электронная
180
печатная A5
451
18+
Золотой ларец

Бесплатный фрагмент - Золотой ларец

Повесть рыбака Маруфа

Объем:
284 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-6506-5
электронная
от 180
печатная A5
от 451

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

КНИГА ПУСТЬ НЕ ПОПАДАЕТ В РУКИ

НИ ДЕТЕЙ, НИ СПЛЕТНИЦ, НИ ГЛУПЦОВ

Вступительное слово

ЗОЛОТОЙ ЛАРЕЦ (Поветь рыбака Маруфа) представляет собой переложение части рассказов «КНИГИ ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ» в стихи. Такой жанр средневековая арабская критика называла «акд» (по системе заимствований аль-Казвани). Стремясь сделать перевод как можно ближе к языку «КНИГИ…», я допускал дословное использование текста (приём «тадмин»). Сюжетные линии рассказов «КНИГИ…» я позволял себе несколько видоизменять.

Приступая к работе над «Повестью…», я ставил перед собой задачу собрать наиболее красочные по языку места знаменитого сказания. Я подумал также, что, несмотря на разнообразие тем, все рассказы могут естественно объединяться вокруг одного главного героя.

После названия каждого рассказа я указываю место «КНИГИ…», которое было переложено в стихи (номер тома восьмитомного перевода М. Салье и страницы). В качестве эпиграфов использованы отдельные фразы или стихи «КНИГИ…». Из неё же взяты почти все пояснительные сноски в тексте «Повести…». (В противном случае они отмечены словом — Автор).


После любящих слово АРАБОВ

И замечательного переводчика М. А. САЛЬЕ

Прославляет ИХ ТРУД

Удачливый в рифмах Илья СТЕФАНОВ

Слово о Повести Маруфа

Предисловие

VII, 5—12

Если бы душа моя была в моих руках,

и я отдал бы её тебе за эту повесть,

моё сердце на это бы согласилось.

Царь царей, властитель Хорасана,

Чтил среди придворных мудрецов

Знатоков Хадиса и Корана,

А средь слуг — рассказчиков-чтецов.


Он любил старинные преданья

О царях и витязях лихих,

И рассказы, повести, сказанья

О делах великих и простых.


Каждый, у кого рассказ был строен,

В душу проникал, тоску леча,

Похвалой был царской удостоен

И халатом с царского плеча.


Если ж выходил рассказ прекрасным,

Царь дарил подарок дорогой:

Тысячу динаров хорасанских

И коня в исправе золотой!


Лучшими рассказами в те годы

Были те, что сочинил Синдбад:

Книга приключений Морехода —

Словно волшебства цветущий сад!


В ней, однако, правды маловато,

А придумке-вымыслу — простор.

Где Синдбад найти мог столько злата,

Никому не ясно до сих пор.


Но дошла до царственного уха,

Завладев державной головой,

Весть о чудной повести Маруфа,

Сухопутным звался он молвой.


Говорили, что его рассказы —

Как из моря мудрости улов.

Говорили, что тесны там связи

Правды жизни с краской звучных слов.


Повесть ту читают не от скуки.

В ней — предупрежденье для чтецов:

Книга пусть не попадает в руки

Ни детей, ни сплетниц, ни глупцов.


Царь вскричал: «Найти мне повесть эту,

Записать, доставить в Хорасан!»

И, два года рыская по свету,

Разыскал её купец Хасан.


Царь назвал ту повесть сущим кладом,

А другие слушать не хотел!

Он купца осыпал чистым златом

И в одежды царские одел.


Дал коня. На нём была исправа

В злате вся, от стремя до удил.

Землю дал с селеньями и справа

От себя Хасана посадил!


Клад волшебный, утешенье в слове,

Царь велел в златом ларце замкнуть.

И с тех пор он слушал чудо-повесть

Всякий раз, когда стеснялась грудь.

Слово о Маруфе

Вступление

V, 263—268

Шёл по городу Багдаду человек

С ношей дров на поседевшей голове.


По тому, что он имел худую плоть,

Видно было, позабыл о нём Господь.


Гнёт-усталость и густой полдневный зной

Мир пред взором застилали пеленой.


Наш носильщик от таких злых дел размяк,

И в печали рассуждал примерно так:


«Неужели служит наша голова,

Чтоб носить на ней то пищу, то дрова?


Хорошо, конечно, что под ношей тень,

Но в такой тени не сладко в жаркий день!


А сегодня над Багдадом злющий зной,

На песок нельзя ступить босой ногой!


Я в жару под тяжким грузом изнемог,

Стал неверным шаг свинцом налитых ног.


Всё! Нет мочи! Отдохну. Да, решено!

Здесь как раз полито и подметено,


Воздух ровный — сам стремится влиться в рот.

И скамья зовёт на отдых у ворот!


Где ты, молодость, и где былая стать?

Нет, мне надо отдохнуть и подышать.


Ах, блаженство — шевелить ступнями ног,

Ощущая телом нежный ветерок!


Да к тому же здесь и музыка слышна.

О мой Бог, какая звучная струна!


И слышны под лютню звуки голосов

В чтеньи, пеньи ли чарующих стихов.


А стихам (о, что творит кудесник чтец!)

Вторят птицы (научил их петь Творец!).


Ох ты, господи! да что ж за праздник там?

Подойду немного ближе к воротам.


Сад — из лучших, из ухоженных садов,

Между зеленью — зеркальный блеск прудов.


А из окон, с ароматом сада слит,

Запах кушаний дурманит и манит!


О мой Бог, наш Господин, творец всего!

Наделяешь Ты без счёта одного,


А другого — он хоть лоб себе разбей! —

Оставляешь Ты без милости своей!


Как же так? В грехах своих, о славный мой,

Я раскаивался сразу пред Тобой.


Правда, я сопротивлялся злой судьбе,

Но ведь я и не выигрывал в борьбе!


Я не лезу своевольно в Твой чертог,

Властен Ты во всякой вещи, о мой Бог.


Потрудился Ты! Одних обогатил,

А других забыл — на всех не стало сил!


Тех возвысил — ну и что? Ты так хотел,

А других унизил — много сделал дел!


Ты велик, Творец, и власть Твоя сильна.

Власть же делать, что ей хочется, вольна!


Ты судил жить в счастье-радости одним,

В унижении-усталости — другим.


На земле, о сколько их, других, живёт

Под палящим солнцем дня во мгле забот!


Я и сам — о годы-бремя, жизнь-беда! —

Так живу, клонясь под тяжестью труда.


Давит сердце ноша тяжкая моя,

А другой так не трудился даже дня!


В наслажденьях и веселье он живёт,

И во славе, и довольстве ест и пьёт.


Правда, странно, что из капли мы одной,

И подобны, и равны мы меж собой,


Только есть у нас различие, оно

Разнит строго нас, как уксус и вино.


Но поверь, мой Бог, всегда я говорил:

Мудрый Ты и справедливо поступил!»


Над Багдадом, между тем, спустилась ночь,

И носильщик уходить собрался прочь.


Но старик-слуга вдруг вышел из ворот.

Он сказал: «Мой господин тебя зовёт».


И носильщик, поразмыслив только миг,

Сделал то, о чём просил его старик.


Ношу бросив и вздохнув разок-другой,

Он пошёл, сопровождаемый слугой.


Дом приветливостью встретил от дверей,

И, казалось, он был создан для гостей.


Всё там было, чтоб мир-отдых ощущать,

И на всём была достоинства печать.


Наш носильщик проведён был в светлый зал,

Где гостей блестящий круг пестрел-сиял.


Зал просторен был, красив — предел мечты!

Меж колоннами кругом ковры, цветы,


А на скатертях стояло для гостей

Много кушаний роскошных и сластей.


И стояли там среди букетов роз

Чудо-вина из отборных красных лоз.


Всё там было, что бывает на пирах,

А средь всех сидел хозяин на коврах.


Он в годах был, но спина была ровна,

Щёк его едва коснулась седина.


Он красив был, как влюбившийся узрит,

И имел как царь величественный вид.


Наш носильщик древним кратким словом «Мир»

Поприветствовал собравшихся на пир.


А хозяин попросил его присесть

И велел подать ему попить-поесть.


Наш носильщик съел цыплёнка, съел хурму,

Выпил что-то, и вернулся дух к нему.


Тут хозяин молвил: «Брось стесненья плен!

День прихода твоего благословен.


Кто ты, ставший провидения послом,

И скажи, каким ты занят ремеслом?»


«Я Маруф. Я здесь носильщиком служу.

Я за плату с рынка тяжести ношу».


А хозяин возразил: «А я Синдбад.

Я про жизнь твою услышать был бы рад.


Ты красиво говорил там, у ворот.

Но не жил я без труда. Наоборот!


Я семь раз прошёл края заморских стран,

Умирал от горя, ужаса и ран.


Но предписанное всё свершится в срок.

И не стоит нам роптать, судьба ведь — Бог!


Да, Маруф, я рос в богатстве. Мой отец

Знатный был и уважаемый купец.


Путь окончив, предначертанный судьбой,

Много злата он оставил за собой.


Годы шли. Я беззаботно, сладко жил,

Ни свой ум не напрягал, ни струны жил,


Разъезжал по чудным, сказочным краям

И пиры давал знакомым и друзьям.


Но однажды я, очнувшись, увидал,

Что ушёл, исчез, пропал мой капитал!


Не укрылся я от паники огня,

Ведь исчезло всё, что было у меня!


И навеки б стал беззвучен мой карман,

Но помог — мир с ним! — великий Сулейман.


Помогли мне мысли чудо-мудреца.

Я впервые их услышал от отца.


Вот слова, мудрей которых в мире нет,

В них и предостереженье, и совет:


«Есть три вещи, те, что лучше трёх других.

Знай: день смерти лучше жизни дней пустых.


Лучше пёс живой, чем мёртвый царь зверей,

И могила лучше бедности — ей-ей!»


(Я уверился, объехав много стран, —

Трижды прав был сын Дауда, Сулейман!)


Понял я: грозит мне бедности беда,

Коль и дальше буду жить я без труда.


Труд — ограда нам от всех житейских бед.

Не сказать об этом лучше, чем поэт:


«Лишь трудом достигнуть можно гор высот.

Кто стремится вверх, не спит ночами тот.


Чтоб собрать жемчужин горсточку одну,

Утомляются нырять к морскому дну».


Я ходил купцом за море каждый год,

И за то меня прозвали «Мореход».


О Маруф, ты не из тех, кто глуп-ленив.

Ты трудом и утомленьем, видно, жив.


Хорошо ты говорил там, у ворот!

Складный слог тебе — от Господа щедрот.


В доме этом в вечеров спокойный час

Любим мы послушать чей-нибудь рассказ.


О Маруф! Поведай нам свой путь борьбы

За достоинство в превратностях судьбы».


«Да, мне есть, что рассказать, — сказал Маруф, —

В разных землях я испытывал свой дух.


Я родился близ Каира, у реки.

И отец, и дед мой были рыбаки.


Проявляя норов, ловкость в деле том,

Они часто приносили рыбу в дом.


Только трудно рыбаку разбогатеть!

Умерев, отец оставил мне лишь сеть.


Я усердно дело правил, сеть кидал,

Но удачи в рыбной ловле не видал:


То ли дело было в горе-рыбаке,

То ли рыбы поубавилось в реке.


Я тогда уже два года был женат,

Но жене, злодейке-ведьме, был не рад.


Я увидел, что черна моя стезя,

Что беднее и несчастней жить нельзя.


Только прежде, чем дать Господу ответ,

Я решил узнать получше белый свет.


Посетил я — Бог свидетель — много стран.

Перенёс — не счесть числа! — душевных ран.


Много в жизни я загадок разгадал.

Счастлив был, но чаще бедствовал, страдал.


О себе предстать с рассказом, о Синдбад,

Пред вниманьем добрых лиц я буду рад.


Только вижу я, устали господа,

Утомила их беседа и еда».


Но хозяин возразил: «Начни сейчас,

А в другие дни порадуй снова нас».


И Маруф стал сказы сказывать в стихах

У Синдбада на беседах-вечерах.


Сказы те и про добро, и про порок.

Всё в них — правда, истый жизненный урок!


Было так! А лучше знает лишь сам Бог.

КНИГА
БРОДЯЖНИЧЕСТВА

Судьба в меня всё мечет униженья,

Чехлом из стрел душа моя покрыта.

И ныне, если стрелы поражают,

Ломаются концы их о другие.


Нет у меня порока кроме бедности.

Рассказ о встрече с царём

V, 242,272—275

1

В один из дней

С корзиною в руке

Пошёл я по обычаю к реке.

Я вышел, встав

До первых петухов,

Чуть раньше самых шустрых рыбаков.

Мне уж давно в рыбалке не было удачи,

Но вот теперь, я думал, будет всё иначе.


2

Придя к реке,

Я пояс подтянул,

Рукав приподнял, полы подоткнул

И, развернув,

Забросил сеть свою

В вод сонных ещё тёмную струю.

Помедлив, вытянул, воззвав к судьбе-надежде.

Но сеть была пуста, как много раз и прежде.


3

Однако, свет

Надежды не погас,

И сеть ещё бросал я много раз.

Но хоть бы раз

Что с сетью поднялось!

То ль с рыбой, то ль с рекою что стряслось…

Вот так всегда: как будто делаешь как надо,

Но лишь напасти ждут тебя, а не награда.


4

От дел таких,

Взболев, стеснилась грудь.

В горячей голове сгустилась муть.

И я вскричал:

«О Tот, кто над судьбой!

Ну в чём, скажи, я грешен пред Тобой?»

Увы, увы! Но так устроено на свете,

Что перед Богом мы всегда в долгу-ответе!


5

Но говорят,

В несчастье отведи

Терпению всю ширь своей груди:

Творец миров

(В веках Он не умрёт!)

За горем облегчение даёт.

Терпи и горечь дней, коль мог терпеть их сладость,

И знай, что Бог есть всё — и бедствие и радость.


6

Я посидел

Немного у реки,

Уткнувшись головою в кулаки.

Ведь как нарыв

Нас горе жжёт порой,

Болит нарыв, пока не выйдет гной.

Так и превратности, стесненье и морока

Уходят прочь от нас, помучив нас жестоко.


7

Подумал я,

Напастям вышел срок!

А ну заброшу сеть ещё разок!

И, бросив сеть,

Я долго-долго ждал.

Но Бог мне ни рыбёшки вновь не дал.

А день прошёл! (В трудах он кажется короче) —

И мрак в душе соединился с тьмою ночи.


8

А поутру

С корзиною в руке

Я снова, рано встав, пошёл к реке.

Призвав Творца,

Вздохнув, я бросил сеть,

Тяну, и вдруг, о радость! — что-то есть!

И я старался, сеть тянул с большим уловом,

Творца Вселенной поминая добрым словом.


9

Дрожа, светясь,

Я вынес на базар

Трепещущий серебряный товар.

Давал я всем

Сверх платы. Я — хитрец!

А как же! чтоб и впредь был щедр Творец!

Бог видел всё, и слал, и слал он мне удачи!

А я опять ему давал немножко сдачи.


10

В мешочек мой

К динару шёл динар.

А прятал я в халат небесный дар.

И вот я вновь,

В корзину бросив сеть,

Пошёл к реке с уловом попотеть.

Мой шаг был твёрд, я был богач!

                              Походкой быстрой

Я подошёл к реке тропинкою росистой.


11

Забросив сеть,

Не ждал, а на авось

Я тут же поднял. Рыб не поднялось.

Я бросил вновь,

Немного подождал,

Но вновь мне ни рыбёшки Бог не дал.

Сменил я место, и закинул сеть я снова.

И снова Бог меня оставил без улова.


12

Переменил

С утра я много мест.

Излазил-исходил я всё окрест.

И всё кидал,

Кидал, тянул, кидал,

Добычи ж — кот наплакал-нарыдал!

Да, мой улов не скажешь даже, что был жалок:

Ведь вместо рыб я наловил травы и палок!


13

И я вскричал:

«Хвала Тебе, Творец!

Ты спрятал рыб, и — всем делам конец!

Ты поработал

Ловко под водой:

Ну надо ж! Нет там рыбки ни одной!

Денёк воистину по милости Господней

Как ночь мучений в самом пекле преисподней!»


14

И я сказал

(В душе): «Уйду тотчас,

Как только брошу сеть ещё лишь раз.

Лихой судьбе

Короткий мой ответ:

Последний раз, будь рыба или нет!»

Я сам не свой вдруг стал от гнева, огорченья

И сеть схватил в сердцах с отчаяньем смятенья.


15

И вот размах

На всю длину руки,

И сеть летит на быстрину реки!

А это что?..

Мешочек! О мой Бог!

Он выпал! О проклятье, чтоб я сдох!

Мои динары трудовые, мой мешочек!

Ах, я несчастный! Ну и выдался денёчек!


16

Я простонал.

Но, полный сил, надежд,

Легко освободился от одежд

И, бросив их,

Проворно в воду скок!

Нырнул и стал искать я свой мешок.

Нырял, выныривал, был весь я из движенья,

Пока не вверг себя во тьму изнеможенья.


17

Я в горе, зле

Готов был зареветь.

А выйдя из воды, нашёл лишь сеть!

Своих одежд

Не мог найти следа!

Да, верно, что беду зовёт беда.

И верно сказано: паломник только чудом

Домой вернётся без любви в пути с верблюдом!


18

Да, в жизни я

Поел от горьких блюд!

В тот день от них я был, как тот верблюд,

Что распалён

Несётся топоча.

Я дико нёсся с сетью на плечах.

Так, взбунтовавшись, лихо носятся ифриты,

Коль в тьме кувшина были долгий срок закрыты.


19

И тут ко мне

Подъехал всадник. Он,

Сказав привет, издал короткий стон

И произнёс:

«Скажи, где здесь река?»

Ответ как плеть сорвался с языка:

«Ты что слепой или смеёшься, гад ползучий?

Вон там река, болван, она за этой кручей!»


20

А всадник вновь

Спросил. В вопросе — спесь:

«Скажи ты мне, зачем стоишь ты здесь?

И каково

Твоё, брат, ремесло?»

А я в ответ: «Ты разумом в ослов!

Глаза имеешь,

            так смотри, смотри прилежно!

Ведь на плечах моих занятий принадлежность!»


21

А он сказал:

«Как будто ты рыбак».

А я: «Ты угадал. Да, это так!»

«А где же твой, —

Спросил он вдруг, — халат,

Повязка, пояс…» О! Открылся клад!

Да это ж то, что из вещей моих пропало!

Все — за одной одну, одну к одной назвал он!


22

Я был тогда

От злобы сам не свой —

Как стрелы мы, коль гнев нам тетивой.

Я за узду

Коня сейчас же — хвать!

«Отдай мои одежды, брось играть!»

А всадник крикнул, обозвав меня невеждой:

«Поди ты к дьяволу, рыбак, с своей одеждой!»


23

Я посмотрел

На пышность его щёк,

И это зла подбавило ещё.

«Отдай халат!» —

Я всё кричал, грубил

И толстой палкой чуть ли не побил.

Я говорил: «Дружок, ты у меня дождёшься!

Я буду бить тебя, пока не обольёшься!»


24

Он снял с себя

Атласный свой кафтан,

Широкий, как его широкий стан.

Я взял его

И повертел в руках.

Здесь как бы не остаться в дураках!

И говорю ему: «На что это похоже?!

Моя одежда в десять раз твоей дороже!»


25

А он сказал:

«Пока его надень,

А завтра —

         завтра славный будет день! —

Сведу расчёт

Я полностью с тобой!

Приди-ка, брат, полуденной порой

К дворцу царя. Я при дворе служу флейтистом».

И скрыл улыбку на лице своём мясистом.


26

Затем флейтист

Коня направил прочь,

А я не мог смущенья превозмочь.

Я думал: Да!

Всё это не к добру.

Ну, я — хорош! Затеял злу игру!

Поди ж! На царского слугу я злом сорвался…

А, показалось мне, он очень испугался!


27

Бежал я вдаль

От царского дворца.

Но жизнь в руках не наших, а Творца.

Он сделал так,

Что злой доносчик, пёс,

На мой кафтан с златым шитьём донёс.

И вот уж стражники с мечами у порога.

Но — убегу! была бы людною дорога.


28

А стражи те

Сумели задержать,

Сумели и не дать мне убежать.

Шли позади,

По ходу, по бокам.

Не мог я волю дать своим ногам!

Хвала и слава нашей крепкой царской власти!

Она спасает от свободы злых напастей.


29

Вот позади

Возвышенность крыльца

И семь проходов царского дворца.

Вдруг кровь в виски,

И я огнём горю —

Меня подводят стражники к царю.

А царь (Творец скрывал, молчал, держал то втуне)

Был всадник тот, кому грубил я накануне!


30

Наш царь ведёт

С везирем разговор.

Я слышу, дело важное, не вздор.

Нет, не про рыб,

Про женщин речь ведут

(Здесь тоже нужно мужество и труд!).

Пресыщенный любовью, царь средь чернооких

Предпочитал строптивых, взбалмошных, жестоких.


31

Я б спорить мог

О яде сладких дел!

Но царь меня вдруг быстро оглядел,

И стал везирю

Громко говорить:

«Не знаю, как с беднягой поступить.

Кнутом или огнём, чтоб знал он в ад дорогу?

Но предоставим мы судить об этом Богу!»


32

И разорвав

На множество кусков

Бумаги белой несколько листов,

Он написать

Велел на части их

Двенадцать сумм и малых, и больших,

Затем двенадцать же отметить пыток разных

От наказания кнутом до смертной казни.


33

Он скрыл листки

Одни среди других

И приказал мне взять один из них.

Тут я вскричал:

«Вам тесно что ли жить?

Меня вы собираетесь убить!»

Везирь в ответ: «Вчера ты сам судил нас строго!

Проси решенья у всевидящего Бога!»


34

Дрожа рукой,

Я, взяв, затрепетал:

О пытке сотней палок прочитал!

Я закричал,

Не выдержав, в сердцах:

«Не дай вам Бог ни радостей, ни благ!

О мой Господь!

Зачем Ты создал нас из праха,

Коль нам готовишь столько ужасов и страха!»


35

И пытку ту,

В сто палок, принял я.

И мир стал тесен, пресен для меня.

Казалось мне,

Уж лучше умереть,

Чем это пережить-перетерпеть.

И я сказал царю: «О, дай мне позволенье

Взять вновь, награду или лучше — убиенье!»


36

Везирь сказал:

«А что? Пускай берёт!

Умрёт, бедняга, — только отдохнёт!»

Схватив, я взял.

И — вот он, божий дар:

В бумажке было — «Дать ему динар»!

Динар за сто ударов —

                         миленькое дело!

Да, счастью есть предел, напастям — нет предела!


37

Схватив динар,

Я вышел из дворца.

Там евнух ждал сходящего с крыльца.

Он шёл мне встречь,

Пискливо говоря:

«Пожалуй нам от щедрости царя!»

Он чёрен кожей был, а телом жирен, пышен.

Швырнув ему динар, на улицу я вышел.


38

Опять я был

В бессилии сердит,

И злобен в униженьи, как ифрит.

О жизнь, мне нет

Везения ни в чём!

А слёзы мыли, жгли поверхность щёк.

Куда я брёл — соображал я очень плохо,

Тряслось всё тело от побоев и от вздохов.


39

Ну и денёк!

Я силы все сгубил,

И что же? — Лишь динары утопил.

А вместо рыб —

Ох, то я сделал зря! —

Поймал, глупец, гулявшего царя.

И надо ж, царь попался мне какой-то странный:

Гуляет-ездит он без свиты и охраны.


40

О Ты, мой Бог!

Зачем моя судьба

Точь-в-точь судьба последнего раба?

И думал я,

Быть может, жив пока,

Мне бросить что ли дело рыбака?

Хотя — нигде трудом нельзя разжиться очень,

И вряд ли в чём другом к удаче путь короче…

Рассказ о ссоре с женой

VIII, 366—367

Господь великий да испортит ей жизнь!

Ведьмой прозвали её,

         жену мою Фатиму.

Она хранила в себе

         грехов и пороков тьму.

Ругались мы каждый день,

         ругались мы каждый час,

И проклинала меня

         смутьянка тысячу раз.

А я страшился её,

         боялся её вреда.

Страшился за честь свою,

         горел за неё от стыда.


С утра я к реке уходил.

         Рыбачить — занятье моё.

И то, что за рыб выручал,

         я тратил всё на неё.

А в день, когда рыба не шла,

         беги хоть из дому прочь:

Она вымещала зло

         на теле моём в ту же ночь.

А ночь та была черней

         страницы её грехов,

И я с нетерпеньем ждал

         глас утра — крик петухов.

Я много дней близ жены

         в сквернейших муках провёл.

О, если бы яд мне взять

         да отравить её!


Однажды, ссорясь с женой,

         страдал я, не спал всю ночь.

А только забрезжил рассвет,

         сказала мне ведьмина дочь:

«Маруф, я давно уже ем

         одну пустую еду!..

Сегодня ты мне принесёшь

         лепёшку в пчелином меду!»

А я ей сказал: «Клянусь,

         мне нечем платить за неё.

Но, может, премудрый Бог

         облегчит дело моё!»

«Не знаю, — сказала она, —

         облегчит Он или нет,

Но без лепёшки в меду

         не приходи ко мне!

Ты быстро вспомнишь, Маруф,

         каким ты в ту ночку стал,

Когда женился на мне

         и в руки мои попал!»


Я тихо оставил дом,

         меж вздохов шепча: «О мой Бог!»

И поспешил к реке,

         взметая песок дорог.

Рыбачил я час, другой,

         бросал и вытягивал сеть,

И, ничего не поймав,

         решил отдохнуть, посидеть.

Потом я прилёг на песок,

         издав тяжкий вздох ли стон.

И вот уже крепко сплю

         и вижу ужасный сон.

Продолжение после рассказа об ифрите

Рассказ об ифрите

I, 37—42

Измотанный зряшным трудом,

Тяну я со злостью сеть

И громко в сердцах кричу,

И Бога зову, и смерть:

«Так сотворил Творец!

Всегда будет мир таков:

Одним суждено ловить,

Другим — поедать улов.

О смерть, посети меня!

Поистине жизнь скверна,

Коль добрых она гнетёт,

А подлых возносит она.


Сколько раз в сетях лишь палки да трава!

Тьфу всей жизни (если будет такова)!

Только — стоп!

Кувшин тяжёлый сети рвёт!

Нет! Добыча эта в море не уйдёт!

Он заполнен, видно, златом, не свинцом.

Ах, каков я нынче! просто молодцом!»

Вынув нож, я быстро пробку раскрошил,

И потряс кувшин, и боком положил,

Но оттуда ничего не вышло вон,

Что немного б возместило мой урон.


И вдруг из кувшина дым

Стал изливаться струёй,

Пополз по лицу земли,

Поднялся смерчем-змеёй.

Я вижу в нём отблеск огня,

В дыму будто что-то горит.

Затем, как грома раскат,

И вместо дыма — ифрит!


Ноги как мачты,

Руки как вилы,

Голова — котёл!

Глаза словно лампы,

Ноздри как трубы,

И дым из них шёл!

Рот как пещера,

Зубы как камни,

И страшен их щёлк!


От мрачных предчувствий меня

Сковало, бросило в пот,

Мелко зубами стучал

Мой онемевший рот.

Ифрит посмотрел на меня,

Всклокоченный, дикий, злой,

И загремел-загудел

Голос его надо мной:


«Готовься умереть, рыбак,

У тебя совсем мало времени:

Я тебя сейчас, червяк,

Щелчком по темени!

Тебе хочется бежать без оглядки?

Но, когда душа в носу, трудно показать пятки!

Я провёл в море тысячу лет,

А до этого был слугой Сулеймана.

Он, великий, знал власти секрет,

Я пред ним был послушней барана!

Но я трижды срывался, и вот — кувшин!

(Сулейман видом прост был, но властью — джинн!)

И тогда я сказал (ибо духом ослаб)

Что спасителю буду служить как раб!


И проходили сотни лет надо мной,

Но запаздывало освобожденье.

В сильном гневе-отчаяньи, злой

Я изменил решенье.

И недавно, сто лет назад,

(Ты решенью будешь не рад!)

Я сказал: Чем я дольше подобен нулю,

Тем меньше к спасителю снисхождения.

Я господина-спасителя раздавлю,

Достигнув полного освобождения!

Мне решиться на это не трудно:

Несправедливость есть в каждом подспудно.

Её проявляет полный силы,

Её скрывает слабый, трусливый».


Поджилками я задрожал,

Прослушав ифрита бред.

И, руки воздев к небесам,

Я закричал в ответ:

«Ифрит, не губи меня!

Господь даст власть над тобой

Тому, кто погубит тебя!

Поплатишься ты головой!

Ведь всякий злодей с другим

Вскоре вступает в спор.

А над десницей любой

Творец наш свою простёр!

Как мог я спасти тебя

Раньше на сотню лет?

В то время рыбачил здесь

Не я, а мой пра-пра-дед!»

Ифрит загремел: «Пра-пра-…

Рыбачил здесь как раз!?

Сейчас я ему отомщу

За то, что меня он не спас!»

Он поднял ногу, и вот —

Грозит мне его пята.

Вой-крик исказил мой рот,

И — кончилась сна маята!


В себя приходила душа.

Теплела слеза в глазах.

И радость жить и дышать

Во мне заменяла страх.

С усмешкой я размышлял:

Чуть-чуть затянись мой сон,

И я испытал бы тотчас

В жизни последний урон!

Я вновь присел на песок,

Жизнь и судьбу кляня,

О горе! Даже во сне

Напасти терзают меня!

Рассказ о ссоре с женой (2)

Проснувшись, я долго сидел,

         всю жизнь, явь и сны, кляня.

И вдруг, как огнём обожгло, —

         жена ждёт с уловом меня!

Схватив, стал я сеть бросать.

         Трудился в поту целый день,

Но ничего не поймал!

         (Не в счёт ведь рогатый пень).

Меж тем закончился день,

         и я поплёлся домой.

Жёг-угнетал меня

         ужас перед женой.

Добыча ко мне не пришла

         стечением тайных судеб.

Мне не за что было купить

         даже насущный хлеб.


Смущённый делами дня,

         по рынку я шёл, и вдруг

Знакомый торговец кричит:

         «Чем ты расстроен, Маруф?»

О всех событиях дня

         я рассказал ему —

Про рыбу, ужасный сон

         и про свою Фатиму.

Он засмеялся в ответ:

         «С тобой не будет беды!

Я в долг дам лепёшку тебе

         и дам на ужин еды.

Только, Маруф, у меня

         пчелиный кончился мёд.

Но есть тростниковый. На вкус

         он за пчелиный сойдёт!»

И дал тот торговец сыр,

         мёд и лепёшку мне,

И, подбодрив, он сказал:

         «Ступай к своей жене.

А будешь мне должен ты

         пятнадцать полушек за всё.

А эту полушку возьми,

         на баню истратишь её.

И будет отсрочка тебе

         день, два или несколько дней —

Я знаю, удачи редки

         в работе нелёгкой твоей».


И я как мог горячо

         торговца благодарил.

С залеченным сердцем я шёл

         и повторял-говорил:

«Слава Тебе, Господь!

         Великодушен Ты,

Коль наделяешь нас,

         бывает, и сверх мечты!»


И вот я пришёл домой,

         а на пороге — жена.

«Принёс ты лепёшку мне?»

         Подав, я сказал ей: «На!»

Фатима лепёшку взяла,

         тут же сунула в рот

И закричала тотчас:

         «Но здесь тростниковый мёд!

Я же сказала тебе,

         пчелиного мёда хочу!

Ну, ты дождёшься, Маруф,

         за всё я тебе отплачу!»

Чувствую, сердце в огне,

         но я спокойно сказал:

«Эту лепёшку мне

         в долг мой товарищ дал!»

Тут как взгневится она!

         «Глупейший из подлецов!»

И вдруг, лепёшку схватив,

         швырнула мне прямо в лицо.

И продолжала, крича:

         «Иди другую добудь!»

Затем, взбесившись совсем,

         схватила меня за грудь.

И я ощутил на себе

         всю тяжесть её кулаков.

Она раскровила мне

         губы о твердь зубов.

И у меня изо рта

         кровь по груди потекла.

Тут понял я: в доме моём

         кончились жизни дела.

В сильный гнев я пришёл,

         сжалась в кулак рука…

Я, кажется, стукнул жену…

         по голове… слегка.


Затем я покинул дом.

         Бежать мне хотелось прочь!

Я вышел за город, хотя

         уже наступала ночь.

Пусть ночь! Я домой не вернусь.

         Мосты к нему сожжены.

Отныне, увы! у меня

         ни дома нет, ни жены.

А сердце теснилось в груди,

         и слёзы текли из-под век.

О господи! Есть ли где

         несчастней меня человек?


В развалинах старых домов,

         вздремнув, переждал я тьму,

А утром дальше пошёл,

         с тех пор я не видел Фатиму.

С тех пор моим домом был

         полей и пустынь простор.

И стал я большим знатоком

         слов ветра и говора гор.

Ходил я, бродил по земле,

         и разных видел людей,

Я много узнал про жизнь

         бродяг, купцов и царей.

И если рассказы мои

         собрать, записать и сшить,

Они назиданиями

         людям могли бы служить.

Рассказ о жене ифрита

I, 111—115

Неприкаян в даль-дороге человек —

Не устроен его отдых и ночлег.

Солнце село, сумрак всё окутал вмиг.

Запинаясь, я шагаю напрямик.

Вдруг прозвякнуло-пропело под пятой.

Стоп! Кольцо! Быть может клад здесь золотой?

Вот и дверь, что открывается кольцом.

Наконец мне счастье послано Творцом!

Я, напрягшись из последних сил разок,

Опускную дверь отбросил на песок.

Вижу — лестница. Всхвалив, призвав Творца,

Я спускаюсь, и куда же? — в зал дворца!


В светлом зале — что за диво-сторона!

Восседала чудо-женщина-луна!

С томным взглядом, роковая ночь в очах,

С белым ликом, что без солнца весь в лучах!

Рост высокий, крепкогруда и нежна,

Благородный облик — чистая луна!

Лик светил в ночи мерцающих кудрей,

А уста цвели над мрамором грудей.

Соразмерность, стройность, втянутый живот.

Для смотрящих — храм страданий и забот!

Бёдра как холмы, как ветка ивы стан.

Всё в ней есть, что добавляет в сердце ран!

Я до скованности речи и лица

Потрясён был вдохновением Творца!


«Бог хранит тебя! — она мне говорит. —

Ты кто будешь? человек или ифрит?»

«Человек я, человек! — воскликнул я, —

Но печальна и судьба, и жизнь моя!

Может, звёзды привели меня сюда,

Чтоб прошла моя тоска, моя беда?»

И о всех в связи со мной делах Творца

Рассказал ей от начала до конца.

Мой рассказ был горький яд, а не бальзам,

Потому привёл он женщину к слезам.

А затем она, печалясь и скорбя,

С плачем вот что рассказала про себя:


«Я росла, и вот уж время под венец.

Свадьбу пышную справляет царь-отец.

И жених уже спешит ко мне, горит…

Вдруг схватил меня внук дьявола, ифрит!

Я летела с ним по небу, под луной,

И очнулась в этом месте, под землёй.

Он принёс мне всё, что нужно, мой злодей,

Но мне скучно жить с вещами без людей!

И с тех пор я всё грущу о белом дне.

Жить с ифритом под землёй — ох, тяжко мне!


Но мой муж лишь раз приходит в десять дней.

Правда, он, Маруф, по прихоти моей

Появиться может здесь в момент любой,

Стоит мне слегка дотронуться рукой

До вот этих непонятных знаков-строк,

Что унизывают ниши уголок.

До его прихода есть ещё три дня.

Не хотел бы ты остаться у меня?»

«Хорошо! — ответил я, — прекрасный час!

(Видно, грёзы оправдаются как раз!)»

После стольких дней злосчастья и потерь

Я прошёл с ней через сводчатую дверь

В дом восторгов-пыток — в баню-красоту,

Путешественника дерзкую мечту!

Вот я снял с себя одежды, наконец!

(И она была, в чём создал нас Творец.)

Пар так жарил, как в день Страшного суда,

И ласкала тело нежная вода…

Мук блаженства, благ мучений — через край

В этом доме, где смешались ад и рай!


После бани я уселся на скамью,

Милой женщине вручив судьбу свою.

Принесла она мне сахарной воды,

Подала на блюдах всяческой еды.

Суетясь, она, веселье обретя,

Щебетала и смеялась, как дитя.

А потом сказала: «Ляг теперь, поспи,

Успокойся духом, тело укрепи».

Я прилёг, и тут же сон меня сморил.

Забываясь, я судьбу благодарил.

А проснулся я и слышу над собой

Речь негромкую с слезами и мольбой:

«Грудь моя от скучной жизни стеснена.

Под землёй я двадцать лет уже одна.

Сушь в груди моей никто не окропил,

И никто вина из рук моих не пил.

Как противна мне подземная страна!

Милый юноша, не хочешь ли вина?»

Я лежал и думал: Может это рай?

И сказал одно лишь слово: «Подавай!»


За беседой, сладким яством и вином

Отдыхали мы в том мире неземном.

А потом я с ней темь ночи коротал.

Никогда я о подобном не мечтал!

Просыпались мы и, чувствуя любовь,

Прибавляли радость к радости мы вновь.

От вина и от любви, двух сладких дел,

Дух воспрянул мой, а разум улетел.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 451