электронная
43
печатная A5
372
12+
Жук

Бесплатный фрагмент - Жук

Повесть

Объем:
230 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-0050-0333-1
электронная
от 43
печатная A5
от 372

Глава первая

Вместо предисловия

Очень недавно пришлось мне посетить губернский город в южной полосе России, где много лет тому назад протекло мое детство.

Был тихий летний вечер. Покончив с делами, я спешил взглянуть на старые знакомые места. Долго пришлось отыскивать то место, где стоял прежде родной домик с мезонином и с палисадником из белых акаций; теперь — тут высился трехэтажный домина с зеркальными стеклами и сверкающими магазинами… Я пошел дальше. Вот главная улица, протянувшаяся через весь город. Она изменилась меньше других. Все казенные здания, украшавшие ее, остались в прежнем виде.

Почти в конце улицы и отдельно от других домов, стоял белый каменный дом, который я заприметил еще издали. Так же неприветливо глядели гладкие, без всяких архитектурных затей, стены; по-прежнему нижние стекла в окнах замазаны были зеленой краской; та же вывеска над фронтоном и, казалось, тот же самый швейцар на подъезде. Но нет, швейцар был не прежний, а другой — гораздо моложе и с папироской во рту.

Я подошел к нему и тем вывел его из глубокой задумчивости.

— Нельзя ли осмотреть училище?

— Осмотреть, — повторил он, — отчего не осмотреть; только никого не найдете, сударь: вакации у нас.

Он старался быть любезным, но не мог удержаться от зевоты: непривычная тишина, царившая вокруг, действовала на бедняка усыпительно.

— Изволите видеть — никого! — продолжал швейцар, шествуя передо мною и отворяя одну дверь за другой.

Между тем картины былого надвигались со всех сторон… Вот наши классы, наши дортуары; ничего тут не изменилось, и со стен смотрели на меня те же географические карты, почерневшие от времени портреты… Но какая пустота, какая тишина там, где все было когда-то полно жизни!..

— Пожалуйте сад посмотреть, — предложил швейцар.

И совершенно кстати: в саду было не так тихо, как здесь. Дорожки, полузасохшие травой, показались мне уже не так длинны, но по-прежнему были густы старинные липы, и прежний напев слышался мне в их таинственном шепоте.

Я прошел знакомой тропинкой в конец сада, в самую глушь, где, глубоко вросши в землю, стоял наш школьный дедушка. Это был камень, напоминавший своим очертанием фигуру сидящего человека. Много поколений пережил дедушка; об этом красноречиво свидетельствовали надписи, покрывавшие его сверху донизу. Каждый из нас, школьников, считал долгом вырезать свою фамилию или прозвище, а затем год.

Расчистив в одном месте мох, крепко приставший к камню, я нашел то, чего искал, а именно четыре буквы: «Ж — У — К — Ъ».

Молодое поколение школьников, как видно, не подозревало существования этих букв; но если бы кто и открыл их случайно, они ничего не объяснили бы ему. Между тем мое сердце забилось сильнее, когда я прочел слово: Жук. Тут скрывалась целая, хотя и краткая, повесть.

— Милый Жук! — произнес я вслух, и туманная завеса, скрывавшая много подробностей из давно прожитых дней, заколыхалась… Еще миг — и она поднялась…

Глава вторая

из которой читатель знакомится с дядюшкою Андреем Иванычем.

Дядюшка Андрей Иваныч, брат моей матери, любил держать речь… Говорил он хорошо и, главное, убедительно, отделяя одну мысль от другой облаками дыма из черешневой трубки с янтарным мундштуком… Пуф!

— Чтобы стать отважным пловцом, надо того… броситься сразу в пучину! Пуф!!. Если не хватает духу, то нужно, — понимаешь ли, сестра? — нужно, чтобы кто другой толкнул… Побарахтаешься, хлебнешь водицы и — того… всплывешь наверх. Пуф! пуф!.. Жизнь! Что такое жизнь, как не искусство держаться на воде, потому и говорится: житейское море… Верь, сестра, мальчуган не будет мужчиной, если того… не испытает борьбы, не окунется в это море. Вот так — бултых!!.

Дядюшка был старый отставной моряк. Он недавно перебрался в наш город и поселился у нас на правах ближайшего холостого родственника.

Я догадывался, что разговор шел обо мне, десятилетнем мальчике.

Не смотря на то, что дело было после вечернего чая и глаза мои уже смыкались под влиянием сладких грез, я сознавал, что пучине и житейскому морю предназначалось играть роль именно в моей жизни. Допуская их в переносном смысле, с ними можно было помириться, но меня смущало одно энергическое восклицание «бултых!» — тем более, что дядюшка сопровождал его особенным телодвижением. Отложив в сторону трубку и газету, он наклонял свою серебристую, гладко остриженную голову, вытягивал перед собою коротенькие пухлые руки и беззаветно устремлялся в пространство, как бы в самую глубь. Без сомнения, море было его любимою стихиею; положим, что три раза он объехал вокруг света и искусился в борьбе с бурями; но зачем было колыхать до основания нашу мирную, безмятежную жизнь среди акаций и жасминов? Зачем толковать о каком-то море, когда, волею судьбы, мы посажены были в самый центр материка?

Маме, старой няне и мне до сей поры казалось, что можно и должно нам жить лишь всем вместе, неразрывно, в нашей глуши.

Впрочем, мама понимала, что век продолжаться так не может; иногда она об этом думала, в те минуты, когда брала меня на колени и целовала в кудрявую голову.

— Вот, Сеня, когда ты вырастешь…

Я не давал ей окончить фразу, горячо уверяя, что этого никогда не будет, что я совсем не желаю расти…

Мое мнение вполне разделяла няня. Она не могла даже представить себе, как это я буду обходиться без её помощи и советов. Я был последним её питомцем и, вероятно, последнею привязанностью на склоне дней. Она не раз вспоминала былое… Много детей — таких, как я, — вырастила и избаловала няня, и все её любимцы вышли, как она сама говорила, беспрокие: «Этот — сорванец, тот — повеса»… Отчего? Оттого, что их взяли одного за другим из-под её крылышка. Старушка тщательно оберегала меня от опасностей сделаться сорванцом или повесой. Когда соседние мальчики приглашали поиграть с ними в горелки или в снежки, она не пускала меня.

— Сенечка, не ходи! Ножку, ручку, а то, не дай Бог, и головку свихнут, а починить не починят…

— Как же быть, няня? Мне хочется…

— Погоди! Ужо придет Сонечка: вдвоем наиграешься с нею…

Соня была моя двоюродная сестра, хорошенькая двенадцатилетняя блондинка, но она занималась мною лишь тогда, когда ничего не предстояло более интересного.

Такая домашняя обстановка сделала свое дело. Время от времени на меня стала находить странная мечтательность, граничившая с рассеянностью. При наших прогулках я подолгу останавливался над ручьем в роще, опустив голову, или же перед стаей галок, бездельно увивавшихся вокруг шпица колокольни, причем голова моя откидывалась назад. В такие минуты я размышлял обо всем, кроме того, что было перед глазами.

И вдруг повеяло чем-то новым! Перспектива чего-то неизбежного, рокового открылась нашим взорам, и в воздухе прозвучали впервые странные слова: борьба и бултых!

— Братец, все это прекрасно, но не рано ли? — замечала кротко мама. — по-моему, надо бы подготовить Сенечку и гимнастикой, и танцами…

Братец щурил лукавые глазки и улыбался.

— Подготовляй, посмотрим… пуф!

В саду, перед балконом, поставили что-то в роде мачты и веревочной лестницы; если я падал сверху, то не иначе как — или в объятия няни, или на мягкое сено. Кроме того, приглашен был известный своею грациозностью мосье Пиша, учитель танцев: под его руководством я выделывал очень замысловатые па. Но дядюшке и этого было мало.

— Пусть будет… того… танцмейстером, — говорил он, — но, все-таки, Мари, надо, чтоб мальчик крепко держался на ногах, а то посмотри: ветер дунул — и нет человека!

— Ах, братец, оставьте! — восклицала мама.

Дядюшка незаметно подставлял ногу, и я растягивался на полу самым добросовестным образом.

— Вот видишь, Мари!

В одно прекрасное утро я узнал, что меня отдадут в местное училище, пользовавшееся очень хорошей репутацией.

— А как же с экзаменами, братец?

— Не беспокойся! Подготовлю его сам в один, того… месяц, — решил дядюшка.

На другой же день мы начали подготовляться. Уроки происходили по утрам, в комнате дядюшки. Выгнав предварительно платком или салфеткой всех докучливых мух, дядюшка плотно затворял окна и двери.

Прочитав молитву, мы чинно усаживались за стол, заваленный книгами, но подвижная натура старика брала свое, и, минуту спустя, мы оба торопливо расхаживали по комнате: он впереди, а я сзади. Дядюшка наглядно объяснял мне годовое и суточное вращение земли; при этом он старался описывать своей фигуркой возможно правильный круг; я обязательно должен был поспевать за ним в качестве спутника нашей планеты — луны. Случалось, что происходило столкновение этих тел, и тогда дядюшка сердился не на шутку.

Несравненно успешнее шло преподавание арифметики; самые сложные задачи решались весьма просто: при помощи яблоков, вишен, орехов и т. п. Раз решение было верно, дядюшка довольно равнодушно взирал на совершенное уничтожение этих научных пособий.

Но бывала беда, если я задумывался и отвечал невпопад. Дядюшка, всегда снисходительный, мгновенно превращался в маленького льва, ищущего кого поглотить… Я прятался, он меня настигал всюду; легкая мебель падала на пол, тяжелая — трещала. К счастью, мама или няня всегда были неподалеку… Меня уводили в другую комнату, в то время как дядюшка жадно глотал сахарную воду из преподнесенного ему стакана, в видах успокоения нервов.

Развивая мой ум, дядюшка старался закалить мое тело в борьбе физической. Уроки борьбы происходили обыкновенно перед обедом, в зале.

Борьба состояла из двух отделений: в первом я должен был защищаться, во втором — нападать. О защите не стоит упоминать; по выражению дядюшки, она была «того… ниже критики». Нападение шло удачнее, но и тут меня стесняло строгое правило поражать только те места противника, которые были заранее очерчены мелом. Чаще всего я попадал туда, куда не следовало, именно — в нос, который, по мнению дядюшки и всех близких людей, представлял не только самую выдающуюся, но и самую красивую черту его добродушного лица.

— Вот и того… ротозей! — замечал дядюшка и направлялся к зеркалу, осматривать повреждение.

На лице мамы и моем написано было сокрушение о случившемся; одна няня не только не сокрушалась, но как будто радовалась:

— По делом ему, — ворчала она, — добрый он человек — слова нет, а на том свете ответит, — ох, ответит за то, что из Сенечки драчуна сделал…

— Хе, хи, хе! — произнес однажды дядюшка, подводя меня за руку к маме.

Этот простой, по-видимому, звук «хе, хе, хе!» никто не умел произносить так, как Андрей Иваныч: тут одновременно слышались и добродушная усмешка, и затаенное лукавство.

Мама отвела глаза от работы и взглянула на нас вопросительно…

— Приготовил Сеньку, — продолжал дядюшка, — приготовил, и денька через два… того… на экзамен марш!

— Очень вам благодарна, братец, но зачем так торопиться? Пусть отдохнет…

Говоря это, бедная мама хорошо знала, что легче было перевернуть мир, чем изменить решение дядюшки.

— Сеня, ты рад? — обратилась она ко мне, целуя в лоб.

Я не видел её лица: перед глазами расстилался туман, но влияние дядюшки уже придало мне необходимое мужество.

— Да, мама, кажется, рад!

— Хе, хе, хе! — повторил дядюшка.

В самое утро экзамена Андрей Иваныч старался поразить всех нас своим хладнокровием, но это ему как-то не удавалось.

Облекшись, для парада, во флотский мундир, он долго искал свои очки; когда ему их подали, оказалось, что нужны не очки, а кисет; последнюю вещь найти было очень трудно, потому что, как потом оказалось, дядюшка, бегая по комнатам, крепко держал кисет в левой руке.

— Бери пример с меня, Сеня, — говорил он мимоходом, — видишь, я совсем того… не волнуюсь…

Туман, о котором я упомянул, окружал меня и во время экзамена, но подчас, когда, отвернувшись от черной доски, я устремлял взор в глубину комнаты, то мог различить дядюшку. Уподобившись прежнему оптическому телеграфу, он проделывал руками и головою самые разнообразные сигналы… Для меня важны были не эти сигналы, а его личное присутствие.

По окончании экзамена, дядюшка подошел к доске и принял деятельное участие в глубоких поклонах, которые я отвешивал направо и налево.

Высокий черный господин в синих очках взял меня за подбородок и сказал:

— Ваш племянник — молодец. Приводите его, мы определим его во второй класс.

Мы вернулись домой чуть не бегом… Весь город, казалось мне, принял веселый праздничный вид по случаю нашего успеха.

Но такое настроение продолжалось недолго…

Через несколько дней, когда мы, опять вдвоем, направлялись к школе, тот же город носил на себе отпечаток уныния: извозчичьи лошадки стояли, понурив головы; мальчишки, обыкновенно игравшие в «бабки», все куда-то попрятались, и даже торговки на городской площади безмолвствовали.

Часы протяжно били девять, когда я прощался с дядюшкой на верхней площадке училищной лестницы. Неясный гул сотни голосов мешал мне слушать его последние наставления.

— Как вы сказали? Как? — спрашивал я его, крепко ухватив его за руку и с трудом скрывая слезы.

— Если обидит кто-нибудь — не жалуйся, а сам расправляйся, Сеня, — повторил дядюшка. — Главное — не будь бабой, понимаешь ли: бабой! — Хуже бабы, по мнению дядюшки, ничего не было на свете. — Ну, с Богом!

Он еще раз торопливо поцеловал меня, перекрестил и, не оглядываясь, проворно сбежал с лестницы.

— Бултых! — прошептал я, когда захлопнулась за ним тяжелая парадная дверь.

— Ничего, не робей! Пойдем в класс, там много таких, — прошептал чей-то чужой, но довольно добрый голос над моим ухом.

Вслед затем господин, которому принадлежал голос, взял меня за руку, и мы пошли туда, где много было таких…

Глава третья

Кто такой был Жук?

— Зверь, зверь, господа! Кто хочет посмотреть на зверька?

Такие восклицания раздавались со всех сторон, когда утренние классы кончились и вся школа высыпала в обширную рекреационную залу.

Несчастное прозвище «зверь» относилось исключительно ко мне, так как других новичков пока не было.

— Как твоя фамилия?.. Как вас зовут?.. Кто ты такой?..

Вопросы эти сопровождались множеством мелких неприятностей вроде щипков, пинков и т. п.

Я попал в самый поток кипучей жизни и был настолько ошеломлен, что совсем позабыл свою фамилию…

Виною тому был отчасти дядюшка. Он, предвидевший решительно все, не предупредил меня на счет такого простого и естественного вопроса.

— Меня зовут Сеней, — отвечал я простодушно.

— Сенькой! Ха, ха, ха! Так и будем его звать, господа, — решили ученики.

— А если Сенька, то вот ему и шапка! — сказал кто-то позади меня.

Не успел я обернуться, как на мою голову надвинулся до самых плеч бумажный колпак.

— Господа, не обижать новичка! Разойдитесь! — произнес внушительный голос.

Колпак моментально исчез, и я увидел того самого господина, который ввел меня утром в класс. Это был Зеленский, старший надзиратель.

Шалуны рассеялись. Я вздохнул свободнее и поспешил укрыться в темный уголок за колонной. Отсюда мне все было видно; но самое зрелище не утешало меня. Крики и гам, игры и забавы, неизбежно оканчивавшиеся потасовкой более или менее сложной, — после тихой домашней жизни, — наводили на меня тоску и уныние. Напрасно приводил я себе на память слова дядюшки: «Побарахтаешься — и всплывешь на поверхность»! Я чувствовал, что сижу на самом дне житейского моря, и барахтаться не было силы. Между тем, еще до поступления в школу, я мечтал о возможности встречи с добрым, ласковым товарищем; такая встреча примирила бы меня с переменой в моей жизни…

Передо мной мелькали самые разнообразные физиономии. Что-то общее, непонятное для меня, связывало их в одну веселую, беззаботную толпу. Я прислушивался к этому отрывочному говору без начала и конца, стараясь уловить его смысл.

— Ба! Вот куда спрятался наш забавный зверёк! — сказал черномазый мальчик, подходя ко мне.

По тону голосу я сейчас признал в нем того, что напялил на мою голову колпак.

— Давеча не удалось познакомиться — продолжал он, хватая меня за руки, — хочу посмотреть, какой ты породы. Идем!

Этот любопытный исследователь был выше меня ростом, широкоплеч, с порывистыми и неловкими движениями.

Выражение блестящих черных глаз — то веселое, то серьезное, — смуглое лицо, ярко-малиновые толстые губы, прядь черных волос в виде оригинального хохолка на лбу — все это, вместе взятое, и в другое время показалось бы мне очень симпатичным, но теперь, когда он тащил меня против воли на середину залы, чтобы подвергнуть тысяче неприятностей, — теперь не представляло для меня ничего привлекательного.

Двое или трое товарищей вздумали было к нам присоединиться.

— Убирайтесь прочь! — крикнул на них мой провожатый.

Не смотря на одолевавший меня страх, я не мог не заметить, что они повиновались ему безропотно.

— Ну, давай играть! — сказал он мне.

Это была игра кошки с мышью, — игра, может быть, очень забавная, но не для меня.

— Оставьте! — кричал я, кувыркаясь в воздухе, — оставьте! Не то сейчас… пожалуюсь надзирателю!…

Лишь только я произнес эти слова, как вспомнил разумный совет дядюшки, но было поздно.

— Если уж жаловаться, так надо, чтобы было за что… Вот тебе!…

При этом я почувствовал на лбу щелчок, и в глазах у меня зарябило.

— Не хочу жаловаться! — вскричал я, хватая его за руку.

— Чего же ты хочешь?

— Вот чего!

И вслед за тем я укусил моего черноволосого тирана за палец.

Совершив такой подвиг, я, конечно, ожидал за него возмездия; но тиран, отдернув руку, наклонился и взглянул мне в глаза.

— Неужели ты плачешь, Сенька!

Я быстро вынул платок и отер навернувшиеся слезы.

— На сегодня довольно, — сказал он, ласково потрепав меня по плечу, — но знай, что я до тех пор буду приставать к тебе, покамест…

— Что «покамест»? — переспросил я.

— Покамест не решу, что ты за зверь?

Он засмеялся и убежал, а я возвратился на свою «обсерваторию», чтобы подвести итог только что пережитым впечатлениям… На лбу моем будет шишка, это, несомненно, но её могло бы и не быть, если б я не преступил советов дядюшки… Вдобавок, я разнюнился, а он? — он даже не пикнул, когда я до крови укусил ему палец. Следовательно, я — баба!

Как ни грустен был этот вывод, но раз я дошел до него, кругозор мой сделался как бы шире…

Он сдержал свое обещание и каждый день мучил меня, а я и не помышлял идти жаловаться, и если плакал, то украдкой, чтоб никто не видал. Я начинал, хотя и смутно, сознавать необходимость сделаться таким, как они, как он, мой мучитель, не смотря на то, — а может быть, именно потому, что от него мне доставалось больше, чем от других… Как этого достичь?

Кроме домашнего костюма, резко отличавшего меня от других школьников, во мне было еще что-то, чего я прежде не замечал, что-то, возбуждавшее желание меня подразнить…

Между тем, дома меня считали ловким мальчиком, а его признали бы наверное неуклюжим и смешным.

В школе, начиная с директора и кончая сторожем Михеичем, все звали его Жуком, хотя по списку он числился Павлом Ильинским. Пребыванию его в школе шел уже третий год. За это время никто не был так часто наказан, как Жук; но это нисколько не мешало ему оставаться общим любимцем.

— Опять Жук! — говорил директор, сверкая очками, и прибавлял: — Уберите-ка его на денек в карцер!

Жук уходил безропотно, а директор смотрел ему вслед и произносил:

— Какой, однако, школьник этот Жук!

Обыкновенно пасмурное лицо директора смягчалось улыбкой, и слово школьник звучало скорее похвалой, чем порицанием.

— Идем, Жучок! — шептал в то же время старый Михеич, похлопывая Жука по спине. — Идем! Я тебе свеженькой соломки подстелю…

Жуку было двенадцать лет.

В играх, требовавших проворства и силы, он считался первым из первых. Но — странное дело! — предоставленный самому себе в коридоре, он не мог сделать трех шагов, чтоб не толкнуться то об одну, то о другую стену, и на плечах Жука были всегда белые отпечатки.

Этот природный недостаток мешал нашим успехам на уроках танцев. Мосье Пиша, тот самый, что учил меня грациозным па, приходил в отчаяние при виде того, какое страшное расстройство производил Жук в наших правильных рядах и хитро придуманных фигурах.

— Il а du zèle, ce Jouk! — шептал бедный Пиша, и затем кричал, теребя без жалости свою щегольскую прическу.

— Monsieur Jouk! vous dansez comme un jeune hippopotame, mon ami!..

Учился Жук, благодаря способностям, хорошо. Никто никогда не видал его зубрящим по целым часам заданные уроки. Прочитав раза два урок, он оставлял книгу и выигранное таким образом время посвящал деятельности иного рода… Его ящик в классном столе представлял из себя маленькую выдвижную мастерскую, откуда появлялись особого сорта резиновые мячики, волчки, дудки, переходившие мало-помалу в собственность других товарищей.

Жук никогда не хвастался своим мастерством и лишь иногда говаривал кому-нибудь из нас:

— Видишь ли, ты купил бы эту штуку за деньги, а мне она не стоит почти ничего!

Само собою разумеется, что приведенная здесь характеристика Жука составлялась в моей голове постепенно и что за первую неделю пребывания в школе я мог усвоить себе только смутное понятие об этой личности, — понятие, во многом оказавшееся потом ошибочным…

В субботу я раньше других выскочил из школы и явился под родительский кров — с улыбкой на губах и с синяком на лбу, который тщетно старался скрыть от домашних.

Мама и няня не преминули усмотреть во мне некоторую перемену. По словам няни, я осунулся, отощал и стал на себя не похож…

— Что это у тебя на лбу, Сенечка? — спросила мама.

— Это ничего… муха укусила…

— Знаю я этих мух! — не утерпела, чтоб не вмешаться няня. — Это такие мухи, что голову откусят…

— Сенечка, расскажи-ка мне все, как было, откровенно! — упрашивала мама.

Но в первый раз за всю жизнь я не был с ней откровенен. Целуя и обнимая ее, я пытался представить вещи не такими, какими они были на самом деле, а как подсказывало мне какое-то безотчетное чувство детского самолюбия.

Перед дядюшкой, напротив того, я излил все, что только накопилось в тайнике души за эту длинную неделю: оскорбления, насмешки, сомнения, страхи, мечты… Мы говорили с глазу на глаз в его кабинете. Понятно, что дядюшка не мог слушать меня хладнокровно; он проворно семенил ножками по комнате, приостанавливался, делал «пуф!» и затем, прищурив лукавые глаза, опять бежал и снова возвращался.

— Знаешь ли, Сенька, твой Жук меня очень и очень того… заинтересовал… Хе, хе, хе!

— Знаю, дядюшка!… Но если б только он был добрее ко мне… Ах, если б он был добрее!

— Пуф!!

Дядюшка выпустил правильное колечко синего дыма и засмеялся.

— Хочешь, чтоб он был того?…

— Хочу!

— Есть одно средство, радикальное средство…

— Какое, дядюшка?

Дядюшка с минутку помучил меня и мерно покачивался на месте.

— Поколоти его!

— Кого?! — с удивлением спросил я.

— Кого? Вот чудак! Разумеется, этого Жука.

— Дядюшка, вы шутите! Он головою выше и гораздо сильнее меня.

— Э, брат! Тут дело не в голове и в силе, а в ловкости, в сноровке… Вспомни, как маленький Давид победил Голиафа…

Дядюшка знал, чем задеть меня за живое: библейский рассказ о побитии Голиафа всегда меня очень интересовал…

Но все-таки я не мог решить: шутит он или говорит серьезно?

— Вы полагаете, что я могу побить Жука?

— Хе, хе, хе! — продолжал между тем дядюшка. — Я привел сравнение с Давидом так себе, к слову: на самом же деле, хотя нападающий и имеет того… огромное преимущество, но в данном случае… пуф!…

— Что же в данном случае? — вскричал я.

— Этот Жук задаст тебе такую трепку, что… того…

— Зачем же вы мне советуете его побить?

— …что не одно, а несколько таких украшений появится на лице, — закончил свою фразу дядюшка.

— Так зачем же мне эти украшения?

— Затем, что так должно быть. Ты только не робей, начни, а он докончит. Остальное увидишь…

Сказав это, дядюшка поставил точку. На мои дальнейшие справки он отвечал тем, что пожелал мне покойной ночи, взял меня за плечи и дружески вытолкал из кабинета.

Няня ожидала меня в моей комнате, прикорнув за своим чулком.

— Ну что же, Сенечка, — спросила она, — и ему рассказал про муху-то?

Речь о какой-то мухе после серьезного разговора с дядюшкой была совершенно неуместна. Я не отвечал ей и продолжал свою думу: «Ах, если бы скорее все это кончилось!»

Старушка, по старой привычке, помогла мне раздеться и уложила меня в постель.

— Чего ты так дрожишь, Сенечка?

Лихорадочное состояние, действительно, овладело мною, и я долго не мог уснуть. Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавеску в окне, вносил с собою мир и успокоение, но и лунный свет не в силах был разогнать сгущавшийся перед моими глазами мрак будущего… Дядюшка был, конечно, прав и говорил по собственному опыту… Ты начни, а он докончит! Дядюшка уцелел и теперь философствует… А почему я знаю, что останусь цел и увижу остальное??

— Ах, мама, мама, если бы ты только знала!..

Глава четвертая

в которой я сражаюсь один против двоих.

Решительно не помню, в какой именно это было день…

В рекреационное время я сидел в своем излюбленном уголке и держал перед глазами толстый учебник географии в кожаном переплете. Твердя бессознательно названия озер и рек, я зорко следил за происходившим вокруг.

Недалеко от меня виднелся страшный Жук. На этот раз ему пришла фантазия прокатиться верхом по зале. Выбрав одного из наиболее солидных товарищей, Жук взмостился на него, махнул кнутиком и закричал:

— Трогай!

Но не успел он проехать несколько шагов, как чья-то толстая книга, описав в воздухе дугу, ударилась в левый висок его. Он вскрикнул от боли и соскочил наземь.

Я тоже вскрикнул от удивления, так как толстая книга оказалась моей географией, и отыскивал растерянными глазами шалуна, употребившего во зло мое ротозейство… Его и след простыл.

Первым движением моим было броситься к Жуку и выразить соболезнование, но он сам направился в мою сторону.

— Господа, кто швырнул книгу? — спросил Жук взволнованным голосом и прикрывая рукою ушибленный висок.

Глаза наши встретились.

— Сенька, неужели ты?

— Он, он! — крикнул кто-то. — Посмотри, это его география!..

Я так был озадачен и возмущен всем происходившим, что не мог произнести ни слова.

— Так это ты, зверёк?! — грозно сказал Жук, приближаясь ко мне.

Сильной рукой схватил он меня за волосы и заставил подняться с места.

«Теперь или никогда!!» — промелькнула в моей голове отчаянная мысль под влиянием смешанного чувства боли, стыда, негодования.

Не помню, что я отвечал ему, но только черты его лица выразили чрезмерное изумление.

— Ты меня вздуешь, Сенька?… Ты?! — прошептал Жук, опуская руку.

«Нападающий всегда имеет преимущество», — была моя вторая отчаянная мысль в эту критическую минуту. Вслед за тем я так широко размахнулся, как никогда в жизни…

Удар был хорош и неожидан! Сам дядюшка, наверное, одобрил бы его, но, к несчастью, он попал не в того, кому предназначался…

— Ой, ой! — взвизгнул школьник, физиономия которого приходилась как раз рядом с лицом Жука.

Что было дальше — я не мог сообразить… Я прыгал и падал — для того, чтобы снова подпрыгнуть и опять упасть… Судя по массе ощущений, несомненно, было только одно, что я бился не с одним, а с двумя противниками одновременно… Сколько минут продолжалась горячая схватка — то же вопрос, оставшийся неразъясненным. Я не видел лиц; передо мною мелькали то зеленые, то красные круги. Круги делались больше и больше, путаясь между собою; в ушах слышался трезвон. Мне показалось лишь, что где-то далеко, далеко прозвучал голос, не похожий на другие голоса:

— Жук, в карцер!

Но кто такой этот Жук и что такое карцер — я не мог определить. Как будто все опустилось на дно, и я тоже. Стало так тихо, так темно вокруг…

Но вот — с трудом приподнял я отяжелевшие веки, и то, что я увидел, конечно, изумило бы меня при других обстоятельствах, но теперь — мне было все равно… В целом ряду кроватей стояла моя, и около неё суетились два совершенно незнакомых мне человека.

— Слава Богу, это ничего! — твердил один из них постарше. — Это ничего!

Другой в то же время клал на мою голову что-то холодное, как лед.

— Жук, в карцер! — прошептал я.

— Да, в карцер; туда ему и дорога, — отвечал этот другой, укутывая меня в одеяло.

Мне было все равно! Отяжелевшие глаза снова сомкнулись, и — опять настала тишина…

Глава пятая

в которой читатель вместе со мною видит остальное.

— Пора, пора вставать! Спать двое суток не годится, — говорил человек с рябоватым, совершенно круглым лицом, тот самый, что клал мне на голову компрессы.

Это был наш фельдшер. С помощью него я облекся в зеленый халат, надел на ноги огромные туфли, наконец, встал и улыбнулся:

— Неужели двое суток?

— Ну-ка, попытайтесь походить, — сказал фельдшер…

Я попытался; туфли то и дело падали, но и ноги были как будто не мои, а чужие.

— Ничего, ладно! — заметил фельдшер ласковым тоном и ушел в другую комнату, приготовлять больным чай.

Я направился не совсем твердыми шагами к зеркалу напротив. Вместе с мной, но только с другой стороны, приплелся туда же мальчуган моего роста, с повязанной головой, синими пятнами на лице и запекшейся кровью на верхней губе…

— Это что за рожа? — невольно спросил я вслух, и совсем напрасно, потому что предо мною было мое собственное отражение.

Я хихикнул, но затем меня взяло серьезное раздумье. Что скажут мама и няня? Ведь тут нельзя будет сослаться на мух… Что если они решат, несмотря на все доводы дядюшки, взять меня из школы? Несколько дней назад я согласился бы на это охотно, теперь — нет! Теперь это невозможно, потому что пришлось бы порвать крепкую связь, которая образовалась между мною и школой… Теперь, когда я вынырнул на поверхность, дышал полной грудью, чувствуя в себе биение той жизни, о которой я мечтал, — теперь было поздно думать о возврате!

— Хорошо они докончили! — резюмировал я громко свои мысли, без малейшего злобного чувства против кого бы то ни было.

Затем все яснее и яснее стали припоминаться некоторые подробности схватки, и одна из них заставила меня рассмеяться, не смотря на боль в голове.

— Вот и чай готов, — объявил фельдшер, входя в комнату.

Но мне было не до чая.

— Не знаешь ли, голубчик, кого это я так свистнул вместо Жука?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 43
печатная A5
от 372