электронная
200
печатная A5
553
18+
Житомир-Sur-Mer

Бесплатный фрагмент - Житомир-Sur-Mer

Паломничество Негодяя

Объем:
368 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-0464-9
электронная
от 200
печатная A5
от 553

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

А теперь представь.

Наш город. Весна. Светлый полдень. Небольшая площадь в пучке узких улиц. Ты в белом сарафане. Ветер, вырвавшись на свободу из паутины переулков, заигрывает с твоим легким воздушным платьем. Обнимает твою фигуру то с одной стороны, то с другой. Увлекшись этой игрой, ветер высоко задирает подол твоего сарафана. Идеальная белизна белья. Ветру можно. Но разве мне кто-нибудь запретил?

Кольцо твоих рук выше кольца моих. Ладони на твоих бедрах. Опускаются ниже. Пальцы вслед за ветром цепляют подол сарафана. Я приподнимаю и еще раз открываю всему миру прикрытое лишь белым бельем и моими ладонями. Мягкими движениями скульптора, завершающего работу над сферами своего нового творения, как будто шлифую твои округлые совершенства. Карта теней на поверхностях меняет очертания с каждым нажимом пальцев.

Последнее касание, мои ладони покидают эту пару планет. Подхватив край подола, они скользят вверх к нашим головам, выше голов, над головами… Края задранного платья облачным непрозрачным воланом опускаются вниз, укрывая наши плечи. Мои и твои. И остаемся вдвоем. Только вдвоем, внутри купола твоего воздушного летнего платья. Посреди пространства, никому, кроме нас, неизвестного. Повелители только что созданных нами двух бесконечностей. Слитых, склеенных, смятых в одну! За пределами которой мира больше не существует. Чужих взглядов, чужих мыслей, чужого рокота, чужих мнений и переживаний! Не существует наших рук, ног, тел. Даже тех белых планет. Только наши лица, плечи, глаза, обрамления спутанных волос, целующиеся губы и не кончающиеся времена.

— Выйдешь за меня? — доносится до меня мой голос. Вопрос пролетел прямо из моих губ в твои.

Только не открывай глаза, только не открывай…

Потому что не город вокруг. Не весна. И не светлый полдень.

МКАД

Ночь. Двадцать два узла с половиной. Апрель. Четверть луны над морем. Мы столько знаем о «Титанике». Как он тонул, какие звуки изрыгало его инженерное нутро, как гибли люди. Знаем, какую музыку играли на палубе музыканты и на каком аккорде ее заглушил океан. А что в это время делал Айсберг? После того, как в него врезался чужеродный металлический монстр, перегруженный обреченными судьбами? Ведь он никуда не пропал. Не развалился, не утонул. Был где-то совсем рядом. Синяя ночь, апрель, четверть луны над холодным морем. Наблюдал трагедию? Или просто продолжил свой путь? Молча, с достоинством поплыл дальше. Не оглянувшись. Ноль внимания. Ноль эмоций. Ноль. Ни словом не упрекнув несчастный корабль, рожденный лежать на дне.

Хочу быть как тот Айсберг. Не швырять в стену посуду. Даже во время звонкой семейной ссоры. Куски стекла разлетаются по кухне острой насмешкой в поисках случайной крови. Да, флер опасности помогает разрядить обстановку, но… это не наше. Мы — семья с приметами интеллигентности, нам прилично молча жевать обиду. Жевать и глотать. Отходить в одиночестве. Сжигать нейроны небольшими партиями. Загонять обиду в печень, в легкие, в лабиринты кишок. Мы разбегаемся. Расстаемся на час, на вечер, до утра, до вечера следующего дня. Ее стиль — налеты на квартиры друзей, внезапные визиты к маме. Мой — нарезаю круги по МКАД.

У нее много подруг — часовен для ложной исповеди, несколько вариантов сочинить себе красивое оправдание. У меня выбор ограничен. По часовой или против. В надежде нарваться на такого же психа, с явными проблемами без особых причин. Убедительно придраться к тому, кто кого подрезал, чтобы дать ему или, какая разница, получить от него, по морде. И то, и другое лечит обиду одинаково быстро и качественно. После этой дорожной физиопроцедуры, побитый или победивший, я возвращаюсь домой. С новым настроем, новым отношением к жизни, новой честью, совестью и новой верой в лучшее будущее. Когда возникаешь на пороге с синяком во всю щеку или разбитой бровью, сразу находится чем заняться вместе. Прости, любимая, говорю. И любимая прощает. И никого не заботит, был ли кто-либо в чем-либо виноват.

МКАД — моя Дорога из Желтого Кирпича. Как и все, я несусь по ее замкнутым кругам к исполнению своих желаний. Даже когда стою в пробке. Узкая тропа, ведущая к благодати. И ничего, что она кольцо. Истина открылась еще Гераклиту: по одному и тому же кольцу МКАД не проедешь дважды.

Сегодня у меня как раз такая ночь. Ночь поиска целительных процедур. Прошлый раз все прошло как по маслу. Я попал на боксера. Реально подрезал его тачку. Подставился задним бампером справа. Он увернулся. Хорошая школа, обе ладони на кольце руля. Право-лево, мгновенно сотворил пару нужных сантиметров, и мы разошлись. Но дело не сделано, таких, как я, требуется учить. Он обогнал, мы встали цепью к обочине, друг за другом. Молча пошли навстречу. Он ударил сразу. Без трепа, без прелюдий — мы же не девочки. Бил на испуг, не на силу. Обычно это работает. Но я не обычный, того и ждал. Ответил прямым, как молотом. Это тоже работает. И он тоже ждал. Меня встретила отшлифованная двойка с уклоном. Мир качнулся и завалился на бок. Боксер пошел к своей машине куда-то вверх. Достал из багажника литровую бутыль воды и вылил всю мне на голову горизонтальной струей. Через пару минут, когда я уже мог свободно фиксировать пространственные вертикали, боксер помог сесть в машину. Мы попрощались. Конечно, мне дома досталось. Но уже потом, после того, как меня лечили, гладили, поправляли, целовали, мазали и лелеяли. Ласковые, нежные руки моей любимой женщины.

Но в эту ночь план не сработал. Или сработал, но совсем не так. Подвернувшийся под мою расправу козел оказался не тем, кого я искал. И даже совсем не козлом. Хрупко и расстроенно через стекло остановившейся машины на меня глядела женщина. Московский регион, скромный набор цифр номера. Глядела испуганно, жертвенно, с чувством вины за все, что случилось с ней от рождения. Получить от нее по морде точно не получится. Какого хрена я задирался?! Челка на глаза, ресницы в слезах, будто из-под челки.

— Не сомневаюсь, — как будто говорит она, — один из нас может набить морду другой, даже не вынимая рук из карманов. Но разве этого мы ждем от жизни?

С женщинами просто. Или, наоборот, непросто. Как их назовешь, так с ними и поплывешь. Можно оказаться садовником в саду роз, а можно всю жизнь провести в обезьяннике с гранатометом. Потому что женщина сама по себе чертова граната, и неважно, что в ее руках руль, бокал или сковорода. Или как сейчас, беззащитность. Всего-то слеза застряла в реснице.

Может, так и надо общаться на дороге. Бросаешь в человека через окно кусок счастья, и наплевать, что твое счастье с ним сделает. Рык мотора на перегазовке, вонь недогоревшего топлива, и больше они никогда не встретились. Короче, сам решай, получил ты порцию освежающего душа, или по тебе стекает вонючая жижа.

На меня тихая улыбка женщины действует так же, как кулак мужчины. Или нет, совсем по-другому, но итог тот же. После таких встреч мой мир становится чище. Небо проясняется, на нем высыпают звезды. Я садовник. И я под душем из роз. Ну, и немного Айсберг.

Радость ночной поездки. Фонари вдоль дороги… Чудесные путеводные канделябры! Хочется кричать от восторга, аж подыхая от невозможности его удержать. Только подыхать не разом. А долго-долго, долго и бесконечно. Хочется позвонить жене и сказать: дорогая, я урод. Как я мог… так поступить с женщиной, которая собирается родить мне дочь. Или сына?! Малый срок, пока непонятно.

Я представляю. Машина возле подъезда, я дома. Ночной ужин, постель. Спина, ладони, ноги, губы, люблю, занавеска век на глазах. Пальцы нежные, с розовыми ноготками, мягко корректируют направление примирительного контакта. Я представляю…

Домой! Педаль в глубину, рев мотора, плевать на штрафы. Беру в руку телефон. Дрожь от волнения, но и от возбуждения. Разблокировка, код, быстрый набор «два». Но телефон вдруг зазвонил сам. Вздрагиваю от неожиданности. Телефон выскальзывает из пальцев куда-то в бездонное пространство под ногами. Наклоняюсь подобрать, сгибаюсь чуть ли не пополам. И тут… А-а-а-ах, выдыхаю… Когда занимаешься на дороге разной херней, наступает момент, и херня сама решает тобой заняться. Не учи, и не учим будешь. Все еще роясь в темноте под ногами, я чувствую легкий, ну правда, совсем легкий удар. Толчок. Рука автоматом выныривает из подножной темноты на поверхность и вцепляется в руль. Я ушел со своей полосы вправо. Всего на полметра максимум. Тихо дохнул на руль. Колеса и автоматика бульдогом держат дорогу. Вот только своей скулой я зацепил заднее крыло соседней тачки. Дрогнула, ее зад понесло, тачка подалась влево. Хэтчбэк. Возрастной. Такой же, как перепуганный мужик за рулем. Тут же отыграл занос, вроде вернулся. Только слишком резко. Теперь его крутило вправо. Визг шин. Мелькнул задний борт. Белорусский регион, отмечаю. Я пронесся мимо и уже в зеркало наблюдал за попытками белоруса поймать гарцующий драндулет.

Если второй пируэт больше первого, значит, машина пошла в разнос, ее уже не поймать. В моем зеркале заднего вида все так и было. Хэтчбэк исчез за его правым краем, потом появился снова, несущийся обратно по плоскости зеркала, и пропал с другой его стороны. Третий занос вышвыривает тачку с дороги, без вариантов. Последнее па на обочину. Не случилось. Я уже не видел танцора, только из раскрытого окна услышал удар. Звук сухой и конкретный. Жесть консервной банки с боем сдалась кувалде. Внедорожный гигант перехватил хэтч в пируэте и отправил его в последний гран-жете. Уже в боковом зеркале я видел, как кувыркались останки хэтча, как от них отлетела вывернутая дверь и как за ней из салона выпало что-то аморфное, бескрыло машущее конечностями и, прокатившись вдоль белой полосы разметки, осталось лежать на асфальте черной трехмерной кляксой.

— Не пристегивался, — мелькнуло. — Как бы это все изменило…

Картинка за спиной быстро удалялась. Только теперь я подумал, что надо было бы остановиться. Сбросил скорость. Увидел карман на обочине, съехал в него. Метрах в пятистах от момента, который подвел черту.


Телефон под ногами продолжал трезвонить. Посмотрел на экран. Жена. Прекрати! Но звонит и звонит. Настаивает на ответе. Мой палец на зеленой клавише. Я скажу, что я… Скажу, что со мной… Мысли скачут. Нет, наверняка кто-то что-то заснял. Теперь у всех регистраторы. Надо тоже купить. Не сейчас, нет. Потом. Когда все закончится. Закончится что? Закончится чем? А если никогда не закончится? Ведь найдут же. По номеру. И крыло помято.

Я вышел. Не так уж помято. И номер запылен. Разобрать не просто. Но ведь найдут. Не сразу, но найдут. Или не найдут. Свалить отсюда. Свалить! Вали, прячь машину. Утопи! В реке, в болоте. Утром проснись от звонка в двери заспанным, удивленным. Машина? Да, есть. А разве она не стоит внизу под домом? Нет, не под окнами, с той стороны. Странно.

— Жена подтвердит, что вы были дома?

Вот только палец на зеленой кнопке.

— Так ваша жена подтвердит, что вы были дома?

Накрыло чувство вины. Как же мог?!

— Да этот белорус сам… не справился с заносом! Почему в автошколах учат всему, только не этому?! Да он купил права!

— Откуда вы знаете, что он белорус?

— Откуда…

— Так жена подтвердит, что вы были дома?

Нет, только не это. Тащить в семью эту чуму. Мой будущий ребенок — сын убийцы. Моя жена — жена убийцы. Если жить дальше, они не должны знать об этом. Никто не должен. Если б я сам погиб в этой аварии… Чувства. Надо где-то спрятаться и отсидеться. Год, неделю, месяц. Надо ли что-то делать?! Что я делаю, когда не знаю, что делать? Нарезаю круги по МКАД. Или жму на кнопку? Только не сейчас. Мысли мгновенны — звонок дольше, чем бесконечность.

С чего такое начинается? Пара простых фраз на кухне «вопрос — ответ — вопрос. Еще вопрос. И еще». Кривые траектории реплик, и ты загнан в какой-то невидимый пространственный угол. В вершину пирамиды, в ее сужающееся нутро. Дернешься с ответом, и следующая фраза любимой женщины превратит лучи угла в липкую паутину. Плотный захват, горловые спазмы, контрольный укол едкого замечания, и хобот черной паучихи уже качает кровь в черный желудок прямо из твоих артерий. Сердце захлебывается пустотой вен, как моторы давятся морской водой.

— Хватит!

— Нет, не хватит! Титаник тонет из-за тебя!

И теперь только рикошеты стеклянных жал от стены могут разорвать паутину. Вслед за словами, обгоняя слова. В разящих осколках больше смысла — слова ранят сильней битых стекол. Как же напуган творец осколков! И как же больно создателю этих слов! Когда затихает стеклянный звон последнего аргумента, все ясно до рвоты: волки голодны, овцы сдохли! МКАД! Спасение? Или цепь ловушек! Минное поле… Парни, я подорвался. Уходите, бросьте меня здесь… Я жму на клавишу телефона.

Так что все-таки сделал Айсберг, когда в него воткнулось неловкое металлическое корыто? Он ничего не видел, у него нет глаз. Он ничего не слышал, у него нет ушей. И ничего не чувствовал, у него не было сердца. Быть как тот айсберг. Его образом и подобием.

Только не на ту кнопку, которую выбрал. А на ту, что не выбирал.

Оглядываюсь. Позади, в самом начале горизонта, суета и сполохи аварийных мигалок. Вопль!!! Длинный, отчаянный, долгий стон прайда умирающих динозавров. Лапы, когти, кулаки, руки колотят руль. Этого не может, не может быть! Вот только мысли вязнут в реальности. В ясной, остро прочерченной, рационально осмысленной, логически неопровержимой. В той, где ты убил человека. И этого не изменить. Вот бы вернуть бы время бы назад бы… Дать бы шанс законам мироздания подстроиться под меня, под мои желания. Сочинить какого-нибудь нового Эйнштейна, который изогнет пространство так, что все случится в нем по-другому. А потом этот новый мир, новое пространство пошлет мне какой-нибудь особый знак — луч другого, например, зеленого солнца высветит на желтом асфальте МКАД дорожку цвета индиго. По ней ко мне подойдет тот, лежащий бесформенной кучей, и сияющий скажет: «Все ОК. „Титаник“ с Айсбергом разошлись. Все мертвые прибыли в Портленд строго по расписанию». И помашет мне фиолетовой рукой со своей тропы другого, не желтого кирпича.

Не на зеленую я нажал. Не на зеленую, мать ее, мать ее! А на красную! На красную, красную. Красную запретную. На кнопку «отбой». Так лучше, так хорошо. Так правильно. Даже если нехорошо и неправильно. И не твое.


Чудесный, замечательный Новый мир. И всего-то, разогнаться до скорости света. Вот только здесь никакой Эйнштейн не поможет. Даже новый. Даже цвета индиго. А что сделает Новый Я? Не обязательно какого-то странного цвета. Просто другой. Преступник, лжец, трус, убийца. Только не оглядывайся назад. Прошлое само нагонит тебя, если захочет. Живи настоящим. Я вынул батарею из телефона, чтобы не оставлять в пространстве следов. Тронул рычаг скорости, и мигающее прошлое в зеркалах быстро съежилось в обратную перспективу.

Когда наматываешь круги по кольцевой дороге, отчаяние кажется бесконечным. Но если приближаешься к скорости света, даже из очень-очень далекого далека, чувствуешь, как легко слетается с привычных орбит. И по одной и той же, уж точно, дважды не пролетишь. Мою новую орбиту подсказал плакат. До Нового Мира было двадцать семь километров.

Домодедово

Домодедово. Другая точка отсчета. Start up нового измерения. Полеты от проблем и из семейных гнезд в дальний-дальний космос. Дорога из Желтого Кирпича, как ей положено, таки привела меня. Через сонные маковые поля и леса саблезубых тигров к воздушному шару Гудвина. К стаду самолетов, готовых покинуть землю. Землю с маленькой буквы. Где живут люди с маленьких букв. Такие, как я. Да, я плохой человек. Я дрянь, негодяй и совсем нехороший. Но как раз поэтому и свободен. И у меня есть цель. Что еще нужно современному человеку для счастья?! Цель и плохая память! Особенно если цель так проста и незамысловата — свалить!

Липкий холод волнения перед выходом в космос. Рамка досмотра. Если в человеке, совершившем преступление, что-то меняется, видит ли это рамка на входе в аэропорт? А если видит, то что?..

— Выложите все из карманов. — Вот, ключи, телефон… Звенит — это мой ремень. Снять? — Нет. Проходите.

Я следующий.

— Что это у вас? Нет, вот здесь, под сердцем. Признайтесь, что натворили. — Виновен, ваша честь. — Уверены? — Нет, ваша честь. — Проходите.

Табло со списком интересных орбит: Уренгой, Помары, Ужгород. Звукосочетания из детства. Зачем люди покупают билеты в эти города, где, очень может быть, нет никакой жизни. Во всяком случае, на взгляд человека, все детство не покидавшего краевого центра. В каком из этих мест лучше залечь на дно? Заморозить душу, остановить сердце, открыть новую эру, где грехи прошлой перестали существовать. Там бы и провел остаток жизни. Хотя лучше назвать остатком ту жизнь, что оставляешь позади.

— Скажите, девушка, где можно укрыться от неприятностей? — обращаюсь к девушке-кассиру. Она смотрит на меня с улыбкой жены Ноя: «Тоже хочешь в ковчег? Такая тварь, как ты, подойдет нам даже без пары». Но произносит она другое.

— Там, где свободно и неспокойно. — Звучит удивительно толково. И она права, в суете локальных дрязг и переворотов легко затеряться. — Киев?

Да она просто мудрец. Не зря Ной выбрал себе такую.

— Житомир от Киева далеко?

— Житомир-Sur-Mer или Житомир Vulgaris? — усмехается, чувствуя, что пойму ее теплый прикол. Объясняет: — Житомир Нижний или просто Житомир?

Смеюсь с ней в унисон. Ночью в аэропорту можно встретить и не таких персонажей. Я больше о себе, чем о ней.

— Мне тот, что у моря.

— Тогда вам не в Киев. — Прошила монитор взглядом, — аэропорт Поляны. До Нижнего Житомира километров семьдесят.

Киваю.

— Вылет в четыре тридцать.

Прекрасный город. Прекрасный маршрут. Прекрасное время. И только времена чертовы!

Под птичий стрекот принтера билет выползает из небытия чистого листа. Прямоугольник с текстом: Москва — Поляны. И тариф, обозначенный буквой невозвратности.

Еще входя в аэропорт, я уже задумался, не пора ли давать задний ход. Пара шагов, и здравый смысл главы семейства, его спокойствие возьмут свое. Еще пара шагов, и я правильно оценю происшедшее. Найду простое решение, которое все расставит по своим местам. Ты виновен, так прими наказание. Единственный достойный ответ на посланное испытание. Но не прокатило. Жена Ноя нашла мне место, и вот мой билет на ковчег. В один конец. В один конец всех концов. Если я кому-то нужен, если, правда, виновен, остановите меня. Если не выйдет, значит, я чист, прав и неподсуден. Нужно же хоть что-то оставлять на волю случая. Или Бога. Или пусть полиция лучше работает. У них еще три часа до моего бегства.

Билет. Как вбитый в стену гвоздь, позволяет маятнику качаться во все стороны с любой амплитудой. От раскаяния до полного оправдания себя. Три часа на освоение всего спектра терзаний, самоистязаний и самолюбований. Индульгенции на любой вкус. Самый злодейский и извращенный, потому как со стороны все очень уж похоже на обретение святости. Три часа на кресте сомнений. Или все же вернуться домой? Ладонь, губы, занавешенные глаза.

— Жена подтвердит, что вы были дома?

Жена убийцы скажет, что он святой?

Ничтожность собственной личности иногда потрясает. Не в смысле, что ты такой маленький перед огромным Богом и бескрайней Вселенной, а в том, что иногда ведешь себя как подонок, а потом находишь себе оправдание и живешь дальше.

Как на духу! Только чтоб очистить совесть. Житомир — тоже подстава. Я выбрал его не случайно. Так что дело не только в билете. Низость моего побега не украшена диадемой спонтанности. И честно, есть мне только одно оправдание: мой мозг затеял все это помимо обитающего в нем разума. Сам, своими над-, под-, сверх-, гипер- или еще какими-то сознаниями собрал данные, обработал, сопоставил и выдал решение. Даже не поставив нас в известность. Меня и мой разум. Кажется, этот процесс называется осознанием. Уяснением. Уразумением.

Поляны

Я ждал, что меня даже не пустят в самолет. Без багажа, подозрительный. С таким жутким прошлым. А заняв свое место, ждал, что теперь не выпустят. Ожило старое подозрение, что все авиаперевозки — химера. Входишь в эту крашеную сигару в одних декорациях, круг поворачивается, и ты выходишь там же, только декорации совсем другие. А весь полет — просто убогая бессюжетная кинопродукция на экране иллюминатора. Сюжет сочиняю свой. Закрыть глаза… Спальня, приоткрытое окно, мерцание невыключенного телевизора. Намерения меняются следом за интерьером. Вернуться в спальню. Прижаться к обнаженной спящей жене. Дождаться движенья в ответ. Прошептать или не шептать слова извинения. И сожаления. И открыть глаза. Открыть глаза, и девушка в летной форме кротко и коротко скажет: «Пристегнитесь, взлетаем».

В салоне вокруг разные люди. Понимает ли кто-нибудь, что в одном с ними замкнутом пространстве находится преступник? Дышит одним воздухом. А нет ли здесь еще кого-нибудь с таким же тяжким грехом в биографии? Наверняка. Все такие тревожные, озабоченные и целеустремленные, точно как я. Что, если Бог намеренно собрал всех нас в одном месте, чтобы покончить с группой негодяев сразу, замаскировав свою кару под техническую неполадку.

Возле меня сидел мужчина в костюме, с манерами адвоката среднего достатка, низким голосом и абсолютным музыкальным слухом. Весь полет он что-то говорил человеку по другую от него сторону. Вероятно, клиенту. Говорил в той же тональности, в какой работали моторы самолета. Каждое его попадание в резонанс с гулом турбин пугало меня дрожью сиденья и едким холодом изнутри. Даже мелькнула романтическая мысль из детства об искупительной авиакатастрофе и о поздних сожалениях тех, кто утратит меня безвозвратно. Возрастной практицизм тут же подредактировал — загорится двигатель, и мы совершим храбрую посадку на воду. Аплодисменты смелым пилотам, сочувствие мужественным пассажирам. И бонусом — прощение всех грехов.


Самолет сел в аэропорту Поляны ранним утром. Замолчали моторы, раскрылись двери. В самолет не вошли полицейские, не вывели меня из самолета в наручниках, не зачитали мне мои права. Но на таможне меня остановили. Девушка-офицер с косой из-за спины на плечо. С моим паспортом в руках. С глазами настолько зелеными, что они показались мне нарисованными. Поверхности кислотных озер в жерлах потухших вулканов.

— Вам придется вернуться, — тень над зелеными озерами и рябь удивления, когда я встретил ее сообщение ухмылкой повторно приговоренного к высшей мере. На какой-то миг я даже испытал облегчение, наступила хоть какая-то определенность. Конец мукам в переборе маршрутов бегства. Кара, хвала создателю, меня настигла. Но озера привстали и склонились к низкому окну в стеклянной перегородке.

— Вон там, — указала ладонь туда, откуда я только что возник. — Справа, кабинет начальника таможни. Зайдите. Спасибо.

— Нет, — вздохнула начальник. Он оказался женщиной. Усталой, темноволосой, с взглядом потухшим, но привычно проницательным, которым за треть секунды она прошила, пробила, поняла, проанализировала всю мою жизнь с тех времен, когда меня еще не было. Перед ней на столе стояла черного фарфора чашка с черным кофе. Напиток людей честных и однозначных. Мне захотелось спросить у нее, как жить дальше.

— Нет, — повторила она, — по российским паспортам мы уже месяц, как не пускаем. — Повторила с сочувствием, даже с долей вины за безысходность конкретной ситуации и, как мне показалось, за нелепость человеческого существования вообще.

От отчаяния мне захотелось закрыть глаза и оказаться в темном лесу. Окружение высоких сосен, берег бешеной Лены, спички, высокие сапоги, нож, лодка, землянка. И долгий запас патронов. И бесконечность, чтобы отбить кусок территории у местных медведей. Вряд ли полиция кинется меня искать в таежных дебрях Сибири.

— Отправите меня обратно?

Да, произнес я именно это. Но что слышит женщина, когда говорит с мужчиной?! Все что угодно, только не то, что он ей говорит. Разобрав минуту назад мою жизнь на молекулы, она теперь, похоже, синтезировала ее во всех взаимосвязях. Вот сейчас она спросит, какого черта я сюда приехал. Потом наступит тишина, и я захлебнусь в каше слов, мыслей и мотивов, что бурлят в моей глупой, преступной и не выспавшейся башке.

— Никуда не уходите. — Женщина в форме встала и с моим паспортом в руках вышла из кабинета. Дверь захлопнулась с тяжестью казематных ворот. Ее единственный звонок в Москву и… Наручники, экстрадиция и каторга на берегах той же Лены. Не бойтесь, я никуда не уйду. Какой побег, если даже мечты у меня бескрылые!

С возрастом меняется совсем не то, что, как ты думал, должно было измениться. Случаются совсем не те трансформации, которых ждал. То, что казалось непроходимо ничтожным, оказывается крайне трагичным. И вдруг радует то, что было вершиной страданий. К тем, кого жизнь бережет, это чувство приходит ближе к ее концу. К тем, кого бьет и треплет, рано, лет в тридцать.

Долгий брак называют привычкой. Это уже не любовь. Страх перемен. Страх одиночества. Страх разбитого корыта на берегу пустого моря, где отродясь не водилось золотых рыбок. Возразить невозможно. Но если это привычка к искреннему чувству и хорошему сексу, называйте мою любовь к жене как хотите. Я достаю телефон. Уже можно вернуть батарею на место, раз меня все равно нашли. Только что сказать? Что жив. Что люблю. Что так жаль, дорогая. Подробности потом. Когда вернусь. Когда поцелуемся через решетку долбанного тюремного изолятора. И опять из моих трясущихся рук на пол падает батарея.

Когда женщина в форме возвращается, я ползаю по полу в поисках аккумулятора, как Никулин в поисках запонки. Она подойдет, спросит, насколько мне плохо, прижмет мою ладонь к своей груди, поинтересуется, чувствую ли я биение ее сердца. А она? Чувствует, как колотится мое?

— Почему сразу не сказали? — вопрос риторический, только где наручники, где конвой? — Они мне все рассказали. И уже отправили за вами машину.

Киваю с обреченным пониманием, но душа выпевает, здесь что-то не так, вообще не так! То есть не так, как ты боялся, а так, как ты боялся хотеть!

— Мне ждать здесь?

Она удивлена:

— До Нижнего Житомира на машине около часа. Лучше в зале.

Нижний Житомир? Ну да, Житомир-Sur-Mer! Вот и разгадка! Туманные сбывшиеся надежды. Пошло вон, над-под-супер-сознание! Разум вернулся в объятья мозга. Хорошо, что я не успел поставить батарею на место. Вот бы еще белорус оказался все-таки жив. Она кладет в мой паспорт визовый вкладыш с печатью.

— Так чего молчали?

Я не молчал. Я забыл. Я вообще не собирался приезжать сюда. Я даже не знал, что в мире остались дикие места, где аборигены уважают драматургов. Только этого я не говорю. А говорю, что не думал, что меня кто-то здесь ждет. Что до премьеры еще почти неделя. Что хотел просто побродить по городу… Женщина в форме смотрела на меня без понимания, и тогда я сказал, что несу всякую хрень от волнения. Она провела меня мимо кислотных озер в зал ожидания. Жерла вулканов похлопали вслед темными облаками мохнатых ресничек.

Балерина

Я сидел в пустом кафе пустого зала прилетов, удобно подпирал стену и, разглядывая ряды идеально чистых бокалов на потолке, думал о том, как лихо преодолел первый барьер на пути своего бегства от самого себя. Как будто дверь глухой черной камеры, куда я сам себя поместил, чуть приоткрылась. На ее черный пол упала полоска света, и чернота приобрела более светлый оттенок. Мысли вслед за ней раскрасились серой радугой оптимизма. Не поспешил ли я?! Гибель во время аварии не такая уж частая штука. Тот человек на асфальте вполне мог выжить.

Вспомнил, как в плоскости зеркала беспорядочно мелькали его руки. И ноги. Нет, они не были руками-ногами живого. Хотя чудеса случаются. Да, их не бывает, но они случаются. Когда с тобой происходило чудо в последний раз? Чудо рождения. Вот, кажется, и все! А тяжелый исход возможен. Самый тяжелый. И это не будет чудом. А значит, как только я вернусь, наверняка сразу попаду совсем не туда, куда мне хочется. Куда мне так хочется… Какое же чувство заставляет меня сидеть здесь? В аэропорту чужого города? Ждать чужих мне людей? И так уверенно полагаться на благосклонность или на разгильдяйство чужой мне страны?

Люди едут в дальние страны по разным причинам. Я — потому что трус. Потому что надеюсь, что на чужой земле мне простится грех, совершенный на земле родной. А если не простится, то расстояние уменьшит вину, или чувство вины, или чувство, которое не даст мне спокойно заснуть в родной постели. Так может, я и не трус вовсе, а самый обычный подлец? Хочу уйти от наказания, которое заслужил?! Или совсем наоборот — я взвинтил ставки и принял на себя всю ответственность за последствия своего спорного и неоднозначного решения! Тогда я и не подлец вовсе. А кто? В ожидании рождения в голове подходящего топонима я позволил своей личности раздвоиться.

— Молчать, сука! Сопли собрал! Еще хрюкнешь — сожрать заставлю! Завтра в нэте точняк инфу повесят о той аварии. И сразу все просечешь! А до тех пор сиди тихо в этой дыре, где тебя никто не ждал. И на все забей. Будь сложнее, и ничьи щупальца к тебе не потянутся.

Смешно, но эта убогая имитация принятого решения успокоила. Возвела хрупкий мост через растревоженное сознание. Сколько людей уже на этом мосту?! Жена Ноя, стюардесса, зеленые озера со своей начальницей. И даже два государства. В ожидании посланного за мной следующего персонажа я заснул. Мне снились медведи на берегу реки.


Когда я проснулся, зал был полон. Люди туда-сюда. Пытался угадать, кто из них гонец по мою душу, но вдруг голос диктора. Призывающего меня к справочной стойке. Я двинулся медленно, с намерением первым увидеть того, кто меня поджидает, чтобы составить о нем мнение и надеть подходящую маску общения до того, как это сделает он.

Невысокий спортивный мужик, руки в карманах, уверенно прошел мимо меня. Парень в кепке и ключами в руке тоже. Пять шагов до справочной стойки. Когда я почувствовал, что меня пасут. Обернулся. Черная куртка, черные, похожие на берцы, ботинки. Хвост, сотворенный из темных прямых волос, намеренно сдвинут на бок, лежит мимо плеча. Между ботинками и курткой воздушное, чуть ниже колен, широкое белое платье в мелких цветочках. Я бы назвал их лютиками, если б они были желтыми. Но они были синими. Обожаю цветы, названия которых не знаю. Красота без названий чище.

Девчонка. Лет двадцати восьми.

Мы стояли лицо в лицо на шести шагах. Кожа белая, как подсвеченный изнутри мрамор. Черные глаза, оттянутые к краям лица. Взгляд кобры. Она разглядывает мир сразу с двух сторон. Под разными углами. Как акула-молот. С разных точек. Но с одной целью. Она ищет меня. Уже нашла. Она же акула-молот.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 553