электронная
36
печатная A5
269
18+
Звёзды приведут нас домой

Бесплатный фрагмент - Звёзды приведут нас домой

Сборник рассказов

Объем:
92 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6198-0
электронная
от 36
печатная A5
от 269

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается моей семье. Спасибо каждому из вас, кто направлял меня и верил в моё предназначение

Видеть сердцем

Дворники едва справляются с огромным потоком воды, обрушивающейся на лобовое стекло. Кажется, небо разверзлось и вылило разом скопленную за тысячелетия боль Вселенной. Красиво и завораживающе, но так недолго и в аварию попасть. Кира останавливается за первым перекрёстком и глушит мотор. В машине теперь слышен лишь гнев разбушевавшейся стихии и слабое шипение старого приёмника. Девушка смотрит на Руслана, и ей становится больно дышать. Больно, потому что он никогда не видел, как чистые, словно слёзы весны, капли торопливо сбегают вниз по стеклу. Как смеющаяся парочка влюблённых несётся к крыльцу ближайшего магазина, накрываясь одним плащом. Как маленькая собачка вьётся возле ног промокшей до нитки хозяйки.

Когда Кира нанималась сиделкой к слепому мужчине, ей и в голову прийти не могло, насколько это будет тяжело. Руслану тридцать пять, и он с рождения видит перед собой только беспросветную тьму. Наверное, это страшно, думает Кира: всегда только чёрная ночь и ничего больше. Она бы с ума сошла от тоски. Но только не Руслан. Он самый жизнерадостный человек из всех, с кем ей когда-либо доводилось знакомиться. Он любит Шуберта и старые романсы. В его просторной квартире почти всё заставлено книгами. Некоторые он может читать сам, потому что они написаны шрифтом Брайля. Но большую часть из них прочла ему Кира. Ей нравятся эти долгие часы в огромной комнате, пахнущей пылью, старой бумагой и кожей, обтягивающей ветхие переплёты.

— У тебя приятный голос, — однажды подмечает Руслан. — Это даёт мне право предполагать, что ты и сама красавица.

— Вы по всем пунктам ошибаетесь, — грустно возражает девушка. Она действительно не считает себя таковой.

Вот Руслан, по её мнению, невероятно красив. Кира часто задумывается над тем, как много людей могли бы влюбиться в цвет его глаз. На улице он почти всегда ходит в чёрных очках, но ей позволено видеть его без них. И тут трудно не влюбиться, правда. Потому что глаза Руслана напоминают цвет неба перед бурей, и в них теплится жизнь. На первый взгляд, они выглядят совершенно здоровыми, но для знающего человека диагноз очевиден: нистагм и отсутствие реакции зрачков говорят сами за себя. Ужасно. Кира болезненно морщится от мысли, что ей даже известны теперь медицинские термины.

— Почему мы остановились? — тихо спрашивает Руслан, возвращая девушку из собственных воспоминаний.

— Дождь слишком сильный. Дорогу не видно, — так же тихо отвечает она.

Рука Руслана осторожно тянется к ладони Киры. Девушка молча смотрит на это, затаив дыхание. Ей нравится, что он одновременно решительный и осторожный. Возможно, если бы он мог видеть, то уже давно догадался бы о её чувствах. Он бы точно смог прочитать в этих восторженно-нежных взглядах, которыми Кира обращается к нему, все её потаённые мысли. Но он не может, и она позволяет ему узнать об этом иными способами. Вот как сейчас, через прикосновение. Кира не отдергивает руку и почти не вздрагивает. На их языке это значит «мне хорошо с тобой». Руслан переплетает их пальцы и поворачивает голову к девушке. Она читает этот жест как «я хочу говорить».

— Что такое дождь? — спрашивает Руслан шёпотом.

Ливень всё ещё барабанит по крыше с неистовой силой. Кира вглядывается в серебристую пелену и погружается в раздумья. Что такое дождь? Как объяснить это человеку, который никогда его не видел и не увидит? Для нас ведь это просто капли воды, летящие с огромной высоты и разбивающиеся о землю. В детстве, к примеру, мы обожаем грибные дожди и огромные лужи, в которых отражается небо. Бегаем по ним в резиновых сапогах, несмотря на родительские запреты. Потом сушимся где-нибудь во дворе, подальше от родных окон со своими друзьями. Но, когда мы вырастаем, его тихая музыка перестаёт быть для нас песней ангелов. Словно вся магия этого мира уходит от нас вместе с взрослением, и вещи приобретают свою привычную бытовую форму.

Кире хочется, чтобы Руслан понял, что в дожде есть своё особенное волшебство. Чтобы он почувствовал, каково это — быть загипнотизированным плавным движением воды по стеклу. Поэтому она просто выдыхает одно слово — «любовь».

— Любовь? — переспрашивает мужчина, и на его лбу проявляется едва заметная морщинка.

— Да, это любовь неба, которая льётся на землю из облаков, — продолжает Кира уверенно. — Представь себе миллиарды маленьких капель, каждой из которых суждено разбиться, чтобы подарить людям это удивительное чувство. Иногда на них попадает луч солнца, и тогда они превращаются в радугу.

— А радуга — это тоже любовь?

— Всё в этом мире любовь, если умеешь видеть её сердцем.

И больше им слов не надо. У них есть больше, чем слова или даже взгляды. И это нельзя увидеть. Можно только почувствовать.

Наш мир в осколках

Море в эти часы удивительно спокойное. Словно восход солнца — единственная вещь, которая может усмирить его неукротимую силу. Луи видел много раз, как огромные волны обрушивались на прибрежные валуны, разбиваясь о них с чудовищным рёвом, рассыпая брызги на песчаный берег с множеством разноцветных мелких камушков. Он видел, как отбившиеся от причала лодки во время сильного шторма в руках беспощадной стихии превращались в груду крохотных щепок. Но в это короткое мгновение, когда на горизонте появляется бледно-жёлтая полоса, и всё небо окрашивается в тёплый молочный оттенок, а затем робкие лучи, словно ручейки расплавленного золота, растекаются по поверхности водного зеркала, — море затихает. Так, в тишине, прерываемой лишь криками чаек и плеском ласковых волн, рождается новый день. И Луи в какой-то степени понимает эту угрюмую стихию, превращающуюся в кроткого младенца при виде алых всполохов рассвета. Потому что он знает, каково это — быть зависимым от прекрасного зрелища. Знает, каково это — ждать. Он ждал появления зелёных глаз затягивающих на самую глубину, из которой не выбраться (не потому, что невозможно, а потому, что не хочется), в осколке старого зеркала. Но вот уже три года подряд вместо любимых глаз Луи видит только почерневшую, будто от копоти, поверхность безжизненного стекла, и ему хочется быть бушующим океаном, чтобы кричать о своей боли ночи напролёт и разбиваться о камни отвесных скал. Да только он просто человек с половиной сердца. Одинокий и потерянный в огромном мире, где люди находят друг друга в отражении зеркала. Поэтому каждую ночь Луи выходит на берег, садится на остывающий песок и смотрит на залив, ожидая восхода солнца и вспоминая чарующую зелень доверчивых глаз.

***

Луи исполняется четырнадцать, и он прекрасно понимает, что этот день особенный. Потому что на четырнадцатый день рождения ты получаешь свой осколок зеркала, который служит единственным средством связи с половинкой, предназначенной каждому самой Вселенной. Луи с детства знает легенду о злой Судьбе и несчастных влюблённых, он уже давно заучил её наизусть:

В горах, на скале, с облаками играя,

Судьба отдыхала под сенью рябин,

А рядом, под вишней, Любовь молодая

В прекрасные косы вплетала рубин.

С утра собирали плоды и коренья,

А после бежали в полуденный зной

Босыми ногами по теплым каменьям

К огромным озёрам, где пахло весной.

И вот как-то раз у прохладной воды

Любовь повстречала румяную Верность,

И в то же мгновение в сердцах молодых

Бутоном раскрылась цветущая нежность.

Да только не ведали нежные девы,

Что в сердце Судьбы затаилась печаль.

Обрушились чары, рождённые гневом,

И души влюблённых загнали в хрусталь.

С тех пор всем живущим печальная участь

Искать половинку в осколках зерцала,

Томясь в ожидании, страхами мучась,

Чтоб Верность Любовь свою отыскала.

И когда с нежным трепетом Луи принимает из маминых рук сверкающий осколок, он знает наверняка, что обязательно увидит там чьи-то прекрасные глаза, в которые влюбится без памяти. Поэтому он ни на секунду не расстаётся с драгоценным подарком, боясь пропустить долгожданную первую встречу со своей родственной душой. Он часами может лежать в постели и мечтать под плеск волн и шум ветра, шуршащего по стенам огромного маяка, где они живут с мамой и сестрами уже несколько лет. Но ожидания не оправдываются, а легенда о родственных душах не спешит сбываться. Дни превращаются в недели, недели — в месяцы, а Луи всё так же бродит в одиночестве по мрачному побережью с прозрачным куском стекла, надеясь увидеть там хоть что-то кроме собственного отражения. В июле, как обычно, на маяк прибывает его лучший друг Зак, и на этот раз он привозит с собой свою половинку — кареглазую шатенку с ребяческой улыбкой и приятным бархатным голосом. Луи с нескрываемой завистью наблюдает за тем, как Зак бессовестно счастлив с Лесли, и его сердце до краёв наполняется черной тоской. Ему до дрожи хочется всего этого: волнительных «встреч» сквозь хрупкую поверхность стекла, разгадывания загадок о том, где и как найти друг друга, впервые увидеться вживую, услышать голос, прикоснуться…

— Ты обязательно встретишь её, — в который раз твердит Зак, и Лесли активно кивает в подтверждение слов своего возлюбленного, на что Луи лишь пожимает плечами и грустно улыбается, мол, вам-то хорошо говорить, вы есть друг у друга, а я уже шесть месяцев разговариваю с пустой стекляшкой.

Год пролетает в томительном ожидании, и Луи уже почти отчаивается. Он часами сидит на песке, кутаясь в теплую куртку, и смотрит на бушующее море, волнуемое январскими ветрами. Он всё реже достаёт из кармана потёртых джинсов предмет, доставляющий ему столько переживаний и неприятностей. Ему кажется, что Судьба издевается над ним, потому что считает его недостойным любви. Выкинуть бы эту чёртову стекляшку — и дело с концом. Но сердце предательски шепчет, что нужно подождать ещё немного, и осколок по-прежнему остаётся зажатым в загорелой руке.

Февраль приносит с собой ледяной ветер и головокружение от переизбытка чувств. В первый день месяца Луи по привычке сидит на пляже, чуть ёжась от морозного воздуха. Зеркало, подрагивая от напора ветра, лежит у него на коленях, но он не смотрит на него непрерывно, как делал это раньше, потому что давно перестал ждать чуда. Свинцовые тучи над головой и рыбацкое судно на горизонте с некоторых пор кажется ему куда более интересным зрелищем. Может быть, поэтому Луи не сразу замечает перемены в «сверкающей штуке» на его коленях. В какой-то момент он просто чувствует на себе чей-то взгляд и едва не падает в обморок, таращась в осколок зеркала. Дрожащими руками Луи поднимает зеркало перед собой и тонет в глубине внимательных зелёных глаз, с интересом изучающих его лицо. Он часто моргает, пытаясь прийти в себя от шока, и его совсем не заботит тот факт, что он, скорее всего, выглядит глупо. Изображение на секунду смазывается, но после Луи может видеть лицо незнакомки целиком, и это лучшая вещь, которая случалась с ним когда-либо. Он окончательно и навсегда влюбляется в эту скромную улыбку, ямочки на щеках, шоколадные кудри, сползающие на лоб, и счастливый блеск малахитовых глаз.

Через месяц Луи уже знает о Терезе всё: что у неё есть ленивая пушистая кошка, старший брат Джек, плакат с группой «The Script» над кроватью, статуэтка в виде дельфина на книжной полке рядом с томом шекспировских сонетов и много-много других мелочей, составляющих жизнь его зеленоглазой половинки. Тереза выводит на разлинованной бумаге короткие послания черным маркером, а Луи рисует ей ответы на песке. И хотя последний на сто процентов уверен, что его каракули разобрать невозможно, Тереза всё-всё понимает, и от этого в груди Луи разрастается какое-то особенное тепло, которое согревает его в эти долгие ночи на побережье.

Плеск волн, бескрайнее чёрное небо над головой, усеянное мириадами крохотных звёзд и те сладостные минуты, когда голубые глаза встречаются с зёлеными — так проходит их первое совместное лето, и Луи готов до самого рассвета обмениваться с Терезой душами через тонкую грань стекла. А ещё он ждёт того момента, когда они, наконец, встретятся по-настоящему. Ему так много хочется рассказать ей, запустить пальцы в густые и мягкие (Луи уверен, что они мягкие, потому что иначе и быть не может — это же Тереза) кудри, расцеловать ямочки на щеках и прижаться к нежным, как лепестки розы, губам своими. И Луи знает, что до этого осталось не так уж и много времени, а потому не может сдержать своего волнения. Они решили, что вместе поступят в Челси-колледж, потому что его программа подходит для них обоих: там есть фотография для Терезы и отделение драмы для Луи. С одной стороны им не терпится распрощаться с дурацким куском стекла, отделяющим их друг от друга, но с другой — этот нежный трепет, который они оба испытывают в тот момент, когда встречаются взглядами сквозь холодную зеркальную твердь, делает эту любовь сказочно-волшебной.

Но сказка заканчивается за неделю до их отъезда в колледж. Луи приходит на пляж, когда на западе пылает зарево заката. Августовское солнце уже не такое тёплое, и оттого песок под ногами юноши остывает слишком быстро. Ласковый бриз щекочет его лицо, и он на секунду закрывает глаза, наслаждаясь моментом. Зеркало по привычке покоится в руке, и Луи переворачивает его, улыбаясь от предвкушения, но весь его мир рушится в одночасье, когда вместо любимых зелёных глаз в отражении он видит безжизненную чёрную поверхность. Он часто моргает, как в ту первую «встречу» с Терезой, и в ужасе мотает головой: нет, не может быть, нет.

Через час одежда Луи мокрая, а весь песок усыпан отпечатками его босых ног. Ему кажется, что он умер или застрял в очень плохом сне и не может проснуться. Это всё не может быть правдой. Нет. Но, в конце концов, Луи не идиот. Он знает, что это означает. Такой же потемневший осколок валяется в верхнем ящике комода в комнате мамы. Зеркало стало таким спустя две с половиной недели после того, как отец ушёл в море в очередной раз. Они ждут уже шесть лет, но вестей нет. Поэтому они застряли на маяке. Луи знает, что его мать никогда не сдастся, что она будет ждать, хоть целую вечность. Он тоже ждал вместе с ней какое-то время, да только повзрослел и осознал, что это бессмысленно. Луи не идиот. Он прекрасно всё понимает. Тереза никогда не рассталась бы с зеркалом намеренно. Его Тереза никогда бы не поступила с ним так. А значит исход лишь один — его зеленоглазой половинки больше нет.

Поэтому Луи больше не любит закаты. Он и в море-то, некогда горячо любимом, разочаровывается, а потому сбегает подальше от бирюзовых волн с чайками в кипящий жизнью Лос-Анджелес, просаживает там большую часть денег, отложенных на колледж, и лечится (да только плохо выходит) случайными связями в грязных клубах и прокуренных пабах. И Луи правда изо всех сил старается не видеть в каждом прохожем зеленоглазого призрака, но это единственное, что он видит перед собой, когда его мозг затуманен травкой и дешёвым алкоголем (то есть почти всегда).

И всё же от себя не скроешься, поэтому после трёх лет, осыпанных пеплом сожжённых надежд и щедро сдобренных горькой печалью, Луи возвращается на маяк, с виноватым видом просит прощения у матери, которая постарела, кажется, ещё лет на пять, и садится за старые книги. После двух недель в компании моря и сестёр, он, наконец, поднимается в свою комнату и достает из запылённой тумбочки почерневший осколок. Луи неуверенно вертит его в руках, и ему кажется, будто за этой ужасной копотью он видит насмешливую ухмылку самой Судьбы. Он хочет выбросить эту теперь уже ненужную вещь, но что-то внутри него не даёт это сделать, поэтому он просто спускается на пляж и садится на остывший песок, вновь сжимая в ладони зеркало. Луи чувствует себя четырнадцатилетним подростком, словно этот ритуал с закатом и зеркалом — маленькое путешествие во времени. И ему хочется плакать, потому что у того Луи надежда была, и он ещё мог что-то изменить, а у этого… А у этого Луи нет ничего, кроме потемневшей стекляшки и раздробленного на кусочки сердца.

***

Луи приходит сюда уже восьмой вечер подряд, и он правда отказывается признаваться самому себе в том, что это становится похожим на сумасшествие. Сумасшествие было, когда он понял, что потерял свою родственную душу навсегда. А сейчас это так, побочный эффект, фантомные боли. Он в десятый раз перечитывает приглашение на свадьбу Зака и Лесли, пытаясь усвоить смысл золотистых завитушек, напечатанных на белоснежной дорогой бумаге. Луи настолько увлечён этим занятием, что не сразу слышит позади себя тихое шуршание резины по песку. Он подпрыгивает от неожиданности и оборачивается на звук собственного имени, произнесённого тихим хрипловатым голосом.

И в следующую секунду внутри него что-то с грохотом рвётся. Словно одновременно лопаются сотни тросов, и прикреплённый к ним груз срывается вниз, оседая где-то в районе желудка, потому что прямо перед ним знакомые до боли глаза — её глаза. Тереза. Луи повторяет имя вслух и дергается от непривычной жесткости собственного голоса. Он вцепляется взглядом в бледное лицо незнакомки с впалыми щеками и пытается разглядеть в ней свою Терезу. Ему это с трудом удаётся, но он узнаёт в этой девушке робкую девочку с глупой добродушной улыбкой и очаровательными ямочками.

— Привет, — шепчет она, и Луи подмечает ещё одну деталь — волосы Терезы настолько длинные, что густые кудри почти достают до локтей.

— Моя Тереза, я думал ты… — голос Луи ломается на каждом слове из-за противного комка, застрявшего в горле.

А потом его взгляд падает вниз, и все детали паззла складываются воедино: ноги девушки прикрыты тёмно-зеленым пледом, изящные руки покоятся на подлокотниках инвалидного кресла, голова чуть наклонена вбок, как у любопытного ребёнка, наблюдающего за своей мамой. Луи плевать, что песок впивается в колени, когда он в слезах ползёт к Терезе и касается губами её холодных пальцев. Ему так много хочется сказать, но вместо этого Луи поднимает глаза, и в тот момент, когда голубой встречается с зелёным, всё вокруг теряет своё значение. Есть только синее небо и изумрудные волны.

— Я могу смотреть в твои глаза до тех пор, пока не поднимется солнце, — голос Терезы, словно тягучая карамель, и у Луи кружится голова от её растянутых гласных.

— Почему? — спрашивает он, с болью глядя на своё кудрявое чудо.

— Потому что я люблю тебя больше жизни.

На губах Терезы расцветает нежная улыбка, и Луи готов забыть на время о тех вопросах, которые он должен задать, но он пересиливает себя и грустно качает головой.

— Нет. Почему ты не сказала мне? Почему не нашла раньше?

Тереза мрачнеет и будто бы уходит в себя ненадолго, а Луи терпеливо ждёт ответа, потому что, уверен: он имеет право знать.

— Я хотела дать тебе время насладиться жизнью, Лу, — начинает она, осторожно подбирая каждое слово. — Ты не должен был тратить молодость на дежурство у кровати калеки.

На последнем слове Тереза немного морщится, изо всех сил стараясь скрыть свою муку за натянутой улыбкой, но Луи не нужно смотреть на возлюбленную, чтобы читать её эмоции — это у них на генетическом уровне.

— Без тебя я вообще не жил, — уверенно возражает он. — Ты не должна была решать за меня, милая. Нам следовало пройти через это вместе. Родственные души, понимаешь?

Тереза поджимает губы и неуверенно дергает головой в знак несогласия.

— Ты бы поступил на моём месте точно так же. Мы оба знаем это, к чему ненужные споры, Лу?

Луи молчит, ибо знает, что Тереза права — он бы сделал всё, чтобы отгородить свою половинку от таких страданий. И что бы там ни говорили о всепоглощающей страсти и союзе двух людей, иногда приходится принимать такие решения, от которых никому не бывает легко.

— Я знаю, тебе было тяжело, — Луи поднимается с песка и переплетает их пальцы. — Но ты больше не одна. И никогда больше не будешь одна.

Губы Терезы мягкие и терпкие, как мёд, а её волосы изумительно пахнут сиренью. И хотя Луи понимает: впереди не самые простые времена, но, пока их сердца бьются в унисон, никакие бури судьбы не смогут сломить любовь двух родственных душ, поклявшихся однажды друг другу в верности через тонкую грань старого зеркала.

Лекарство

Зима обрушивается на Англию уж как-то слишком внезапно. Ежедневные туманы сменяются первыми, робкими заморозками, и в воздухе просыпается эхо приближающихся холодов. Лондон преображается до неузнаваемости буквально за одну ночь: мороз будто намертво сковывает почву льдом, так что теперь даже в самых грязных районах можно смело расхаживать в отполированных ботинках. Хотя, конечно же, к десяти часам от инея и первого, выпавшего столь рано в этом году снега, ничего не остаётся. Заспанное солнце лениво пробивается сквозь серые тучи, как бы вхолостую согревая продрогший город. Но на лицах людей читается какая-то взволнованная радость. Впрочем, тому есть вполне логичное объяснение: от первых холодов до Рождества рукой подать.

Дэниел Брукс, безусловно, входит в число тех, кто со странным трепетом ожидает наступления праздников. Он с блаженной улыбкой подпевает знакомым исполнителям на радио, увеличив сегодня громкость чуть больше обычного, и, останавливаясь на светофорах, ритмично постукивает по рулю пальцами. Всем своим видом он производит впечатление человека, абсолютно довольного своей жизнью, и трудно представить, что ещё каких-то десять месяцев назад его ежедневное расписание ограничивалось приёмом антидепрессантов, истериками и паническими атаками, а плюсом к этому багажу — бесконечным потоком боли и разочарования.

О пережитом прошлом Дэниел почти не вспоминает. Все его мысли занимает сейчас ближайшее будущее, а именно перспективы, открывшиеся ему с тех пор, как он, наконец, решился пройти полный курс сценарного мастерства у самого Роберта Макки. Старик, без сомнения, мастер своего дела, раз смог разжечь с новой силой давно угасший огонь в душе Брукса.

Дэну было всего 23, когда он чуть не угробил себя в буквальном смысле. Поникший, потерянный, влачащий жалкое существование молодой юноша, медленно угасающий с каждым днём — вот что представлял из себя этот человек тогда. Он уже и не помнит, как именно выбрался из этого, но твёрдо уверен в одном: в этот кошмар больше никогда не вернётся. Поэтому всё, что напоминало ему о тех ужасных днях, было без сожаления сожжено и развеяно по ветру. За эти десять месяцев реабилитации Брукс здорово изменился: несколько раз радикально менял причёску и цвет волос, остановившись, наконец, на скромном ёжике и своём натуральном чёрном; вернулся в привычный вес, сменил место жительства, восстановил некогда утраченные важные связи, завёл собаку и, самое главное, снова начал творить. Бессонные ночи, проведённые в библиотеках за чтением книг, недели беспрерывного труда в компании кофе и черновиков различных сценариев, которые оттачивались, фильтровались, доводились им до совершенства, — этим он жил и лечился последние полгода.

Сейчас, подъезжая к университету, где читает лекции тот самый американский гуру, двадцатичетырёхлетний сценарист из Лидса отчётливо понимает, что от мировой известности его отделяют всего пара шагов — в прямом и переносном смысле. Зная наперёд, что парковка до отказа забита машинами студентов, Дэниел оставляет свою «Тойоту» на соседней улице и, приподняв ворот пальто, устремляется к пешеходному переходу. Он скромно, но без свойственной ему временами надменности, улыбается идущим навстречу людям и внутренне ликует, ловя на себе особо заинтересованные взгляды. Брукс с удовольствием осознаёт, что ему нравится, по-настоящему нравится снова быть частью социума, принимать эти негласные комплименты в виде восторженных улыбок и лёгких поворотов головы в его сторону. Мысль о том, что природное обаяние не исчезло в эмоциональных мясорубках, в которых ему не посчастливилось побывать, невероятно греет душу. В данную минуту он являет собой живое воплощение лондонской погоды — царственное спокойствие и сдержанная радость.

Миновав проспект, Дэн уже сворачивает в сквер, окружающий со всех сторон здание университета, как вдруг его окликает чей-то хриплый голос. Несколько секунд брюнет оглядывается в поисках источника звука и, наконец, находит — от остановки навстречу ему шагает бледный высокий юноша. Его спутанные волосы, оттенком напоминающие бельгийский шоколад, чуть подрагивают на ветру; лицо наполовину закрывает тёплый шарф, а руки надёжно спрятаны в карманах тонкого пальто.

— Гарри! — восклицает Брукс, когда тот приближается к нему, и дружелюбно раскрывает руки для объятий.

Уильямс как-то неловко ныряет в них и тут же спешно отстраняется.

— Давно не виделись, — тихо бормочет он, устремив взгляд тёмно-карих глаз на Дэниела.

— Да, очень.

год назад

C тяжёлым сердцем Дэниел подходит к знакомому коттеджу. Ледяной ветер пробирается под куртку, а, может быть, и под рёбра тоже. Он не знает, почему после каждой затянувшейся ссоры, несмотря на клятвы покончить с этим, данные самому себе, ноги сами несут его к их дому. Прощать Беккер многочисленные предательства — признак полнейшего сумасшествия, но Брукс не может дать ответ на вопрос, почему он это делает. Почему позволяет Ванессе вытирать о себя ноги снова и снова. Он правда не понимает. Или просто не хочет понимать.

На кухне и в гостиной горит свет, и брюнет с надеждой думает, что Беккер на подсознательном уровне ждёт его. От этой мысли внутри Дэна что-то ухает и проносится, подобно метеориту, через всё его существо. Он шумно выдыхает, собираясь с духом, и нажимает дважды на кнопку звонка, отчего-то забыв про связку ключей в кармане.

Ванесса открывает не сразу. Попадая в плен серых глаз, Брукс едва не плачет от счастья и с трудом сдерживается от того, чтобы броситься на шею девушке. Последняя же несколько долгих секунд равнодушно смотрит на Дэниела, а затем отходит от двери, пропуская его внутрь.

— Ты за вещами, да? — спрашивает Беккер, и брюнет почти давится горьким воздухом.

— Несс, я… — но закончить он, к счастью, не успевает, потому что из гостиной выплывает сонный Гарри Уильямс.

— Да, я за вещами, — глухо говорит Дэниел, искренне поражаясь твёрдости собственного голоса, потому что внутри всё вмиг превращается в фарш.

На лице Гарри застывает выражение полнейшего ужаса. Он открывает и закрывает рот, словно рыба, но Ванесса прерывает эту сцену тем, что целует Уильямса в щёку.

— Мы не будем тебе мешать, — спокойно говорит она опешившему Бруксу и утягивает за собой в сторону кухни не менее шокированного Гарри.

Не помня себя от отчаяния, Дэниел несётся в ванную на втором этаже и медленно скатывается там по стене, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Два дня, всего два дня назад он был частью этого дома, частью жизни Ванессы, а теперь его выставляют на улицу, как побитую шавку, да к тому ж ещё и нашли ему замену. Нет, Брукс знал, всегда знал, что происходит за его спиной, в том числе и об интрижке с Гарри, но даже в самых страшных кошмарах он не мог представить себе такое.

Придя немного в себя, он на полусогнутых идёт в гардеробную, достаёт с полки свой чемодан и без разбора принимается скидывать в него все свои вещи. Убраться отсюда как можно дальше — вот о чём Дэниел мечтает в первую очередь, и спешит скорее осуществить желаемое.

Уильямс находит его в спальне, когда он, сидя на полу, пытается справиться с заевшей молнией. Парень молча подходит к нему, садится на корточки и, мягко убрав руки Брукса, застёгивает чемодан.

— Спасибо, — сдавленно шепчет брюнет и, суетливо поднявшись, позорно несётся с вещами к двери.

— Дэн! — кричит Гарри, выбегая за ним на лестницу. — Дэн, прости меня, прошу!

— Нет проблем, — очутившись внизу, отвечает Брукс удивительно ровным голосом и, вручив ключи и кольцо Ванессе, вылетает прочь из дом, оставляя в прошлом ту, кого когда-то называл «своей».

***

— Ну что, как ты? — первым прерывает молчание Дэниел, прекрасно понимая, что оба думали сейчас об одном и том же.

Уильямс пожимает плечами, всё ещё внимательно разглядывая стоящего перед ним брюнета, и только сейчас Брукс замечает, как сильно Гарри изменился с их последней встречи. Волосы, некогда собранные в хвост, теперь полностью открывают уши и, наверняка, едва достают до середины шеи. Под глазами, взгляд которых кажется давно потухшим, лежат глубокие тени; скулы заметно заострились, а бледная кожа почти полностью лишилась естественного румянца. Всё это выдаёт в нём серьёзно больного человека, и Дэниелу прекрасно известно имя этой болезни — Ванесса Беккер.

— А ты как, Дэн?

— О, я прекрасно! — абсолютно честно отвечает Брукс, и сияющий блеск миндальных глаз служит тому подтверждением.

— А ты… — тихо начинает Гарри, но почему-то осекается, вместо этого спрашивая: — Неужели учишься?

— Заканчиваю курсы у Макки, — с улыбкой подтверждает брюнет, с удовольствием наблюдая, как брови Уильямса на мгновение подскакивают вверх от изумления. — А что насчёт тебя?

Парень тут же мрачнеет и, вынув из кармана свёрнутые в трубочку бумаги, небрежно взмахивает ими перед лицом Брукса.

— Ищу работу уже несколько месяцев. Вот иду на очередное собеседование.

— Оу, ну тогда удачи с этим! — Дэниел ободряюще хлопает Гарри по плечу и с беспокойством глядит на циферблат наручных часов. — Что ж, мне пора, приятель. Рад был тебя повидать.

И, улыбнувшись напоследок, бодрой походкой направляется в сторону сквера. Но у самых ворот Уильямс вновь окликает его, заставляя обернуться.

— Почему ты счастлив?! — в отчаянии кричит он, обратив на себя внимание нескольких зевак.

— Что? — глупо переспрашивает Брукс, сбитый с толку внезапным вопросом.

— Почему из всех нас только ты счастлив? Почему ты смог излечиться?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 269