываются назад. Мир вокруг них наливается красками, запахами, цветами, звуками. Всё становится ярко и красиво. Бомж же не откидывается, он скрючивается от боли, которая раздирает его желудок, он падает на бок и ждёт, пока химия достигнет мозга. Только тогда отключаются органы чувств, и наступает тишина. Ни боли, ни унижения, ни страха, ничего. Можно спокойно просуществовать её какое-то время.

Я уже лёг. Скрючился. Мой двойник справа мне влил ещё.

Как же интересно всё это происходит. Пока ещё остались неразмытые этой дурью куски разума, он наблюдает на тем, что происходит. Внимательно следит. Голова коснулась бетонного пола, взгляд не фокусируется, но это ничего. Резкая картинка и не нужна. Всё равно неудобств не чувствуется и на происходящее вокруг откровенно пофигу. Сейчас самое главное — внутренние ощущения. Ничего не болит, всё тихо. Сейчас я лежу в огромной трубе, с толстенными железобетонными стенками, через которые изредка доносится гул говорящих в комнате. Говорят монотонно, без эмоций. Да и какие эмоции, в этом мире всё серьёзно.

Сознание теряется не сразу. Постепенно. Ну, это так, конечно, кажется, но в голове происходит много интересного, прежде чем мозг перестанет интересовать, что там передают сегодня органы чувств. Потом он что-то там себе думает, потом отключается. Это я так сейчас думаю. Я лежу без сознания в одном из Ярославских подвалов. Возможно, я умираю, возможно — нет. Но мне до этого сейчас нет дела. Мне нет дела даже до того, что один бомж в меня сейчас вливает остатки того энергетического напитка, что мы пили. Горлышком он разжимает мне зубы и переворачивает бутылку. Я закашливаюсь, но он быстро выдёргивает бутылку, кроша мне сгнившую эмаль. Он зажимает мне рот.

Остатки моего тела, в которых есть ещё куски инстинкта самосохранения, приводят в себя остатки моего разума. Глаза медленно открываются, и в образовавшиеся щели я вижу своего двойника-бомжа. Он убирает руку от моего рта, и я начинаю дышать. Двойник слезает с меня и кричит куда-то в сторону:

— Не, живой. Путь валяется.

Я живой. Не так-то весело от этой мысли. Я поправил себя — от этой мутной мысли. Как я понял, действие химиката ещё не прошло. А только что влитая порция усилила опьянение. Сейчас снова станет нормально. Надо только минуту подождать. Одну минуточку. Как же больно. Вот. Вроде начинается. Надо снова скрючиться, зачем было меня переворачивать на спину? Какая глупость. Скрючившись — и умирать не страшно, и пьяным валяться лучше.

Я прямо чувствую, как голову обволакивает это вещество. Вот уже и хорошо.

Когда человек просыпается, он сначала прислушивается и приглядывается к тому, что вокруг происходит. Это он делает с трогательной неуклюжестью, потому что ещё не ориентируется как следует. «Все системы работают не очень нормально». Приятнее и прекраснее всего просыпаться в райском саду, когда солнышко светит не очень ярко на занавески, а за окном щебечут птицы. Медленно понимаешь, что ты счастлив, и что за эти тысячи лет ничего не изменилось. Всё тот же рай, всё тоже солнце, всё те же птицы.

Намного неприятнее просыпаться на бетоне в тёмном помещении. Потому что непонятно, открыл ты глаза или нет. Или ты просто ослеп? Что за гадость я пил? Она меня ослепила? Похоже, что нет. Просто очень темно, но стены угадываются, жаль, что головой двигать не могу. Или могу?

Появляется слух. Не слух даже, а гудение какое-то, гул, вой чего-то в голове. Чёртова сирена. Или это на самом деле что-то воет? Или это свист? Да что же это такое? Больно же, отдаётся во всё тело. Больно! Да это не вой, это тюкание. Или капание. Это что-то капает, а звуки от этого капания налагаются один на другой, превращаясь в мощный гул. В глаза и в уши вставили пропеллеры и включили. Разбрызгав плоть и кровь, они стали натужно гудеть.

Пока этот ад происходит со мной, я постараюсь прийти в себя или позвать на помощь. Знакомая до боли ситуация. И я всё прекрасно помню. Интересно, а сколько я провёл здесь времени? Лёжа на этой бетонной плите в подвале. Часа три, наверное, не больше. Или больше. Сознание ещё замутнено, потому что соображаю пока не очень. Но всё это не мешает мне понимать, что мне очень и очень плохо. И по мере выхода яда из организма будет становиться ещё хуже. Будет очень неприятно.

Почему я не умер? Я же хотел в последний раз погулять, посмотреть, подумать и подохнуть. А нет. Не получилось. Самообман.

Противно от самого себя. Но уже ничего не изменить. Снизу бетон, сверху темнота, в голове отчаянье. Единственное, что сейчас хочется — умереть. И это не пустое желание. Это реальная потребность. Вызывать жалость не у кого, просить о помощи не у кого, любить некого, жить незачем. Надо просто умереть. Но парадокс ситуации в том, что, даже имея на руках все предпосылки отправиться на тот свет, у меня банально нет сил это сделать. Да и как? Задушить себя что ли? Или разбить голову о пол?

Руки у меня чужие, ноги не мои, тело не слушается, а голова сходит с ума. Как хочется не думать, потерять сознание или просто не чувствовать и не понимать ничего. Дайте ещё мне немного той мутной жидкости из той бутылочки. Я попью её и отключусь, и мне будет хорошо и спокойно, и я не буду больше испытывать этого всего. Голова же, напротив, заставляет меня что-то делать, как-то выходить из сложившейся ситуации. А что ей, голове ещё делать? Она будет молча долбать меня болью, заставляя либо заглушать её, либо стремиться от неё избавиться.

Заглушать боль нечем. Да и нет никого вокруг. А если бы и было чем заглушать, то я не смог бы — я парализован. Или не парализован, а на время лишён подвижности. Либо всё так затекло, что не шелохнуться, либо мозг умер и может теперь только заставлять меня страдать, медленно умирая.

Нет, конечно, я себя снова обманываю, всё у меня двигается, просто очень непросто это делать. Можно поднимать руки и ноги, а потом расслаблять и бросать на место. Можно ползти. Можно хрипеть. Да я могу делать со своим телом всё, что угодно. Мало кому удаётся вытворять такие финты. Попробую доползти до двери. Только где она? Я могу понять где потолок, где пол, а, следовательно, и где стены, но не могу понять, где дверь. Да и не смогу я долго ползать, слишком тяжело.

Поползу туда, куда лежу ногами, потому как меня, наверное, отнесли в другое помещение, чтобы не мешал выпивать своим присутствием. И, если они меня отнесли отдыхать, то занести должны были головой вперёд. Хотя. Может они меня и не отдыхать несли? Может они подумали, что я того, скопытился от адского пойла? Тогда они меня внесли бы в комнату вперёд ногами. Но надеяться на такую мнительность у бомжей не стоит. И, в то же время, а что ещё остаётся бомжам, как ни быть мнительными? Что им ещё остаётся?

Скорее всего, подумали, что я умер. Значит, поползу вперёд, т. е. вверх, как лежал. Только надо перевернуться на спину, что не так-то просто. Всё просто, буду переворачиваться налево, как лежу. Для этого правую ногу занесу влево. За ней подтяну и поверну тело. Не так-то просто это сделать. Нога ватная, тело горит всё, а когда ворочаешься, внутри вообще всё взрывается. Помогаю себе руками, которые путаются друг в друге, зацепляются за одежду и самих себя. Да как же можно двигаться при такой гравитации? От отчаянья хочется выть и шутить. Получается лишь хрипеть и пускать слюни.

Живот медленно растекается по полу. За ним приземляются рука и нога. Голова бьётся подбородком, затем поворачивается набок, царапая щёку, и всё тело, колыхнувшись, затихает. Я лежу на животе. Одна маленькая победа. Непонятно, правда, на пути к чему и куда, но победа есть. Это несколько радует, но, в тоже время, и огорчает, теперь надо ползти. Это не так-то сложно, если помнишь, как это делается. Правую руку вперёд, левую ногу вперёд, опираемся на них и подтаскиваем тело. После этого левую руку вперёд и правую ногу вперёд — и снова подтаскиваем тело.

Тяжело, больно, противно, холодно и ужасно долго. Складывается ощущение, что ползу на месте. Как черепаха, которую положили на камень — лежу и болтаю конечностями, радостно полагая, что двигаюсь вперёд. Ползание на месте — это как спорт для конченых. Матёрое занятие.

Но вот я упёрся ругой в стену. Как стена? Должен же быть проход, дверь. Меня же внесли сюда вперёд ногами! Или они меня ещё потом покрутили? Какой же я идиот! Почему я решил, что всё это было именно так? Что теперь делать? Ползти вдоль стены? Но я выбился из сил! Я просто больше не могу ползти.

По чуть-чуть. По капельке, вдоль стены. Стен всего четыре. Ну, может быть пять, но обычно в прямоугольной комнате стен четыре. Поэтому я поползу вправо вдоль стены; каждый раз, доползая по поперечной стены, я буду отдыхать и поворачивать направо. Даже если выход сейчас находится в пяти сантиметрах справа от меня, я приползу к нему через четыре поворота. Это так просто — ползи и поворачивай. Сейчас только отдохну и поползу

Не то, чтобы я всю жизнь был неудачником, нет, но в моём положении, конечно, рассуждать о таких вещах достаточно смешно. Какая уж тут удача — ползать в подвале в поисках выхода. Ну, а почему бы собственно и нет? Мне кажется, что даже в такой ситуации человеку может сопутствовать удача. На уровне, конечно, из разряда найти бутерброд, пока ползёшь, или бутылку водки. Удача же, насколько мне подсказывает опыт, вещь репрезентативная. Но это только в теории. На практике удача оказывается где-то далеко от тебя, по крайней мере, не в подвале.

С того момента, как я первый раз дополз до стены, удача начала от меня отворачиваться. Если это можно так назвать, хотя всё относительно, конечно. Я уже все подарки судьбы воспринимал саркастически и философически. Я не знал, чего ждать, сколько ещё жить и вообще ничего не предполагал. Самыми моими большими и продолжительными планами на жизнь было совершить очередной вздох.

Первый раз удача отвернулась, когда я понял, что стены в этом помещении не такие уж и короткие. По моим прикидкам я полз вдоль одной стены не менее получаса. Это, конечно, не так, потому что я потерял ориентацию во времени. Когда я дополз до первого угла и повернул направо, то понял, что удача отвернулась меня и во второй раз — в углу была лужа. А может и не лужа вовсе, а импровизированный туалет. Это было очень обидно, ползти по луже мочи.

После этого удача отворачивалась от меня ещё несколько раз. В третий раз, когда я понял, что вторая стена длиннее третьей. В четвёртый, когда понял, что на второй стене нет двери. И последующие два раза удача отворачивалась от меня на следующих стенах. На третьей и четвёртых стенах не было дверей тоже.

Когда я дополз до четвёртого угла, то сил на то, чтобы засмеяться уже не было. Я лежал на животе, смеялся исключительно в уме и думал, что меня сбросили сверху в темницу без окон и без дверей. В наказание за всё, что я сделал, а вернее за всё то, что я не нашёл в себе силы сделать, меня бросили умирать в этот склеп.

Смех смехом, но оставалось метра три неизведанного куска стенки, с которой я начинал ползти. По идее тут должна быть дверь. Или проём должен быть. Хоть что-то должно быть!

Я аккуратно, в два раза медленнее, чем обычно пополз к тому месту, откуда я начал движение. Сантиметр за сантиметром я приближался к своему очередному разочарованию. Я полз и полз. Я примерно знал, какая по длине и по времени ползания эта стена, и даже когда понял, что я прополз то место, где начал своё путешествие, я не остановился. Мне стало страшно. Просто и банально страшно.

Я пополз быстрее. Перед страхом смерти, а теперь я реально боялся скорой кончины, у человека открываются нереализованные возможности. Не знаю от чего, но я теперь боялся умереть. Если до этого я рассчитывал умереть, то сейчас я понимал, что умру, потому что выхода не было. И если раньше была надежда, и я втайне надеялся спастись из этого бедлама, то теперь я отчётливо понимал, что наступает завершение моего жизнепрепровождения.

Я заплакал. Но ползти не перестал. Можно подумать, что это моё ползание могло что-то изменить. Мне казалось, что если сейчас остановиться и не ползти, то меня что-то догонит и поглотит. Или крыша упадёт и раздавит. Или что-то ещё, что может произойти плохого, если остановиться и не ползти. А и не собирался останавливаться. Я уже вошёл во вкус. Я мог ползти вечно. Я уже прополз два круга и могу проползти ещё два. А потом ещё.

Меня замыкает. Ползти и только ползти. Это, наверное, от страха, но сейчас меня мало интересуют причины моего резко нахлынувшего безумия. Сейчас меня интересует только желание ползти. Пока оно есть и есть силы его реализовывать, я буду для себя выполнять это желание. И больше ничего. Ничего другого мне больше не надо.

Да и не хочу я больше ничего, если честно. Я понял, что вот он, этот пресловутый и странный момент кульминации жизни, так называемое предназначение. Я прожил свою жизнь, предварительно родившись, посетив ясли, детский сад, школу, университет и немного работы, любил, дружил, страдал и радовался для того, чтобы в самом её конце ползать по кругу в подвале.

Надо ползать — значит, буду ползать. Хоть раз в жизни покажу свой характер. Если уж судьба требует ползти, то ползти надо с радостью, так, как никогда в жизни не ползал. И ползу. Сколько уже кругов? Не знаю. Перестал считать. А может, уже и не ползу.

Как-то странно сменилось восприятие, всё стало глухим, словно заткнули уши. Изменилось восприятие, стало светло. Не светло даже, а полусумрачно. Я знаю, что это за ощущения. Я помню. Ползу я уже лет сто. Или двести. А может, и все тысячу лет ползу, кто знает. Но от того, что я так долго ползу, мне не становится легче. Да, я привык ползать. Нет, не так, я привык ползти. И делаю это хорошо. Возможно, я ползаю лучше всех в пределах видимой вселенной. А иногда превосхожу в своём умении ползать даже самого себя

Я делаю это очень изящно и грациозно, практически не изгибая своё натренированное тело. Мои пружинистые конечности быстро перебирают по серому бетону, и я ползу. Где-то там, когда кончится бетон я, возможно, перестану ползти, но пока я должен это делать. Природа меня сделала таким.

Я сам сделал себя таким, но я создан природой. Я и есть часть природы, а, следовательно, я и есть природа. Значит, природа сделала меня таким. Хорошее оправдание, но оно лишь только оправдывает, никак не помогая. Ты можешь ползать сколь угодно круто, но это тебя никак не спасёт.

Я начал чувствовать запах. Приятный аромат, что-то отдалённо напоминающий из юношества. Что-то тёплое и близкое, что дарило когда-то массу наслаждения. Запах пробирался мне через ноздри в голову, и делал хорошо. Когда я чувствовал этот запах? Когда-то давно? В детстве? Нет, намного позже, чем детство, что-то школьное, но это тоже было очень давно. Настолько давно, что в памяти затёрлось. Но он был, был этот запах, пах сейчас и я точно помню, что он был в моей жизни когда-то давно. Чёртова память, почему ты ничего не помнишь? Надо открыть глаза.

Ярко-то как. Когда я в последний раз видел солнце? Это что, рай? Я же не должен был в него попасть. Или это так ярко в аду? По моим представлениям, ад должен был быть выполнен в красных тонах. Ну, или это должно быть что-то зловещее, дурно пахнущее и гадкое. Но явно не такое светлое, бьющее в глаза и заливающееся в голову ароматом из юности.

Надо попытаться открыть глаза. А я это могу? Я должен уметь это делать? Сейчас попробую. Сначала один. О! Всё белое, сплошное белое месиво. Может, привыкнет? Открываю второй. Как удивительно! Всё тоже самое — всё белое и жжёт глаза. Ах, как же больно глазам, сейчас я расплачусь. Ну вот, слёзы потекли сами собой, что удивительно, потому что я разучился плакать в своей последней жизни. А картинка не меняется.

Нет, я не умер, я это уже понимаю, я у кого-то в доме, потому что угадываются очертания окна со стильными советскими занавесками, в которое бьёт лучами солнце. У кого же я? Как же я часто стал себе некорректно ставить вопрос. Перефразирую. Кому же я, нахрен, сдался? Ладно, времени, похоже, у меня теперь столько, что можно ждать сколько угодно. Если я уже не умер, то в ближайшее время не умру точно. Поэтому спокойно дождусь, пока привыкнут глаза и рассмотрю всё в подробностях.

А слёзы как хлещут. Накопилось, видать. Много-много слёз накопилось в глазах. Вот они и льются. А может, это я растрогался от всей трогательности ситуации? Нечасто вот так оказываешься у кого-то в постели после то, что даже вспоминать не хочется.

В окне стал проявляться знакомый тополь. Я сто раз его видел в этом окне. Если отвести взгляд от окна вправо, то можно увидеть письменный стол. Можно? Да, можно. Вот он, стол. Сейчас он кажется убогим, но лет пятнадцать назад это был современный и очень дорогой стол. Не каждый мог себе позволить такой стол. А слева шкаф. Лакированный. Он ещё тогда мне казался убогим. На полу должен быть ковёр, коврик. Тоненький такой, коричневый. А вот коврика нет. А кровать должна быть двухъярусная. Надо посмотреть наверх. Нет, кровать не двухъярусная. Кровать уже другая, большая. Что поменялось за десять с лишним лет? Ничего. Только один ярус с кровати убрался.

Я знал, где я был, и от этого мне было смешно. Не бывает в жизни таких совпадений. Не бывает, и всё тут. Поэтому я понимал, что это либо видение, либо снова сон. Но так ярко во сне не бывает! В видениях — не знаю, как оно там бывает, не видел, может и ярко, но вот в снах так не бывает. Всё чётко видно, глаза привыкли уже к свету, и поэтому я видел очень хорошо. И даже мог вертеть головой. Но, может быть, это всё-таки правда и я у неё?

А я думал — она осталась в прошлой жизни. Прикольные ощущения. Вроде как и не помнишь её уже, эту Первую Любовь, а она есть. Ну, не конкретно она, а её дом, квартира, и я сейчас нахожусь у неё. В кровати лежу и смотрю в окно, как когда-то давно, наверное, ещё в позапрошлой жизни, лежал с ней в обнимку и смотрел в это же окно, на этот же тополь.

А я её хорошо помню. Странно, раньше как-то и не вспоминал совсем, а сейчас вот чётко стоит перед глазами. Бойкая такая девчонка, смешливая, а со мной скромная и трогательно-молчаливая. У нас с ней был первый секс. Когда-то давно, в позапрошлой жизни. У неё была большая и длинная коса. Помню, когда я уезжал, она её состригла. Интересно, какая она сейчас? И Любовь Первая и коса её.

Я попытался её позвать:

— Эй, ты здесь?

Голос у меня был неважный. Очень даже неважный, какое-то глубокое хрипение. Попытавшись откашляться, я сделал себе очень больно. Очень-очень больно. Скорчиться захотелось, но увидеть её захотелось сильнее. Я сквозь кашель её раз крикнул:

— Эй!

Она вошла через минуту. С чашкой в руке, которую она протянула мне. Из чашки пахло морсом. Он же там и был. Так непривычно всё и кажется надуманным, утрированным, не предназначенным для обычной жизни. Но мне ли знать и рассуждать об обычной жизни? Что это вообще такое — обычная жизнь? Я несколько секунд колебался по поводу того, что мне сначала сделать, рассмотреть её или попить. Решил, что сначала надо попить. Потому что пить ужасно хотелось, больше, чем рассматривать свою постаревшую, давно забытую Первую Любовь. Малиновый. Похоже, что действительно разведённый, из малинового варенья. Сладкий и вкусный, а на дне мякоть. Хотелось попросить ещё, но было несколько стыдно.

Она села на стул рядом с кроватью и спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

Я кивнул. Говорить было больно. И вместо того, чтобы говорить, хотелось её рассмотреть. Сколько ей сейчас? Моя ровесница, четвёртый десяток разменян не так давно. Но выглядит всё равно старше своих лет. Неужели жизнь так потаскала? Корни волос не прокрашены, краска вымылась, косу, похоже, отстригла. Морщины по всему лицу. Очки, по-моему, те же, что и в школе носила. Одежда такая простенькая, как и всегда раньше, чёрная водолазка и длинная, до пола юбка.

Время тут, как мне кажется, остановилось сразу, как я уехал. А, может, оно здесь и не шло никогда, время то? Не знаю. Всё кажется таким убогим.

А она сидит и смотрит на меня. Непонятно смотрит так. Никогда не понимал, о чём она думала, когда смотрела на меня. Вот и сейчас не могу сообразить, то ли ужасается того, во что я превратился, то ли всколыхнулись былые чувства, что вряд ли, то ли просто смотрит, не о чём таком особо не думает. Да и бог с ней, пусть смотрит, я себя не стыжусь. Я вообще не понимаю, что я здесь у неё делаю и как оказался. Я перестал разглядывать обесцветившуюся свою Первую Любовь и посмотрел в потолок:

— Принеси ещё морса, пожалуйста. И расскажи, как я тут оказался.

Она устало поднялась со стула и пошла на кухню, шаркая древними порванными тапками. Я остановил её:

— И это, слушай!

— Что?

— Привет!

Она улыбнулась. Снова как-то странно посмотрела на меня и ушла на кухню. Там стала чем-то бряцать, раздражая меня своей суетой, как и тогда, в прошлом. Сколько можно наливать морс? За это время можно борщ сварить. Как же долго. Вернулась. На лице написано «не нервничай».

— На, аккуратно, горячий.

Я взял чашку и стал греть руки, аккуратно дуя на морс, пытаясь его остудить. Я заметил, что синяки на моих руках почти прошли, да и сам я себя ощущал вполне прилично. Я аккуратно втянул жгучего морса вместе со струёй воздуха в рот. Горячо — то как! Проглотил и прослезился. Кайф какой! Теперь я готов слушать.

— Рассказывай.

— А что рассказывать? Разве не видно? Ты уехал, а жизнь продолжала длиться. Прости, ты же знаешь, я люблю нестандартные формы. У меня жизнь длится, а не идёт.

Я знал это, и именно это в ней порядочно раздражало. Пришлось утвердительно кивнуть и, немного успокоившись, откинув голову назад и закрыв глаза, продолжить слушать.

Первая Любовь заулыбалась моим, видимо написанным на лице, эмоциям, но продолжила:

— Ничего-ничего, слушай, уже не убежишь от меня. Не пугайся, я шучу, лежи спокойно. Начну снова. Ты уехал, я, конечно, начала страдать. Пока страдала, прошло несколько лет. Представляешь, сколько по тебе слёзы лила? А ты даже на связь ни разу не вышел. Плохой, да. За эти несколько лет одна за другой разрушились мои девичьи иллюзии о счастливой жизни. Принцев не существует, счастья нет и жизнь на самом деле говно. Это было тяжеловато воспринять моей тонкой душевной организации, я ведь поэтессой была, ты не забыл?

Уж что-то, а то, что она была поэтессой, врезалось в мою память на всю жизнь. Пришлось снова кивнуть.

Поэтесса, снова улыбнувшись, стала рассказывать дальше:

— На работу устроилась. Бухгалтером. Главным. Звучит круто, но для тебя на самом деле некруто, понимаю, но на самом деле не очень круто, потому что бухгалтеров там один — я. Но — самая главная. И так там главным бухгалтером и работаю. Платят, скажу прямо, мало, можешь заметить по обстановке. Мужика себе не нашла, спонсора тоже. Но сексом есть с кем заниматься, конечно.

Про секс было смешно. Сдержанно улыбнувшись, я сделал вид, что всё прекрасно понимаю и ничего такого, что она занимается сексом с кем-то — нет. Даже если просто для секса.

Она поняла, что я смеюсь над ней и громко рассмеялась:

— Дурак! Я не это имела ввиду. То есть это, конечно, но не так. Ой! Дурак. Отстань.

Я не выдержал и рассмеялся вместе с ней. Вроде даже звонко. Но смеяться нам пришлось не очень долго — я снова закашлялся.

— Ты лежи уже. Я сама всё расскажу, и посмеюсь сама за тебя и поплачу. Видишь, как я умею. Научилась за последнее время. Странно всё как-то происходило. Жизнь ещё эта. Ведь мы были счастливыми, а потом что-то случилось. Я много думала и много ждала. Надежда у меня никогда не умирала, да и не умрёт, наверное. И тебя ждала, и принца, и всего. Но тебя потом перестала, поняла, что не бывает просто так ничего. Да и не было. Просто вдруг перестало всё быть в один момент и всё. И прокатилось десятилетие в небытие. Очень странное десятилетие, сразу после юношества наступила зрелая старость. Да ещё и время такое — никаких перспектив, ничего. И вроде карьеру пыталась сделать, и заработать. Ничего не получилось. И счастье и удача обошли стороной.

Мне было очень её жалко. Жалость просто каталась во мне по всему сознанию, собирая крупицы человеческого и протискиваясь слезами наружу через глаза. А она даже не всплакнула.

— А я разучилась плакать. Постепенно разучилась. Пока смотрела, во что все наши превращаются, выплакала всё. Кто-то здесь остался после университета, кто-то уехал в Москву. Парни почти все пьют, девчонки замуж повыходили и у всех какие-то проблемы. Почти все из Москвы вернулись. Ты вот последний. А кто-то умер уже. Всем сейчас тяжело. Мало кто прорвался через трудности. Да и те, кто прорвался, упёрся в другие. Чёртова жизнь, а? Ты же вроде это имел в виду, когда ушёл? И что теперь? Посмотри на себя, красавчик.

Я ухмыльнулся, насколько это было возможно, вальяжней. Своей ухмылкой мне хотелось показать всё своё презрение к сарказму и злорадству. Но она не злорадствовала.

— А чего ты улыбаешься? Думаешь, это ты вот просто так здесь оказался почти неживой? Это тебя бог наказал за то, что ты меня бросил. Наказал и вернул на место. Посмотри на себя! Посмотри! Живого места нет. Ты инвалид. И телом и духом. Ты потерял всё, что можно потерять. Нет, не сейчас, тогда, когда ты решил, что эта жизнь принадлежит только одному тебе. А она не принадлежит только тебе. Мы были вместе и вместе несли ответственность за нас. Ты же решил, что можно просто взять всё и бросить. Но так нельзя делать. Всё возвращается. Ты потерял всё и стал таким как сейчас ещё тогда. Как только ты отвернулся от нашей жизни, ты перестал жить.

То, что слетала сейчас с её бестолкового языка раздражало и причиняло боль одновременно. Хотелось встать и засунуть её туда подушку. Целиком, чтобы проглотила. Что она несёт?

— Прости, не хотела. Смотри, как тебя искромсало. Что было, то было. Но я всё равно рада, что ты здесь. Грустно это говорить тебе, но ты паренёк крепенький, переживёшь. Переживёшь ведь? Конечно, переживёшь.

По всей видимости ей это доставляло удовольствие. Единственное, что было непонятно, так это почему чтение моралей и злорадство приносят людям радость. Меня вот лично сейчас выворачивает от того, что жить учат. Пришлось разыграть умирающего и умолять её остановиться. Хотя мне для этого и не понадобилось много усилий, выглядел я и так жалко:

— Слыш, ну хватит. Достала.

В ответ последовало то, что вполне было от неё ожидаемо — бабская реакция:

— А ты послушай. Послушай, что я тебе говорю, это во мне много лет сидело, потерпишь.

— Хорош. Вечно лезет из тебя это бабье.

— Бабье? А я может есть баба то! Что я не баба что ли? Вон и задница и сиськи.

— Началось.

— Продолжилось. Всё равно ничего не сделаешь мне. Ты меня теперь даже не слушать не можешь, не то что бросить. А я на тебе отыграюсь.

— Слушай, ты серьёзно? Ну, хватит уже, а? Лучше оттащи меня в этот подвал обратно. Кстати, как я у тебя оказался?

— Обычно оказался. Сосед мой бывший с тобой там выпивал, тоже квартиру пропил. Он тебя и пригласил эту отраву пить тогда у ларька. Просил за информацию пятьсот рублей. Ха! Я знаю, где они околачиваются. Ментам заплатила, они тебя и притащили ко мне. Подруга, врач, сказала, что бесполезно тебя даже откачивать. Но вот видишь, вроде ничего. Оклемаешься. Потихоньку придёшь в себя.

За что я её не любил, так это за то, что она всегда за меня решала всё то, что я хотел бы решить сам. Она никогда не спрашивала меня о том, нравится мне это или нет, хочу я этого или нет, просто делала и всё. Естественно с выгодой для себя. Конечно, не так явно, но подтекст был всегда понятен. Она делала для меня только то, что могло бы понравится ей самой. Порядочная сука она была. Но любила меня, по крайней мере, так говорят её поступки. Взять на поруки заразного бомжа с улицы — это достаточно серьёзный шаг. Кто знает, что могло со мной произойти за эти годы и каким я мог стать человеком. Может я стал наркоманом и для меня не стало бы большой проблемой вынести из дома все вещи, чтобы достать себе дозу.

Всё решила за меня. Я буду жить у неё, приходить в себя, лечиться, постепенно превращаясь обратно в человека. И это преподносится мне как само собой разумеющееся событие в моей жизни. Нет, я не спорю, в чём-то она права, например в том, что если бы мне и дальше можно было принимать решения в своей жизни, то я бы не дожил до настоящего времени. Но и так поступать тоже нельзя. Может быть я действительно не хочу всего этого.

Я лукавлю. Конечно, хочу. Хочу не думать ни о чём. Хочу просто лежать, ничего не делать и просто жить, не думая ни о чём плохом. Хочу, чтобы обо мне заботились. Конкретно сейчас я хочу только одного — лежать в этой кровати, смотреть в это окно и, возможно, читать книги. Много-много книг о разном. О приключениях, любви, предательствах и всём таком.

Мне действительно была нужна помощь. Мой разум был не в состоянии перенести тот водопад событий, обрушившийся на меня, и всё скатилось к чертям. Я действительно сейчас не мог принимать никаких решений. Это должен был за меня делать кто-то другой. Например, она. Постаревшая, повзрослевшая, поумневшая моя Первая Любовь. Зачем меня судьба вернула к ней?

Подозреваю, что именно для этого — принимать за меня решения, а точнее вообще ничего не принимать. Просто пожить немного в пустоте без тревог и нервных потрясений. Никакого стресса, лишь забота, книги и много времени. А думать не надо ни о чём. Думать вообще вредно. Тот, кто много думает, много теряет. Или понимает, что может потерять.

Стиль жизни — овощ. Лежишь и ждёшь, пока затянутся раны на теле. Хотя бы те, которые могут затянуться, а те, которые уже никогда не заживут, должны хотя бы перестать кровоточить. Поэтому бульон и лекарства, лекарства и бульон. Эта её подруга, врач ничего такая штучка. Интересно, а я когда-нибудь снова испытаю радость потенции?

Мне было предписано долго восстанавливаться. Как оказалось, что во мне сохранилось практически всё, что нужно для более-менее сносного функционирования. Да, многое теперь позволить я себе не смогу, но это очень даже хорошая цена за восстановление здоровья.

Тяжеловато, конечно, но что поделать? Приходилось выздоравливать. Сначала всё было очень даже не хорошо — постоянный бред и температура, ныло и болело всё тело. Периодически тошнило, а желудок отказывался принимать пищу. Прямо как тупой котёнок, которого отлучили от мамки. То в жар бросает, то в холод, постоянно пить хочется. И болит. Жутко болит всё тело. Иногда даже не понимаешь что. Просто болит и всё.

Но, к моему великому счастью, всё оказалось не так грустно, как казалось моему разуму. Всё когда-то заканчивается, как и мои отходняки от бомжового образа жизни. Постепенно, день за днём боль стала отходить, возвратился аппетит. Можно уже было спокойно засыпать и просыпаться, а иногда даже можно было посмотреться в зеркало и ежедневно отмечать, что в лице что-то изменилось. Что-то стало лучше, добавились какие-то черты лица, которые называются не опухлости, а просто кожа. Со временем я даже стал себя узнавать, причём с каждым днём всё больше и больше. Было так трогательно наблюдать за тем, как твоё тело постепенно возвращается к жизни. Трогательно до слёз. Потому что обида мучила — этого всего можно было легко избежать.

Помимо телесного выздоровления, как я стал понимать, мне требовалось выздоровление психологическое. Потому что у меня, как бы это интеллигентнее выразиться, пропала тяга к жизни. Нет, интересно то, конечно был, можно ли выкарабкаться или нет, но было абсолютно наплевать на будущее. Это меня и пугало. Бесцелье всего это мероприятия с оздоровлением. Зачем? Я, как ни силился, так и не мог пока ответить на этот вопрос.

Кроме морально-этических проблем, которые в принципе не имели права появляться в моей голове по чисто человеческим причинам, потому что это было просто скотством с моей стороны, стала медленно надвигаться ещё одна угроза. Скука. Чем больше у меня становилось свободного времени из-за прекращения болей и постепенного выздоровления, тем больше и явнее она проступала. Я начинал маяться. Как это бывает в таких случаях, сначала ты не понимаешь, что происходит, а затем осознаёшь, что ты умер от скуки.

Книги быстро надоели. Практически сразу, как перестаёшь страдать физической болью, перестаёт нравиться вся приключенческая проза. А затем, по мере восстановления цинизма и былого мировоззрения надоедает и проза философская. От телевизора начинает тошнить. И желаешь ты только одного — общения. А общаться можно только с ней.

Меня всё это раздражало, бесило и доставляло много душевных мук. Никакой радости, как говорится. Иногда я просто лежал без движенья и пытался заниматься самоанализом — это единственное занятие, которое мне не было скучно, потому что надежда обрести снова желание жить появилась на горизонте моего сознания и отчётливо дала понять, что пора выходить из психологической комы.

Легко дать понять, трудно заставить себя в это поверить.

С другой стороны, какая разница, что заставляет меня жить в данный момент? Скука? Или инстинкты? Или мифическое желание жить? На мой взгляд, если скука даёт такие показатели в развитии человека, а я нахально полагал, что я делю огромные успехи в выздоровлении, да и вообще в восстановлении, то плевать на то, что мной движет, лишь бы двигало. Спорное утверждение. Однажды меня такие мысли уже привели на самое дно. Нужно что-то делать со своей мотивацией. Нужно что-то решать с теми факторами, которые движут мою жизнь. Не слишком ли я глобально капнул? А с другой стороны, какая разница куда копать?

Думай не думай, рассуждай не рассуждай, а причиной всему есть апатия. Именно она не даёт мне вздохнуть жизнь полной грудью и начать снова быть социальной единицей нашего мира. Только нужна ли она, эта единица этому самому миру? На протяжении последних нескольких месяцев мир упорно говорил, что не нужна. Нет, конечно, может быть он и шептал чего-то невнятно, может быть где-то и проскальзывал сигнал, но отчего-то единица ничего не заметила.

Единица обижена на мир, лежит и страдает, а раз единица в этом случае есть я, то и я буду полностью соответствовать своему статусу — буду лежать и вызывать презрение и жалость. Но кто бы мог подумать, что это всё будет так скучно. Настоящая пытка. Если бы мне пришлось жить в средние века и выпала честь порулить инквизицией, то не задумываясь, применял бы всюду пытку скукой. Клал бы всех ведьм в постель и не давал вставать. Через несколько недель они бы умоляли меня сжечь их на костре. Потому что именно такие чувства испытывал я.

Каждое утро просыпаешься и начинаешь ждать конца дня. Каждое утро одно и то же: проснуться, умирать от тоски и скуки, в муках уснуть. И ничегошеньки делать не хочется. Не заставишь меня ничего делать.

Первая Любовь в силу своего человеколюбия пыталась мне всячески помочь, постоянно уговаривая чем-нибудь заняться. Эти причитания сводили меня с ума:

— Не читаешь ничего. Ты тюфяк. Ты так до своего положения и докатился, потому что тебе ничего не надо было. И сейчас ничего не надо, валяешься только, жрёшь, спишь. И не надо на меня так зыркать, не попрекаю я тебя, просто мне не всё равно, что с тобой происходит.

— Я просто ничего не хочу.

— Так нельзя, ты хочешь, просто не знаешь об этом. Да это странно понимать, но ты хочешь. Ты же можешь хоть чего-то делать? У тебя же образование, как у меня, ты же можешь мне помогать бухгалтерский чёт вести, я могу взять пару организаций. Ты вспомнишь, я верю, что у тебя получится. А том потихонечку поднаучишься и нормально работать начнёшь. И уважение к себе появится.

Когда она делала предположения, я хотел провалиться сквозь землю, настолько это меня раздражало.

— У меня есть уважение к себе, я просто ничего не хочу! Ты не понимаешь что ли?

— Было бы уважение, было бы и самоудовлетворение. Человек не может жить без чувства самореализации.

— А я и не живу! Отстань от меня!

Она замолкала и начинала подолгу смотреть на меня, прямо в лицо. Не в глаза, не рот, не куда-то конкретно, а лицо. Я же опускал веки и закатывал глаза, пытаясь успокоиться. Единственное, что меня радовало в такие многочисленные моменты — это факт моего раздражения. Я понимал, что если меня хоть что-то не оставляет равнодушным, то значит не всё потеряно. Надо просто ждать. Но как же бесят её нотации.

Ладно бы она просто читала мне лекции, пытаясь научить меня жить, но зачем? Мне совершенно непонятны были её цели. Вернуть меня к нормальному функционированию? Для чего? Не из-за любви же! Или она просто человек хороший? В любом случае она продолжала вести себя настырно. Поняв, что мытьём здесь не взять, моя Первая Любовь решила брать катаньем.

Я вспомнил один эпизод из романа «Голова профессора Доуэля», где ученик профессора заставил голову помогать ему, совершая различные ошибки, грубо говоря, стал работать при нём. Она неосознанно пришла к такому же решению. Зная мою ненависть к неорганизованной, хаотичной, неупорядоченной работе, она просто приходила пораньше с работы, открывала ноутбук и работала дома. И работала именно таким образом, чтобы вызвать у меня больше нервных стрессов. Совершала множества ошибок. Всё делала неправильно, не в том порядке, доставляя ещё больше хлопот, неоптимизированно и крайне бесящее.

А я лежал и кипел. Поначалу пытался не обращать внимания, отворачивался, затыкал уши, считал про себя. Выходило плохо, но была надежда, что ей надоест. Затем стал её просить работать в другой комнате — тщетно. Потом просто психовал и даже орал, на что она просто смеялась и раззадоривала меня возгласами: «Давай громче! Никто не слышит!»

Но тема не менялась. Весь этот поток неестественного для меня был постоянным. Ошибки, ошибки, ошибки. Я даже плакал.

В конце концов, Первая Любовь победила. И стоило то всего оставить включённым ноутбук на моей кровати. Вероломно, коварно, хитро оставить. Оставить открытым с запущенной бухгалтерией. Чтобы я мог «попробовать». Попробовать и начать работать. Мне уже подумалось тогда, а может она таких как я много по подвалам набрала, сейчас они такие же неподвижные лежат по съёмным квартирам и ведёт ей бухгалтерию? А что? Есть просим мало, жить не хотим, на нас можно и много предприятий зарегистрировать.

Мысль, конечно, смешна, но основания для неё были — уж больно упорно она меня пыталась заставить работать. Но сработало же! Сработало! Мне реально захотелось работать, наблюдая за тем, как работает другой человек. Обезьянка смотрит, обезьянка делает. И вот я сижу, исправляю специально допущенные ей ошибки и работаю. И мне прекрасно.

Дело стало ладиться. Сначала пару часов в день, потому что больше для меня было трудновато, не мог столько времени концентрироваться. Привыкнув к такой дозе работы, стал прибавлять по полчаса в день и через месяц уже работал, как приличный стахановец, по восемь часов в день. Глаза привыкли, руки помнили, а голова работала. Как быстро восстанавливаются давно забытые навыки. Сколько я держал в руках компьютер? Даже не хочу отвечать на этот вопрос.

Я вообще не хотел сейчас отвечать ни на какие вопросы, кроме тех, что мне ставила моя новая работа. Это для меня стало соломинкой из того яркого и белого света, в который я уже не мечтал вернуться. Я за эту соломинку схватился и меня потянуло. Стало понятно, что тоннель заканчивается и вот там где-то свет и меня к нему тащат.

Ко мне снова вернулось чувство страха — я стал бояться потерять эту надежду. Потерять эти вот труды её, моей бывшей Первой Любви и свои, пусть не труды, но переживания. Мне подарили возможность снова стать человеком. Как это было круто осознавать. Можно было снова стать тем, кем хочешь, иметь стремления, ставить цели, достигать, радоваться достижениям, ошибаться, исправляться, плакать, смеяться и человекаться!

Я от такой радости по утрам перестал писать кровью и подолгу кричал с балкона. Я уже мог вставать, по чуть-чуть передвигаясь по квартире, сам наливал себе куриный бульончик, радостно бегая глазами, и даже пытался заниматься онанизмом, что держал в страшном секрете. Это была не жизнь, а просто огромный кусман счастья.

Но всегда есть рядом это пресловутое «но», мешающее тихо и спокойно или с фанфарами и плясками проходящему возвращению к тому, что называется жизнь. Это самое «но» тусует рядом и периодически низвергает твои желания ниц. Не желания даже, а стремления. Это «но» есть лень. Гипертрофированная, развившаяся до величественных размеров лень. Лень, она же как мозг, как мышца, которую нужно тренировать. В моём случае не нужно, конечно, а можно, и я её натренировал до фантастических размеров.

Моя лень, как и всё моё, утрирована. Лежу, она покоится рядом. Начинаю шевелиться, она пристально смотрит. Пытаюсь что-то сделать, а лень уже закатывает истерики. Искусная, самая искусная скандалистка и манипуляторша не даёт мне прохода. Когда-то она была маленькая, скромная девочка, которая лишний раз ничего не скажет. Сидела себе примерно в углу, ждала, пока я окончательно устану и только тогда подходила и аккуратно начинала гладить по голове, приговаривая что-то о том, что нельзя столько работать. Она мне нравилась своей ненавязчивостью.

Сейчас же я стал терять к ней интерес. Она стала огромной, жирной, зажравшейся бабищей, разевающей свою пасть по любому поводу. Где та былая сексуальность? То прекрасное, интригующее своей недоступностью и таинственностью тело? Сейчас я всё больше и больше теряю к ней интерес. Она меня раздражает, моя лень. Я постепенно теряю к ней интерес. Нет, я его совсем потерял.

Я встаю с кровати. Она вскакивает и в глазах читается ярость. Немой вопрос: «Ты что делаешь?» Но мне уже всё равно и плевать хотел на то, что было между нами раньше. Для меня она уже больше не существует. Я не стал от неё ничего скрывать. Со своей ленью я был честнее. Просто взял и рассказал ей всё как есть. Всю правду, а правда, как известно, убивает. На моих глазах она достала пистолет огромного размера, рассмеялась, покачиваясь на высоченных каблуках, и выстрелила себе в горло. Так у моей лени не стало головы, но это меня не сильно расстраивает. Зато теперь я могу спокойно делать всё что угодно и не париться по поводу того. Что мне кто-то будет шлифовать мозг.

А ощущения первичные после смерти собственной лени самые что ни на есть эйфористические — всё кажется прекрасным, всё хочется сделать и первое и самое простое из этого списка — это перевернуть землю. Найти бы точку опоры. Это. Наверное, в поисках её, этой самой точки, я наматывал круги по квартире практически бессознательно. В голове лишь что-то вертелось бессвязное, а руки просили что-то сделать. Пришлось даже прислушаться к ощущениям, а действительно ли всё нормально со мной и не надо лечь обратно в постель? Всё ли в порядке? Организм молчал, как и внутренний мир.

Естественно ко мне в голову закрались подозрения. Закравшись, они в голове встали строем и стали невнятно задавать вопросы о правильности происходящего. Они орали: «Эй! А попробуй что-нибудь сделать такое!» А что я мог сделать один в квартире? Поработать за компьютером? Это я и так делал, без признаков усилий. Может быть, надо сделать что-то такое, от чего устаёшь? Какой-то физический труд? Кто-то, что тратит калории, заставляет потеть, вонять, нагибаться. Секс? Но не с Первой же Любовью! А больше на меня никто не позарится. Может просто прибраться в квартире?

Это кажется, что так просто прибираться, производить уборку, мыть, чистить, пылесосить, вытирать пыль. На самом деле это очень даже не просто, а иногда даже не знаешь, с чего надо начинать. Так как квартирка Первой Любви была аккуратненькая, прибранная и даже почти чистенькая, то мной было принято решение сделать влажную уборку. И только.

А где одно — там второе. Вытерев пыль, я обнаружил несколько мест, которых не касалась тряпка человека. Вытерев их, я обнаружил места, где ласково и нежно был припрятан различный хлам. За хламом — немытый пол, а где немытый пол, там и сломанные розетки.

Для того, чтобы чинить розетки, нужны отвёртки, а это приводит к тому, что начинаешь переворачивать квартиру вверх дном в её поисках. Пока найдёшь, обнаружишь ещё с десяток требующих косметического ремонта вещей. А это уже требует хоть какой-то организации. Имеется в виду моей, внутренней. Надо спланировать, что и когда надо сделать и начать постепенно этот план выполнять.

А во время того, как делается дело, как постепенно квартира превращается в чистую квартиру, как заменяются перегоревшие лампочки, и всё постепенно приходит в порядок, можно наблюдать за тем, как повышается твой собственный уровень счастья и удовлетворённости. Даже в такой маленькой вселенной, как квартира бывшей Первой Любви в забытом богом городе, можно навести порядок и начать получать счастье. Счастья так просто достигнуть. Всего то и надо, что начать выполнять условия для его возникновения. Одно из них — удовлетворение от самореализации — у меня начало работать. И я был реально счастлив, когда на мне проступил пот, когда я начал уставать, когда меня ударило током, и когда я сидел на полу посреди сияющей комнаты. Может быть она и не стала больше блестеть, но для меня на тот момент она была самой чистой и блестящей комнатой в мире, а квартира, в которой она находилась, была эталоном приборки. Всё было в страшном порядке.

Не был в порядке только я — от переусердствования разболелась голова и снова пришлось лечь в постель. По телу бегала приятная боль от усталости и с непривычки. А в голове, напротив, бегали приятные мысли. Что-то перестало во мне сегодня умирать, что-то непонятно из-за чего начало расти в голове. Нет, не раковая опухоль, пытался шутить я, чтобы успокоить себя, что-то более серьёзное. Тяга к жизни что ли? Или желание созидать? Или что-то в этом роде, которое раньше свербило у меня в заднице, но потом перестало.

В этот день я лежал и чувствовал, как оно родилось в моей голове и медленно поползло вниз. А тогда ещё подумал, что, наверное, свербить. Я не ошибся. Это было оно.

Я считал, что нужно с чего-то было начать. С какой-то банальности, с чего-то простого, не очень навязчивого, легко выполнимого и при систематических занятиях которым постепенно получается результат. Чтобы не сильно мучиться этой дилеммой, решено было просто заниматься зарядкой. Каждый день, постепенно увеличивая нагрузки. Простейшие упражнения: приседания, отжимания и скручивания. А почему нет? Тело будет постепенно приучаться снова быть телом, мышцы снова станут мышцами, а всё плохое уйдёт, как обычно уходит всё плохое.

Сразу после решения этой дилеммы возникает следующая — а когда начинать? Как показал мой недавний опыт, главное не тянуть. Ни с сем не тянут и вообще ничего не тянуть. Если решил что-то делать — делай, а начинать делать надо сразу после решения. Многие считают, что это опрометчиво что-то делать после решения, дескать, необдуманно, вдруг решение плохое? Со всей ответственностью скажу, что в зарядке ничего плохого нет. Поэтому, я прямо после обдумывания и принятия решения стал делать зарядку. Просто стал вдруг приседать, считая вслух разы. Затем стал пытаться отжиматься. От пола отжиматься не получилось, но я калач уже тёртый — я стал отжиматься от стола. Натренируюсь и буду отжиматься от пола.

И так — пока совершенно не выбился из сил. Пока не упал на пол от усталости. А когда уже совсем сил не остаётся — отдыхаешь в полной удовлетворённости. И в ритм ежедневный входишь — зарядка, работа, отдых. И, что меня особо удивило, такие изменения нравятся не только тебе. Она также радуется вместе с тобой тому, что ты растёшь над собой. Так трудно себя заставить жить, ещё трудней заставить жить кого-то, а уж если у кого-то это получается, то этот кто-то будет радоваться в разы больше тебя. И будет прав.

И она радовалась. Я много раз замечал, как она подглядывает, когда я делал зарядку. Мне было приятно. Прямо как в детстве, но по новому календарю моей жизни у меня как раз сейчас и было детство.

Следующей приятной неожиданностью было то, что в зеркале перестало появляться чудовище и, следовательно, я перестал в это зеркало смотреться. Теперь там был я. Конечно, не совсем то, что было когда-то, но и уже не то, что было совсем недавно. Лицо потеряло всю эту пугающую опухлость и заметно осунулось. Стали узнаваемы черты лица и уже можно было сравнивать себя с фотографией в паспорте. Но шрамы и огромные чёрный синяки под глазами всё же остались. Да и бог с ними, пройдут. Даже если и шрамы не рассосутся, то синяки точно должны пройти со временем.

Моя Первая Любовь решила, что уже пора выходить на улицу на прогулки. Честно говоря, мне было несколько стеснительно. Вдруг, кто увидит? Но все сомнения мгновенно рассеялись, когда я вспомнил, что я мог себе позволить не стесняясь ни капельки совсем недавно.

Мы вышли вечером и гуляли практически до утра. Надышаться воздухом было невозможно. Я бы мог вечность ходить по улице и дышать, дышать, дышать. Наверное, моё поведение было похоже на поведение котёнка, который первый раз попал на улицу — очень страшно, но дико интересно. Смотришь на людей, наблюдаешь, а они, люди такие смешные, торопятся куда-то. А те, которые не торопятся, ещё смешнее, — вальяжничают, лицо солнцу подставляют, дурачатся. Дома такие красивые! Раньше же не было тут столько красивых домой, откуда? Построили? А деревья? Когда успели посадить столько красивых деревьев?

Она шла рядом и улыбалась. Ничего не говорила. Говорил только я, в основном восхищался, как малолетний дибил, всем подряд — «смотри, какая кошка», «смотри, какая какашка» и «смотри, какие собачки». Кажется, я ей даже крикнул один раз, тыкая в неё же пальцем: «Смотри, какая ты!»

А какая она? В комнатном полумраке, в свете пронзающих квартиру лучиков солнца, в которых любят копошиться и клубиться пыль, я разглядывал её тело. Вполне еще узнаваемые бёдра и талия, и очень знакомый с полоской треугольник между ног. Помню, как когда-то давно я часами его изучал. Сейчас у меня уже, наверное, не хватит смелости, раздвинув её ноги, спуститься ниже и начать разглядывать её влагалище. Да и само слово «влагалище» вызывает какое-то странное стеснение, раньше такого не было. В данный момент совершенно не хотелось задумываться над тем, почему слово влагалище перестало быть для меня естественным. Это, конечно, возбуждало, но отнюдь не способствовало настроению и атмосфере.

Мы занимались любовью. Мои успехи, её сострадание и возможно даже любовь, весенняя уличная романтика и долгое воздержание сделали своё дело. Мы занимались любовью! Это было здорово! Как снова лишиться девственности. Я вспомнил, как пятнадцать лет назад мы, неловко обнимаясь и целуясь, расстались с девственностями. Что-то похожее произошло и сейчас — всё происходило настолько сковано, стеснительно и неаккуратно, что иногда мы хихикали. Я занимался любовью наяву с взрослой женщиной, а перед глазами была та, которая когда-то подарила мне радость любви и секса.

Мы занимались любовью, а затем я разглядывал её тело. Ну, её, наверное, казалось, что я разглядываю её тело, а на самом деле я сравнивал её теперешнее тело с тем, которое было тогда. Чисто визуально мало что изменилось, но если приглядеться, то обычные физиологические изменения, конечно, произошли — обвисла грудь, прибавилось в бёдрах и живот стал выпуклее. Но всё это мне было не важно. Да и какая разница, что у неё сейчас с телом, если мы уже занимались любовью? И даже это не причина, дело в том, что я к ней ничего не чувствовал.

Да, секс, да, занимались, но чувств никаких не возникло. Я прислушивался к себе очень внимательно, смотрел внутрь, искал, думал, что вот-вот сейчас возникнет, но ничего. Ни-че-го. Нет, она мне нравилась, хотя бы в силу того, что она была первой женщиной, с которой я испытал семяизвержение, её образ, тело, запах, речь, всё это мне напоминало о приятном, но я уже начал подумывать о том, что не смогу жить с ней долго. Пока буду, но всю жизнь, конечно нет. А имею я право думать о будущем? Пока не знаю, но думать о том, чтобы думать о будущем я уже начинаю. А это уже хорошо.

То, чего я опасался, но позволял с собой делать, всё равно произошло. Это чёртово сближение. Почему женщины просто не могут заниматься сексом, вот без этого вот всего? Зачем нужно лезть дальше и всё портить? Это чувство собственничества убивает все остальные чувства на корню. Но вот в этом моменте я себя обманывал. Это ни какое не собственничество. Это просто любовь, то самое чувство, мотающее нас по жизни и ломающее нам наши цели и наши пути. Зачем? Никогда и никто не ответить на этот вопрос. Пойдёшь против любви — будешь успешным, но несчастным, пойдёшь на любовь — станешь счастливым неудачником. Это обычный расклад по любви. Редко кому выпадает счастье быть и счастливым и успешным. Всё больше несчастных неудачников вроде меня.

Мы уже вторую неделю спим вместе. Не то чтобы это мне дико не нравится, наоборот, мне спокойно, и я мгновенно засыпаю, ведь рядом практически родной человек. Этот человек равномерно дышит, обнимает, гладит и тыкается носом в плечо. Это настоящее природное успокоительное и снотворное в одном флаконе.

Засыпаем в обнимку. Просыпаемся в обнимку. Как так получается, если я ночью постоянно ворочаюсь? Или она, переждав очередной мой ночной переворот со спины на бок, снова меня обнимает? Так это же придётся делать всю ночь — невозможно выспаться. Или она уже это делает прямо во сне?

А иногда мне снятся кошмары, и я начинаю нервничать — дёргаюсь и ворочаюсь очень активно во сне. По её словам, конечно. Тогда она начинает меня гладить и шептать на ушко успокаивающие слова. Всё хорошо, не бойся, всё хорошо. Спи. И я успокаиваюсь, а она снова меня обнимает.

Немного раздражает её гадкая привычка будить меня перед тем, как встать с постели. Но я не сержусь, потому что она меня тискает. Это по-детски, всё конечно и я порой считаю, что так идиотничать нельзя, но всё равно позволяю. «А кто это тут у нас спить, бу-бу-бусечки? А кто это тут у нас глазики не открывает, кисаньки наши, а?» — иногда хочется застрелить её за это, но чаще всё заканчивается утренним сексом. Удивительно, но от этих вот бубубусечек у меня мгновенно появляется эрекция. Я поначалу считал, что я извращенец, но потом перестал удивляться этому факту. Подумаешь, извращенец.

Она тащит меня на кухню. Я только что испытал оргазм, я хочу понежиться, а она тащит меня на кухню. Потому что остывает завтрак. Когда она успела? Яичница с помидорами, молоко, кофе, нарезанный тонкими кусочками батон. Я ем, а она смотрит на меня. Практически не моргая, даже пугает такое. Что это с ней? И каждым днём она всё довольнее и довольнее.

Это обычный распорядок нашего утра. Она встаёт на час раньше меня, готовит завтрак, затем будит меня, удовлетворяет мои мужские и, надеюсь, удовлетворяет и свои женские потребности, а потом мы завтракаем. Вместе, до того момента, как она уйдёт на работу, мы вместе делаем всё.

Она разговаривает:

— Я купила тебе брюки и несколько рубашек, примерь, надо посмотреть, где подшить, чтобы подошли. А ещё ботинки прикольные подыскала, чёрные, итальянские. Договорилась со знакомой, Ирой, там работает, даст померить домой, если подойдут — возьму. Я билеты в театр достала, сходим? Я так давно не была в театре, да и ты, наверное, забыл, что это такое. А лицо у тебя нормальное уже, подкрасим чуть-чуть, хи-хи, и потянет.

Одежда, театр. Я киваю, а что ещё делать, да и нет у меня права отказываться, не могу я её обидеть, она же столько для меня сделала. Подумаешь «не хочу» и «стыдно». Надо пересилить себя и идти, а стыд и своё «не хочу» засунуть подальше.

Убирает со стола, улыбается:

— Я со Светкой разговаривала, помнишь, одноклассница наша, она сейчас бухгалтером работает. Приглашает нас в гости, на дачу, съездим? И у неё переночуем. Ну, я побежала.

А вот это уже интересно. Она хочет закрепить свой статус несвободной женщины перед подругами. Как интересно, а моего согласия не надо? Или достаточно секса?

Нужно было серьёзно обо всём об этом поговорить. Меня серьёзно напрягала сложившаяся ситуация, какими-то неумолимыми силами она разрешалась в сторону совместного проживания, и, возможно, дальнейшей счастливой семейной жизни. На данный момент меня это крайне не устраивало. Можно считать это каким угодно скотством с моей стороны, какой угодно неблагодарностью, но во мне уже загорелся какой-то странный огонёк надежды на возвращение к своей старой жизни. И прожить её я хотел не здесь. Не в этом, полном уныния городе и доме. И пусть это покажется бесчеловечным, я не хочу прожить свою оставшуюся жизнь со своей Первой Любовью.

Да я с ней сплю, разговариваю и она милая, но это не любовь. Это банально времяпровождение от безвыходности. Она, конечно, меня выходила и не дала умереть, но нельзя из благодарности или чувства вины продолжать жить вместе. Да это просто будет не честно по отношению к ней, хотя, может я себя оправдываю и успокаиваю. Но сути дела это не меняет.

Я дождался, когда она вернётся с работы, молча встретил в дверях, подождал, пока она снимет пальто и, взяв за руку, повёл в комнату. Поначалу она меня неправильно поняла и по дороге в спальню стала раздеваться, но уже через несколько шагов, поняв, что происходит что-то странное, она заволновалась и стала меня спрашивать, что происходит. Я начал разговор просто:

— Послушай, присядь. В последнее время мы очень сблизились, практически живём, как муж и жена. Я хочу сказать, что мы слишком торопим события.

— Мне всё равно.

— Послушай, я хочу сказать, что…

— Я тебя люблю.

Вот и наступил этот дурацкий момент, когда тебе человек признаётся в любви, а ты не можешь ответить взаимностью. Вернее, ответить то можешь, соврав, но я не могу её сейчас так «кинуть на чувства». Жесть какая. Я ничего не ответил. Опустил взгляд вниз и замолчал. А она продолжала говорить:

— Я знаю, что ты меня не любишь, но это со временем исправится. Я буду такой, как ты захочешь, я стану такой, как надо. Как любишь ты то, что сидит у тебя в голове.

И говорила, говорила, говорила. Как же стыдно, ужас. Но чувство вины пропадает с каждой секундой.

Чтобы не смущать себя желанием заняться любовью, я решил спать отдельно. Зачел лишний раз возбуждаться? Конечно, я сразу же себя логично спросил, а зачем вообще переставать заниматься сексом? По идее, что мешает нам двоим понимать, что будущего нет, и продолжать жить, как жили. Но в том то и дело, что она была права, говоря, что это всё стерпится и слюбится. Если не принимать никаких радикальных мер, что и не заметишь, как втянешься в процесс и перестанешь отторгать в него. И чем дальше, тем труднее выбраться. Как сон — затягивает и проснуться невозможно практически. Я один раз уже испытал это — ничего не предпринял, спустил всё на тормозах, сейчас пожинаю плод своего бездействия. Поэтому — никакого секса, никаких иллюзий, лишь одна плутония и дружеские отношения.

Ей это было непонятно. Несколько начатых было разговоров зашли в тупик — обиды и мольбы. Она обижалась на мою бесчувственность и на моё нежелание её любить. Когда я говорил, что это невозможно, и, в принципе, очевидно, что заставить любить нельзя, начинались мольбы. А умолять она любила и умела, это я прекрасно помнил из прошлого. Это был настоящий спектакль, а она, хоть и никудышной, но настоящей актрисой — слёзы, заламывание локтей, рёв и причитание. И всё это для того, чтобы оставить меня с собой. Мне иногда хотелось заорать ей в глаза: «Да нахера я тебе такой нужен?»

Ненавижу её за это, бесит! Но, даже учитывая все эти факты, секса меньше не хотелось. Приходилось бороться с желанием. Она же понимала это всё, и специально испытывала моё сексуальное терпение — чулки, корсеты, прикосновения. Пару раз я сорвался, но не более. Чисто в профилактических целях.

В конце концов, я сказал, что я не буду больше с ней жить. Не хочу. Меня крайне не устраивала эта перспектива безоблачного совместного существования. Я её, эту перспективу попросту отрицал. Не надо было мне этого всего. Я сказал ей, что я уезжаю. Скоро. Не знаю когда, но скоро. Я уже прекрасно себя чувствую, могу работать и сам могу позаботиться о себе.

Как она орала. Мне припомнилось всё. Начиная со школы и заканчивая сегодняшним днём. Сплошные «скотина» и «неблагодарная» и проклятия, проклятия, проклятия. Орала она, не обращая на меня никакого внимания, внезапно начала, расхаживая взад вперёд, и внезапно же закончила. Попросту ей нужно было выговориться. А меня всё это только укрепляло во мнении, что прошлое никогда не станет лучше, что оно прошлое и всё то, что в нём произошло, остаётся в прошлом и никогда не меняется. Неужели это так трудно понять? Оказывается да, но убеждаюсь я в этом постоянно. В данном конкретном контексте уже второй раз. Я про себя улыбнулся, но, наверное, не смог удержать эмоцию и улыбнулся лицом. Этот мой промах был мгновенно замечен и проклятья полились в адрес моего эгоизма. И она ещё спрашивает, что смешного. Да всё смешно. Пришлось её остановить:

— Ты выглядишь дуррой, прекрати. Мне лично смешно видеть тебя такой. Ещё бигуди накрутить, халат и тапочки надеть, и будет полный комплект.

Она остановилась резко, словно выстрелили ей прямо в голову, секунд пять смотрела на меня, а потом разрыдалась. А сквозь слёзы были слышны уговоры остаться. Останься, я тебя люблю, я без тебя не смогу, я уже привыкла, я себя убью, мне плохо, ты мне нужен, почему ты со мной так и я, мне, меня. И я после этого эгоист? Да, она спасла мою никчемную на том момент жизнь, но это никак не обязывает меня расставаться с моим будущим. Я очень ей благодарен, но не более.

Я подошёл к неё, схватил за волосы и приказал заткнуться. Она быстро всё поняла, замолчала, заморгала глазами. Вот такой подход она понимает. Ничто мне не мешало воспользоваться ей как женщиной напоследок, что, собственно, я и сделал. Толкнул на кровать, перевернул на живот, стянул трусы и. заткнул ладонью рот и чуть-чуть придушив минут десять размеренно утолял аппетит своё эго.

Спустя двадцать минут я уже шёл в направлении вокзала, как когда-то давно. Чувствовал я себя диким, необузданным, желающим и грязным животным. Я чётко знал, что я буду делать дальше, но я не знал, получится ли у меня это. Но раз получилось тогда, получится и сейчас, главное не останавливаться. Валить, ни о чём не думая. А подумать надо было. Чтобы подумать, я дал себе час, ровно столько пешком идти до вокзала. Когда ты вступаешь на вокзал, то обратной дороги уже нет. Это я так для себя решил.

Можно дойти, постоять перед ним на вокзальной площади, посмотреть на вагоны и таксистов, и свалить. А можно и зайти в здание вокзала. И вот тогда уже только кассы, только зал ожидания и только ехать. У тебя есть час, чтобы всё обдумать. Подумать, обернувшись назад на прожитые дни, месяцы и годы и осмыслить последние события. То, что пережил, то что имел, потерял, приобрёл, то, что дала Судьба и то, от чего хочешь отказаться. Стоит ли оно того, что ты пытаешься найти. И что ты вообще ищешь?

Я боялся этого вопроса. Боялся и не хотел его себе задавать. Когда-нибудь потом, через час, когда определюсь с прошлым и настоящим. Готов ли я? Надо ли мне это?

Единственное я знал чётко и уже не откажусь — останавливаться я не намерен, что в свою очередь означает, что оставаться я здесь не буду. Это мёртвый для меня город, мёртвые для меня люди. Мёртвая любовь и давно забытое прошлое. Зачем меня сюда окунуло? Что я должен был понять?

У тебя есть пятьдесят пять минут, чтобы понять это и принять решение. Сосредоточься и постарайся понять, что для тебя ценно, чего ты желаешь, на что ставишь. И есть ли надежда на то, что твои желания исполнятся, а то, на что ты ставил, сбудется.

Что для тебя ценно, мужчина? Поговори сам с собой, как мужчина с мужчиной! Задай себе вопрос прямо. Что? Что для тебя имеет ценность? Не материальное, конечно, у тебя этого материального сейчас нет, да, в общем-то, и не было никогда. Так что же для тебя ценное? Духовное? А что это такое? Какая-то система знаний? Может это твоё внутреннее состояние? Что за бред? Какая ещё духовная система ценностей? Это всё экзистенциональная хрень. Пурга, которую выдумали, чтобы успокаивать себя и договариваться со своей совестью. Это ерунда. Система ценностей не существует. Есть только система отношения тебя к чему либо. Список вещей и понятий, которые тебе нравятся или не нравятся. В той или иной мере. И всё. Ценность для меня лично может иметь лишь то, что я имею или то, что кто мне что-то чувствует. Именно в этом выражается ценность. В чувствах. Этакая единица измерение ценности — один чувств.

Так вот чувств сейчас я вообще не испытываю. Есть какое-то влечение, какая-то непонятная тоска, которая меня гонит прочь из этого города. Мне совершенно нет желания здесь оставаться. Здесь мне ничто не ценно, я ни к чему здесь чувств не испытываю, ни к городу, ни к Первой Любви, ни к тому, что она для меня сделала. У меня нет чувств к этому всему, соответственно, я не смогу оценить всего того, что они мне дали или дадут. С моей стороны чисто по-человечески будет скотством остаться здесь жить. А о чём это говорит? Это говорит о том, что у меня что-то появляется человеческое.

То, к чему я испытываю чувства, это я сам. Вот что является моей ценностью — я сам. Мои желания. Я снова могу ощущать жизнь и понимать, что хорошо и что плохо. Эта ранее мной утерянная возможность возвращается. И именно она сейчас представляет для меня ценность. А всё остальное сейчас для меня представляет мои желания.

Мои желания — моё будущее и это не пафос. Определиться с желаниями очень полезно, потому как это помогает определиться с тем, чем жить, а следовательно с окружением, с местом, да вообще, со всем, что будет тебя окружать. Пока я не мог понять, что я желал. Пока я желал только одного — свалить быстрее отсюда и оно затмевало всё остальное. Все остальные мои желания, к которым я как не прислушивался, так и не смог понять. Что-то пробивалось изнутри такое, что-то просилось наверх, но понять было сейчас невозможно. Это что-то потерянное, из прошлой жизни.

Ясно было одно, нужно было уехать отсюда. Тогда это самое моё большое желание сбудется и возникнет место для остальных желаний. Сейчас не до этого, слишком сильно я хочу отсюда уехать.

Я закричал? Красота какая, а? Нельзя так замыкаться в себе. Идёт человек вдоль дороги, наверняка с серьёзным лицом, наверняка перестал контролировать себя, и походка похожа на торопящегося Ленина. Да ещё и кричит. Надо себя контролировать, а то уехать я смогу до ближайшего психиатрического отделения, а не из города.

Надо отдышаться. Самое мерзкое — копаться в себе. Но надо. Отвёл себе час, чтобы понять, уехать или не уехать, чтобы разобраться в том, что меня здесь может держать, а за пятнадцать минут накрутил себя так, что практически стал ненавидеть это место и всех его обитателей. Более того, ненавидеть человека, который заботился обо мне, помогал и любил. Да и скорее всего всю жизнь будет любить.

Но всё равно я желаю уехать, а всё остальное потом.

Но что же со мной произошло? Почему у меня произошли такие разительные перемены? Если немного подумать, то можно понять, что мной что-то движет. Бессознательно, само. Что это? Такое ощущение, что у меня появилась какая-то цель. Но какая? Просто уехать? Нет, это не может так меня возбудить. Возбудить настолько, что даже не ощущается время.

Я остановился. Надо было успокоиться, восстановить нормальное мышление, всё обдумать взвесить, понять, и только потом уже принимать какие-то решения. Одно я знал точно и повторил себе уже в который раз — из этого города надо уезжать. Логичный вопрос — куда? По идее, напрашивается логичный ответ — в Москву, но почему-то в голове и на языке вертится Питер. Сколько я не пытался отогнать от себя эти мысли, но к ним придётся возвратиться. Придётся встать перед этой проблемой, которую надо решить. Придётся поехать в Санкт-Петербург, найти ту, которую я туда отправил когда-то, практически предав, и всё рассказать.

А что я ей расскажу? Правду? Дико. Признаюсь в чувствах? Тоже довольно дико. Да вообще, это дикая затея. Прошло уже больше года, она не знает ничего обо мне. Будет ли нормальный, здравомыслящий человек ждать такое время вести о том, кто его бросил? Я думаю, нет. Возникает резонный вопрос о любви — а как же она, любовь? Ведь как показывает практика, если человек любит, он может ждать довольно долгое время. Очень долго. «До двух лет», — пошутил я сам себе.

Но мне нужно знать, что с ней, как она, с кем она. Мне нужно знать, чем сейчас живёт этот человек. И последнее место, где я её оставил, было в Санкт-Петербурге, у матери. Может быть, тогда успокоюсь? И вообще, мне нужно время, чтобы понять, что со мной происходит. Мне нужно выбраться отсюда. «Ну вот, ещё раз я сказал об этом!» — улыбнулся я.

Обезличивание людей. Даже в своих мыслях я личности не олицетворяю, стараясь воспринимать людей безличностными существами. Я не называю их по имени, а лишь придумываю им образы. И всё для того, чтобы не испытывать чувства вины перед определённым человеком. Эгоистично, но работает. Гораздо проще обманывать, использовать и манипулировать безликим образом, нежели конкретным живым человеком. Именно поэтому у них нет имён, а зовут их образно. Конечно, я знаю имя своей Первой Любви, знаю имя той, которая по моей воле уехала когда-то жить в Питер, чтобы я мог спокойно превратиться в ничтожество. Но я не хочу упоминать их имена.

По большому счёту я ни той, ни другой ничего не обещал. И я не виноват, что та, от которой я ухожу сегодня, отдала мне столько времени и сил. Я её об этом не просил. Пусть это неблагодарно с моей стороны, но я вот так поступаю осознанно, потому что знаю, что счастья ей и мне это сомнительное совместное проживание не принесёт. Я не представляю, что такое заводить семью с нелюбимым человеком.

Дилемма? Нет. Не может быть дилеммы, надо поступать так, как считаешь нужным. Нельзя привыкнуть к тому, что любишь, нельзя вернуться к тому состоянию, в котором ты был, не испытав чего-то, что сделала тебя прежним. Если я раньше думал, что люблю одну женщину, то, повстречав и полюбив другую, я уже не смогу вернуться к тому состоянию, в котором любил первую. Это очевидно.

Да, я себя оправдываю. Оправдываю перед самим собой! Потому что я тоже человек и груз вины очень ужасен. Он может вернуть меня в то состояние, из которого она меня вытащила, а это уже будет просто кощунством по отношению к ней. И уж если она меня любит, то должна забыть свои эгоистические желания и быть радостной от того, что я счастлив, хоть и не с ней. А иначе это не любовь, а собственничество.

По сути же ничего не меняется, я должен это понимать, зачем я себя мучаю этими выдуманными и высосанными из пальца страданиями? Меняешься только ты. Всё осталось так же, как и было тогда, когда ты уехал в первый раз. Твоя Первая Любовь осталась в прошлом. Ты уже не сможешь полюбить эту женщину никогда. Потому что она осталась такой, какой и была, а ты изменился. Послушай, парень, ты посмотри через что ты прошёл! Ты полностью, совсем полностью изменился. Тебе сейчас ничего не надо, кроме стремления к своей цели.

Тебе предлагают остаться жить под крылом у красивой женщины, в уютной квартире, накормленным, ухоженным, обласканным и вытраханным. Есть все перспективы — работа, семья. Живи — не хочу. Но тебе это не надо. Ты от всего этого отказываешься, меняя своё светлое и беззаботное существование на какие-то призрачные цели. О чём это говорит? Да о том, что мирские ценности тебе стали глубоко параллельны. Тебе этого всего не надо, если ты не достигнешь своей цели. И ведь цели то не было не так давно, а появилась. В связи с чем это так получилось?

А появилась цель, потому что появилась возможность жить дальше. Тебе нужна была помощь, без которой было невозможно выбраться из потенциальной ямы. Сам бы я никогда не выбрался, не смог бы. Мне просто этого было не надо, запал кончился, похоронил себя и свою жизнь, а оказывается, достаточно было просто показать, что жить можно, не убивая себя, что ты кому-то нужен, даже не подозревая об этом. И всё — вырастает из ниоткуда желание и возможность что-то вернуть и реализовать упущенную когда-то возможность. А попросту говоря, исправить ошибки, которые до этого исправить не было сил.

Чудовищность же происходящего состояла в том, что я, поступая правильно, причинял огромную боль человеку, которому должен бы быть благодарным. И это не единственное, что не вписывалось в адекватность. Было не понятно, добьюсь ли я того, зачем еду, или нет. Потому что трудно было предположить, чем закончится моя новая одиссея, если у меня ничего не получится.

Нужно ли вообще мне будет всё это? Или нет? Для себя, а скорее для оправдания себя я решил, если всё будет плохо, и восстановить былое не удастся, то я вернусь сюда и подарю свою жизнь той, от которой сейчас уезжаю. Но верю я больше в то, что я всё ещё нужен другой, которая там, куда я собираюсь. Я же её люблю. Я признался себе в своих чувствах. Теперь надо поехать и признаться ей.

Ход мыслей прекратился, как будто я перешагнул через какой-то барьер. Пришлось остановиться и сосредоточиться. До вокзала оставалось идти минут пять. За эти пять минут мне придётся сжиться и согласиться с мыслью о том, что всё-таки любовь моя жива, как я не пытался её убить. Я с самого начала уничтожал её, а так как она была частью меня, то убивал я вместе с ней и себя. Мне не нужно было её ощущать, я не хотел её, я боялся испытывать боль и топил её в небытие. Как же, оказывается, трудно убить любовь. И у меня это практически получилось, если бы кое-кто не вмешался.

Да, я признаюсь и осознаю тот факт, что не могу жить без человека, от которого пытался избавиться. Для меня этот человек — Она. Именно так, с большой буквы и, если будет нужно, с красной строки. Я её люблю. И любовь моя возродилась, ещё раз доказав человечеству в лице меня, что её нельзя убить.

От собственного пафоса мне стало смешно. Нужно было постоять и отдышаться. Определиться то я давно определился, поеду в Питер, но чтобы придать моменту торжественности, пришлось нагнать на себя всей этой пурги. Жесть, конечно, получилась. Всегда удивлялся, на что способен мой мозг. А сейчас ещё больше удивился, на что способен я сам. Я способен воспринимать свою жизнь, то что со мной произошло и то, что со мной может произойти, с позиции иронии и сарказма. Более того, мне было цинично интересно понаблюдать, как я со всем этим справлюсь.

Мне нравился мой новый я. Я от него пёрся.

Билеты в нагрудном кармане куртки грели сердце. Есть такое понятие, определение, которое называется «уездный городок». Без разницы что это, областной или районный центр, но город, в котором нет тупиковых вокзалов, всегда оставался, и будет оставаться уездным. Это у таких городов судьба такая. Уездный в этом контексте означает унылый. Всё такое серенькое, приземлённое, маленькое и уездное. Вот Ярославль именно такой. Не то что бы я его не любил, нет, это мой родной город, я в нём родился и вырос, окончил школу и университет. Я любил его, когда-то. Эта любовь осталась там, в прошлом.

Если смотреть с вокзала в город, что открывается вид на площадь, с которой и на которой я много раз уезжал и приезжал. Перед тем, как покинуть Ярославль насовсем, я часто ездил в командировки. Каждый раз, когда я приезжал или уезжал, я подолгу смотрел на площадь из вокзального выхода. Этакий этикет прощания. Я так привык к этому жесту прощания и встречи, что город мне казался в такие моменты очень красивым и радостным. Светлым, родным. Ждущим. Сейчас это был чужой, совершенно незнакомый унылый уездный город. Что-то вроде Новосибирска. Или Читы. Какая-нибудь, как говорят, жопа мира, из которой хочется побыстрей ухать и больше никогда не приезжать.

Совершенно не хочется смотреть на этот город. Даже с вокзала. Даже, как кажется, в последний раз. Уж если и смотреть на него, то из окна вагона отъезжающего поезда. Скоро поезд. Уж если и смотреть на город, то лучше наблюдать за ним «снаружи» — так, как на него смотрят люди проезжая в поездах мимо. Полупустая платформа, вход в старое здание вокзала, милиционеры и ожидающие с вещами. Тоска ужасная. Но более точного сравнения не найти — весь этот город есть тоска ужасная.

Скорей бы поезд, а то меня уже начинает накрывать депрессия. Вот вроде бы совсем недавно ничего не накрывало и совершенно не было никаких желаний, но как только начинаешь чувствовать вкус чего бы то ни было, то мгновенно рождается аппетит. И прихоть. И капризы. Быстрее! Быстрее! Быстрее! Надо быстрее валить! Где этот грёбаный и медленный скорый поезд?

Двери вокзала раскрылись и на платформу выбежала моя Первая Любовь. Запыхавшаяся и растрёпанная, она остановилась у дверей и стала искать меня глазами. Волнуется, дышит часто. Любит, наверное, не хочет, чтобы я уезжал. Но, как бы это грустно не было, она всё равно останется без меня. Не в плане того, что ей жутко не повезло, поскольку я такой прекрасный ей не достанусь, а совсем наоборот — она, сама того не осознавая, сейчас избавляется от своего беса. Но, если у неё это на самом деле любовь, а не всего лишь нахлынувшее было забытые чувство, то я ей не завидую. Сам прекрасно знаю, что такое отсутствие рядом любимого человека. А осознавать невозможность его видеть рядом с собой всю жизнь — это вообще за пределами понимания. Человек, который любит истинно, полно и душой, никогда не примет этого, никогда не поверит. Всю жизнь будет идти к своей любви или, если слаб, надеяться и верить в чудо.

Я помахал ей рукой, и она бросилась ко мне. В глазах ужас, страх. Но умолять не стала, даже не сказала ни слова, потому что понимала, что бесполезно. Просто обняла и прижалась к груди. Действительно, что тут скажешь? Не уезжай? Глупость какая. Если не сработало тогда, не сработает и сейчас. Такая ситуация с ней у нас повторяется не второй раз. Можно даже предположить, что она молила Судьбу дать второй шанс, и ей его дали, но ничего не сказали про условия. Ирония на высоте.

Мне было её не жаль. Совершенно. Отойдёт, как отошла и тогда. Она странная и огромное ей за эту странность спасибо, но из чувства благодарности и жалости делать что-либо для человека бесчестно. Но она ещё и умная и всё прекрасно понимает, поэтому и не говорит ничего, просто обнимает, сильно и неистово прижимаясь, и плачет.

Наверное, ей хочется продлить этот момент навечно. Вот так стояла бы она и обнимала бы меня всегда. А может быть и нет, не знаю я, что хочет она на самом деле и никогда не узнаю. Да и не скажет она.

Я отстранил её о себя, поцеловал в щёку, сказал «прощай» и, нахмурившись, добавил «не плачь». Не любил я вот этого нытья. Ну, уезжаю навсегда, ну и что? Она быстренько так перестала плакать, наспех вытерев слёзы и отошла на шаг назад. Глаза ещё были влажные. Расстёгнутое пальто, которое она придерживала руками, капельки слез на ресницах, потёкшая тушь и деланное безразличие выглядели по киношному. Я улыбнулся и она, прочувствовав всю комичность своего вида, тоже.

— Вот это дело! Если бы всегда так себя вела, я бы никуда от тебя не уехал, — попытался отшутиться я, но вовремя заметил, что она сейчас такие шутки не поймёт. — Но уж раз не смогла, то теперь уезжаю.

— Я люблю тебя! — она опустила глаза.

— Я знаю. И знал всегда. Прощай.

Я прошёл в вагон в свою плацкарту. Боковая верхняя. Никогда в жизни я ещё не был так счастлив, как сейчас. Я уезжал из прошлого, из проблем, из несчастий, из своего старого я, из небытия. Уезжал от неё.

Сначала за край окна заполз её силуэт, а потом и сам город. Я помахал им рукой.

Утром так же, но только уже с другого края окна, выполз Санкт-Петербург. Город держался бодрячком. Я уже успел забыть, каким радостным и гостеприимным бывает этот город. Обычно, если в нём живёшь, то привыкаешь к его серости, потому как погодой Питер не балует, но иногда, когда приезжаешь в него, то он показывает тебе солнце. Оно скользит по крышам и последним этажам здания, кладёт свои лучи на Невский проспект, оставляя длинные тени, и щекочет золотистым светов в носу, заставляя чихать.

Я обожаю здесь всё. Я скучаю по нему всегда, даже тогда, когда я в нём жил, я по нему скучал. Если я жил на Староневском, то я скучал по Невскому, если я жил на Английском проспекте, то я скучал по Васильевскому острову, Если я жил Чёрной Речке, то скучал по Горьковской. В этом городе постоянно куда-то хочется. И постоянно есть куда пойти.

Здесь, спрыгивая на платформу из вагона, даже дышать начинаешь по-другому. Радостно. Ни одна платформа в мире не доставляет мне столько хорошего настроения, как платформа Московского вокзала в Питере. Потому что она ведёт на вокзал, пройдя через который, можно попасть на площадь Восстания. А там начинается мой любимый город. Там начинается моя любовь.

Я выбежал из вокзала на площадь. Буквально выскочил! Вот он! Зелёное здание Октябрьской гостиницы, а налево проспект, по которому я сейчас медленно пойду, рассматривая всё, что смогу рассмотреть. Это Невский!

Этот проспект начинается, когда на него поворачиваешь с Лиговского. Вроде бы ничего не меняется, но ощущение торжественного чего-то появляется. Поворачиваешь и она — широкая улица с большими, плотно прилегающими друг к другу каменными домами. И ни один не похож на другой. Они высокие, грозные, отвесные, как скалы. Стоят по разным сторонам проспекта и смотрят друг на друга. И так много-много лет. Когда-нибудь у кого-то из них не выдержат нервы, и они бросятся друг на друга. Но пока всё спокойно и кроме визуального благоговения они ничего не вызывают.

До Фонтанки от площади Восстания надо идти по левой стороне, так красивее. Пока пройдёшь это расстояние, разыграется настроение и постепенно погрузишься в город. Раньше мне казалось, что это накрывает какая-то нездоровая радость, но со временем я к этому чувству привык. Оно такое тягучее, долгое, словно тебя одолевает смех, но вместо того, чтобы смеяться, ты лишь улыбаешься уголками губ. Это такая стандартная питерская болезнь, ведь всем известно, что петербуржцы не смеются, а лишь слегка надменно и высокомерно улыбаются, над чем бы то ни было. Любая шутка, сколь угодно смешная, но всё равно, лишь уголки губ вверх.

У Фонтанки, перед мостом, где стоят кони с натёртыми яйцами, нужно перейти на правую сторону. Она светлее и по ней можно дойти до Малой Садовой улицы, где обязательно нужно посидеть у фонтана с шаром. Там на стенах домов сидят каменные коты и приученные беспризорники водят по дворам экскурсии за деньги. Там же, во дворах грабят наивных иностранцев, но это к теме, конечно, не относится.

Дальше идём по правой стороне до конца Гостиного двора и снова переходим на другую сторону, к красной башне. Там есть небольшая улочка, называется Думская. Она короткая, метров триста и в самом её конце много кабаков и забегаловок. Туда нужно обязательно заглянуть, но потом. Сейчас мы по левой стороне пойдём по проспекту до конца. Пройдём мимо Казанского Собора, «Главрыбы» и дойдём до упора. Я не люблю ходить на Дворцовую площадь через арку Главного штаба. Люблю заходить слева.

Вот она. Первый раз в жизни я её увидел ещё школьником. Она была пустынная, серая, как штормовое море, и мокрая. Настоящая каменная бухта, огромная и волнистая. С одной стороны булыжные волны бьют в Зимний дворец, а с другой в Главный штаб. Достаточно величественная картина. Конечно, со временем этот пафос из меня улетучился, поскольку на этой площади успело с того времени со мной многое произойти, но воспоминания детства всё равно останутся. Как-никак, а сердце города-мечты, о котором я мечтал в молодости столько лет.

На саму площадь заходить не надо, что там смотреть? Ну большая, ну красивая. Надо пройти вдоль дороги к Дворцовому мосту и выйти на набережную Невы, к устью, где Нева самая широкая. Это будет апофеозом, кульминацией питерских восторгов. Здесь нужно немного постоять, наслаждаясь открывшейся ширью, отдыхая от давящих домов Невского проспекта и двинуть в сторону друга, который, как я надеялся, ещё живёт там, где он жил, когда мы виделись в последний раз.

Вся прогулка заняла час, но дала мне столько эмоций, сколько не даст ни одна психотерапия и не одно переживание. Сколько жизни и энергии даёт мне этот город, сколько надежд. Почему-то только в этом городе мне хочется верить, что всё будет хорошо, что просто всё будет. Почем-то только в нём я никогда не расстраиваюсь, не переживаю, не мучаюсь. Просто живу, наслаждаясь тем, что он есть и не парюсь.

Друг меня встретил не очень радостно. Но что ему оставалось делать? «На пару дней, не дольше!» — поздоровался он со мной, а потом уже улыбнулся и добавил: «Помогу тебе найти работу и жильё. Ну и привет, дружище, сто лет не виделись!» Обнялись, конечно. Вечером посидели за столом, выпили, вернее друг выпил, а я чаю. Я ему рассказывал свою историю, а он мне свою. Было и грустно, и весело, и щемящее, и тоскливо. Давно так не было, давно. На следующий день он нашёл мне комнату. Можно было начинать жить.

Немного сложнее было с работой. Искать чего-то стоящее было бессмысленно, но у меня накопился кое-какой опыт программирования, а потому как существовало огромное количество фирм, занимающихся автоматизацией предприятий, то была возможность попробовать устроиться в одну из таких фирм. Это не очень сложно, берёшь газетку с объявлениями о работе и ходишь по собеседованиям. Если работа нужна быстро, то достаточно посетить пять-семь организаций и выбрать самую подходящую. Что я и сделал. Буквально через два дня я уже устроился в маленькую контору, которая распространяла программу 1С. Она занималась как продажами, так и поддержкой. Мне посчастливилось попасть в поддержку.

Работа заключалась в том, чтобы ездить по вызовам клиентов — в основном тёток — главных бухгалтеров и просто бухгалтеров. У этих людей, которые вообще не понятно как уживаются с другими людьми в этом мире, постоянно что-то ломалось, отваливалось и неправильно работало. Я приезжал, успокаивал и, поскольку оплата была почасовой, долго сидел, устраняя проблему. Мне нравилось это общение. Тётки, просиживающие, а некоторые уже и просидевшие, свои лучшие годы в кабинете за компьютером, легко шли на общение. Достаточно было слушать и задавать наводящие вопросы, а они рассказывали сами.

Про жизнь, про отношения, сплетни. Иногда, конечно, речь заходила и о работе, но чаще всего о жизни. Больше всего они возмущались земской несправедливости. Я тоже с ними возмущался, а что? Почему такой дисбаланс? А они всё рассказывали и рассказывали. Поскольку я выглядел достаточно скромно и по одежде и по поведению, то каждая считала своим долгом меня накормить и пригреть, так сказать, духовно. Постоянно поили чаем, угощали тортом, печеньем, иногда удавалось и полноценно поесть, если в организации была столовая.

На этой же работе у меня стали появляться новые друзья, такие же, как и я — работники службы поддержки. Простые ребята, не обделённые интеллектом, молодые и с амбициями, всем им пока где-то надо было работать. Кто-то пришёл сюда после университета или института, кто-то был сокращён на предыдущей работе, кто-то, как и я просто не нашёл себя в жизни. Мы нормально так общались, после работы пили пиво вместе, смеялись, шутили, а иногда даже ходили в клубы.

Это нормальная такая жизнь — работа, друзья, развлечения. Днём общаешься с бухгалтершами, постигая вирши сознания людей, заточённых в офисе, вечером развлекаешься с такими же, как ты — свободными от стереотипов разношёрстными хулиганами из службы поддержки. Жизнь течёт достаточно размеренно, ритмично. Во всяком случае, она действительно течёт, а не стоит на месте, как когда-то было со мной.

Деньги какие-то, пусть не очень большие, но зарабатываются, даже можно сказать, достаточно хорошие для того, чтобы снимать комнату и вкусно кушать. Можно даже купить какие-то вещи и ещё оставалось на выпивку в баре. А когда на выпивку в баре не оставалось, можно было съесть хычин и выпить пива у станции метро. Нормально так жилось.

Достаточно интересно у меня складывались отношения с алкоголем. Не то что бы я совсем не выпивал, выпивал, но каждый раз, перед тем, как отдаться во власть зелёного змия, меня накрывал ужас. Конечно, этот страх почти сразу проходил, но ощущения были не из приятных. Я понимал природу этого страха, но без того, чтобы не расслабляться при помощи алкоголя, жить было тяжеловато. Депрессия всегда витала где-то рядом, и нужно было эту депрессию чем-то гонять. Санкт-Петербург красивый и прекрасный город, в нём можно круглосуточно гулять, расслабляться и развлекаться, но даже он не в состоянии уберечь от депрессии.

Я, естественно, выпивал. Противно было по утрам, тяжело психологически, но я никогда не загонял себя в алкогольный угар. Перегорела во мне та лампочка, которая отвечала за полную отключку. Пил я теперь не до потери памяти, а лишь слегка, чтобы держаться в некотором тонусе, навеселе. Это одновременно и радовало и напрягало. Радовало тем, что психика теперь мне никогда не позволит переступить через эту грань и снова опуститься на дно. Напрягало то, что алкоголь стал повседневным моим спутником.

Себя обмануть достаточно сложно, потому что ты сам всё прекрасно о себе знаешь. Знаешь, чего ты хочешь, знаешь, какая твоя подсознательная цель, знаешь, почему ты здесь. Прекрасно видишь, чем ты подменяешь свои истинные стремления и чего ты опасаешься. Я же прекрасно понимал, что в Питер я приехал с одной единственной целью — снова увидеть её. Нет, цели были очень далеко идущие, вплоть до любви до гроба и смерти в один день в сто лет каждому, но сначала просто хотелось увидеть её. Её.

Это желание сопровождалось кучей страхов и предубеждений. Сотни предположений о плохом и лишь всего одна надежда, что всё будет хорошо. Как она сейчас? С кем? Ждёт ли меня? Но прошло уже несколько лет, возможно ли столько ждать? Любит ли она меня? А помнит ли она обо мне вообще? Я так боялся ответов на эти вопросы. Не то чтобы боялся, я просто не хотел на них знать ответы. Потому что, если бы они были не в мою пользу, то рухнуло бы вообще всё. А два раза обрушение таких масштабов судьба не прощает.

Очень опасная и сложная дилемма — я отказался от одной жизни, чтобы втянуться в достаточно ненадёжную авантюру, но сейчас сам же торможу развитие событий, в силу того, что опасаюсь, что ничего не получится. Это так странно, но почему-то это есть. Не поддаётся логике поведение людей. Это так бесит. Я ненавижу себя за это. Ты принял такое решение и сейчас боишься продолжить то, к чему шёл.

Давай, трус, решайся, начни уже делать то, зачем ты приехал в этот город. Перестань плыть по этому грёбаному течению. То, что ты сейчас делаешь, ничем не отличается оттого, как ты ползал бомжом по подвалу в поисках двери. Но там ты просто не знал где дверь, а сейчас знаешь и ползёшь на месте.

Просто сделай это. Хоть раз доведи в своей никчёмной жизни что-то до конца. Найди её, расскажи про себя, признайся в своих чувствах, спроси, как живёт она. И прими с честью, то, что должен принять. А потом будь, что будет. Ты сильный, ты сможешь. Если ничего не получится, то посвятишь свою жизнь обществу. Или другому человеку. Но об этом пока рано думать.

Найти, где она живёт, не составило труда, я просто пошёл по тому адресу, который знал, и поинтересовался у соседки, живёт ли она ещё здесь. «Да», — ответила соседка, — «Живёт. А вас я помню». Затем она подозрительно посмотрела на меня, проведя взглядом с ног до головы, и, видимо не удовлетворившись, поморщилась. «Точно помню!» — снова сказала она и, очень громко засмеявшись, захлопнула дверь. Засмеялась она как-то странно, демонически даже. Может дурная какая? Или городская сумасшедшая? В любом случаем все эти старые питерские дома навевают атмосферу таинственности и чего-то зловещего.

Я позвонил в дверь квартиры, в которой она когда-то жила и, по словам психованной соседки, должна жить и сейчас. Тишина. Позвонил ещё раз. Тишина. Вроде вечер и уже должна быть дома. Может, гуляет? Наверняка гуляет. Погода прекрасная, она молодая, красивая и свободная. Что дома сидеть? Чего высиживать? Меня что ли дожидаться? Правильно, не будет она дома сидеть, она гулять пойдёт, с ухажёром своим. Интересно, сколько времени прошло после того, как я пропал и до того момента, как она стала снова искать себе пару? Не, я здравомыслящий человек, всё понимаю, что девке пропадать? Надо дальше жить, рожать, создавать семью.

Почему я на неё злюсь? За что? Это что, защитная реакция моей психики? Какое я вообще имею право злиться? Это не она ушла из моей жизни, это я пропал, не сказав ни слова, ушёл из её жизни. Да она должна меня ненавидеть. Просто ненавидеть, не считать за человека. Я, по идее, просто должен для неё быть пустым местом. Меня не должно дня неё существовать.

Странно будет, если она вообще со мной заговорит. Интересно, а она вообще сегодня придёт? Может она ночует у этого ухажёра своего. Интересно, она с ним спит? Да какая тебе разница? Ты ревнуешь? Эгоист! Как это свойственно неудачникам — ревновать тех, кто им не принадлежит. Я любил себя подколоть. Улыбнувшись, я спустился по лестнице вниз и вышел во двор. Прогуляюсь, подумаю, что буду говорить, и время пройдёт. И не замечу как.

Во дворе никого не было. Честно говоря, питерские дворы-колодцы не особо располагают к размышлению, скорее всего они располагают к самоубийству или убийству, ну на худой конец к употреблению наркотиков, но никак не к размышлению о том, что сказать человеку, которого ты бросил несколько лет назад, но, осознав, что его любишь, вернулся, чтобы сказать ему об этом. Настоящий колодец. Со всех сторон стены, маленькая арка, и где-то высоко небо. Как всегда, когда происходит что-то важное, чистое небо. Не раз замечал, что в этом городе, когда наступает ответственный момент, яснеет небо. Или мне просто так кажется?

Что же я ей скажу? С чего начну? «Прежде всего, надо быть откровенным и давить на жалость!» — пошутил я вслух. Стены куда-то вверх понесли эхом мои слова: «Ость, ость, ость!» А, кстати, мысль. Я же в последнее время стал довольно прагматичным человеком. Воспринимаю всё цинично, действую только в своих интересах, перешагиваю через тех, кто на самом деле меня любит. Почему нет? Если рассудить здраво, то, по сути, я всего лишь нуждаюсь в этом человеке. Т. е. нуждается моё эго, которое любит. Это же не запрещает манипулировать этим человеком? Конечно, не запрещает.

Ну, так в чём же дело? Любовь любовью, а достигать желаемого надо. Иначе будет бо-бо для мозга. А столько «бо-бо» моему мозгу противопоказано. Если сработает давление на жалость, то надо давить на жалость. Рассказать, как было плохо, как страдал, как лишался. Должно помочь. Сказать, что не было сил и возможности быть вместе, что не хотел в это втягивать её. Да, был слаб, но быть слабым с благими намерениями никогда не запрещалось!

И ни слова про Первую Любовь. Тем более ни слова про то, что ты с ней спал. Надеюсь, у меня хватит ума про это не рассказывать. Звучит достаточно жестоко. Но что-то надо делать. Счастье, порой, очень дорого стоит. Иногда люди даже не догадываются о том, сколько лжи, лицемерия, жестокости и грязи стоило им счастливо существование с любимым человеком.

Из арки послышалось цоканье каблуков. Бог ты мой, да я узнаю её по звуку шагов! Такая, несколько неспешная у неё походка, основательная, неторопливая. И это через столько лет! Сейчас она выйдет из арки и всё свершится. Острые, звенящие звуки ударов каблуков по асфальту становились всё ближе, и через секунду она вошла из арки во двор. На мгновенье задержала взгляд на мне, затем сразу отвернулась и поспешила в подъезд. Я вскочил и побежал за ней.

— Не иди за мной! — крикнула она. — Не смей!

— Послушай, ну я хочу быть с тобой. Ты мне нужна, — весь мой приготовленный заранее монолог мгновенно вылетел из головы. — Я тебя люблю.

— Не иди за мной! — она повернулась ко мне лицом. — Ты понимаешь русский язык?

Я с радостью отметил, что её глаза были наполнены слезами. Но она и не старалась скрывать. Гордость её всегда была превыше страданий. Я снова начал:

— Я без тебя не смогу дальше жить.

Она улыбнулась. Я даже испугался, насколько обречённой была её ухмылка:

— Жил же до этого без меня.

— Но это была не жизнь, — я понял, что разговор бесполезен. — Это была какая-то херня. Я и жил то так, чтобы не втягивать тебя.

— Вот и не втягивай. Я не хочу тебя больше видеть. Ты для меня умер. Да я больше чем уверена. Что ты уже другой человек, а нет тот, которого я любила. Прощай. Наконец-то смогла тебе это сказать.

Она стала подниматься по лестнице, а я остался внизу. Я как бы предполагал такой исход встречи, но не думал, что делать потом, а подумать надо было. Получалось, что я пошёл на безнадёжное мероприятие, заранее зная, что ничего не получится, но втайне надеясь на лучшее. Безумие какое-то. И что дальше делать? Жить, наверное. Как всё грустно снова.

Почему я её не остановил? Почему не заставил отказаться от своих слов? Надо было её заставить меня простить и начать всё заново! Что теперь делать? Что мне теперь делать? Может быть, кто-то знает? Где искать ответ? Как вернуть всё то, что было? Я не хочу назад в прошлую жизнь, я не хочу отдавать себя кому-то, кроме неё. Но ничего уже не изменишь. Она, судья и кузнец моего счастья вынесла вердикт. Всё кончено. Всё закрыто. Всё мосты сожжены. С этого момента мой мир, мой любимый, с таким трудом восстановленный и построенный заново, начинает рушиться.

Я иду вдоль улиц по самому красивому городу в мире, и на моих глазах разворачивается трагедия. Если я выживу, если я буду жить после этого дальше, то я обязательно расскажу, как это всё происходило. Началось всё с того, что кто-то очень огромный и всесильный очень сильно ударил по небу. Небо не выдержало, треснула, просело и кое-где упало на крыши домов. От этого они стали рушиться. Кто-то огромным ластиком стал стирать то, в чём я живу.

Да сам я это всё стирал. Своей собственной рукой. Понял, что это никому не нужно. Ни мне, ни ей. Этот мир, который я так тяжело восстановил. Иду вдоль упавшего неба, дома рассыпаются, сначала падают кирпичи с крыш, засыпая осколками растрескавшийся асфальт, а затем лопаются окна. Это я стёр верхние этажи. Ещё чуть-чуть и я сотру всё до самой земли. А потом поднимусь, посмотрю вниз, и, как карту, начну стирать землю. Когда вокруг неудачливого художника ничего не останется, он опустит руки и будет думать о том, что делать дальше. Пока же он просто идёт, пусть неспешно, вдоль стираемых улиц.

Если убрать в сторону метафоры, всё это вторичное описание происходящего, то можно увидеть, что в сущности ничего не произошло. Просто я себе надумал много плохого. Разочаровался в том, что ждал, к чему шёл. Мир никто не стёр, дома стоят на месте, а небо всё такое же голубое и ясное, как обычно в Питере, когда происходит что-то важное.

Я снова пришёл к тому, от чего уходил — стал видеть то, чего хочу видеть, — плохое. Всегда, во всём, везде видеть только плохое и безысходное. Так старательно избавлялся от этого, так долго вытягивал то из себя, но так и не смог. Одно поражение и мир снова стал говном. Погода ясная, но мне кажется, что сгущаются тучи. Светит солнце, но у меня ощущение, что на город упал сумрак. Луди вокруг ходят красивые и ярко одетые, но для меня они серые и безликие существа.

А что, собственно, я сейчас хочу от своего восприятия? Оно и будет всё воспринимать таким образом. Ты только что получил под дых от судьбы. Прекрасно разыгранная постановка, которая возможно является уроком или наказанием за всё то, что я совершил. Или не совершил, хотя мог. Чёрт знает, за что там мне это всё. Хотя, я, кажется, прекрасно понимаю, за что. Хотя от этого легче не становится.

И самый главный вопрос. Что делать дальше? До этого момента было понятно, к чему идти и как. Было ясно, что мне нужно, что я хочу, как этого добиться и, что немаловажно, была ясность. Сейчас ничего этого не было. Ни цели, ни стремлений, ни любви, ни перспектив, ничего.

Я пришёл к дверям, за которыми, как мне казалось, находилось моё счастье. По логике вещей и если я всё правильно понимал, люди обычно живут для того, чтобы найти своё счастье и, став счастливыми, прожить долгую и прекрасную, полную впечатлений жизнь. Меня к моему счастью не пустили. Вернее, если быть полностью самому с собой честным, я сам от него отказался. По глупости, конечно. Сначала отказался, потом осознал и вернулся, чтобы счастье вернуть себе, но меня к нему уже не пустили. Само же счастье и не пустило. Я его, кстати, понимаю.

С этого момента мир до этих дверей не существует. Он мал. Призрачен и недалёк. Я живу в сумраке, в тумане. Не допущен до счастья. Пока двери на ту сторону мира не откроются, ничего не будет. Когда откроются двери? Никто не знает. Я точно не знаю. Может быть, они вообще никогда не откроются.

Единственное, что у меня сейчас осталось — это надежда. Делать особо нечего, буду постепенно становиться человеком, работать над собой, придумывать мнимые цели и идти к ним. Может быть, когда-нибудь двери к счастью откроются сами. Или я открою их силой. В любом случае сейчас мне очень и очень нехорошо. Никогда в жизни не был так потерян. Хорошо хоть не утратил способность себя успокаивать. Или не утратил, а приобрёл? Раньше я так не умел.